Линии и шрамы

— Парень. Мягкий, шелестящий, совершенно новый звук, отличный от того шума, который Майкл сознательно подавил ещё до того, как отключился, водрузив гудящую от боли голову на сложенные одна поверх другой руки. Шёпот. Не открывая глаз, он потягивается. Проснись и пой, соня. «Сколько я спал?». Косится на часы. Час-полтора, не больше. Игнорирует зеркало. Людей за барной стойкой стало на порядок меньше, поэтому бармен совершенно точно обращается к нему. — С пробуждением, парень! Я уж подумал, ты окочуриться тут собрался, — сообщает он, приветственно помахав Майклу рукой. Неудивительно, что он так решил. Вернувшись с улицы, ты буквально рухнул перед ним и больше не шевелился. — Может, такси вызвать или кому-то позвонить, чтоб заехали за тобой? Жене, другу? А то ты явно уже не в кондиции, чтобы самостоятельно добраться домой, — произносит бармен, одаривая Майкла тёплой улыбкой. Музыка в зале стала в разы тише. Меж столиков теперь плывёт какая-то заунывная баллада. «Главное не вслушиваться в её слова». А он славный, бармен этот. Светленький, сладкоголосый... Что он вообще забыл в таком гадюшнике? И отчего вдруг решил завести беседу? Когда напротив сидела Мэделин, бармен опускал глаза и существовал лишь для того, чтобы безмолвно подавать напитки, а теперь, когда остался с Майклом практически один на один, сверкает глазами так, словно он — вовсе не пьяница, коих тот повидал уже бесчисленное количество, а самый настоящий золотой слиток. Майкл, не в силах выдержать на себе его ясный и выжидающий взгляд, фокусируется на бутылке водки, — которую тот, ласково придерживая за горлышко двумя пальцами, в ту же секунду юрко утаскивает под стойку, — и чувствует себя застигнутым врасплох ответчиком на суде. На такси ему не хватит, забрать некому. Даже упиться до смерти ему больше не дозволено: блондинчику, несмотря на благостное обращение, явно взбрендило применить по отношению к нему правило об отказе в обслуживании. Накаченное спиртом бессильное существо без навыков социализации и средств к существованию — так ты отныне себя ощущаешь? Ну, всё не так уж и плохо, пока у него есть… …Кто? Ты же решил распрощаться с ним, зачем пытаться? Майкл чувствует, что от этой мысли у него внезапно заходится сердце. Стук вибрацией отдаётся в горле, едва ли не у самых гланд. Зубы мелко стучат, и он сжимает челюсти, отчего на щеках явно проступают желваки. Конечно решил, да! Но прощание ведь было заочным. Может, стоит поставить Аллена в известность о том, что он вздумал оборвать с ним связь? Так или иначе, всё произошло лишь в его мыслях, формирующихся в его затуманенном мозгу, который отчего-то уверен, что вся дальнейшая жизнь кончена. Так и есть. «Отъебись, ради бога», — приказывает Майкл, не осознавая, что обращается к самому себе, и вяло прочерчивает взятым у бармена из руки затупившимся карандашом на своевременно протянутом им же листке бумаги цифры, которые давно заучил наизусть. — Попросишь Аллена к телефону, — сообщает мрачно. — А «Аллен» — это… — Партнёр. Бармен вскидывает левую бровь. — Партнёр, значит, — задумавшись, хотя на деле не думая вовсе, замечает он. — По работе? — По работе, — повторяет Майкл. — Это допрос? — Спортивный интерес, — парирует бармен, складывая ладони поверх листка. Но убирать не спешит. Бровь его, теперь уже в тандеме с правой, продолжает многозначительно ползти вверх, отчего гладкий и блестящий лоб приобретает строгую морщину. Взгляд пристальный и… заинтересованный? Он явно хочет сказать что-то ещё, но надеется, что Майкл сообразит сам, без наводящих фраз. И он соображает. Ещё как соображает. Бармен почти льнёт к столешнице костлявой грудкой. Его белоснежная хлопковая футболка хранит у воротника пару крохотных бордовых капель — должно быть, неосторожно приложился к бутылке вина в подсобке перед сменой. Теперь, после странного словесного поединка, ему требуется только его номер телефона. Ничей другой. «Чёрт». Но ты ведь польщён, не так ли? «Нисколько», — Майкл почёсывает бровь большим пальцем, стараясь не встречаться с барменом глазами. И почему именно сегодня он так сильно привлекает к себе внимание? — Ты верно подметил, что я уже не в той кондиции… — Будь ты трезвее, у меня было бы больше шансов? Заслышав слова бармена, Майкл дёргает головой и, выдохнув, растягивает губы в подобии улыбки. А он хорош, прямо-таки зубами вцепился. — Послушай… — Запнувшись из-за навязчивой мысли, он умолкает. — Как, ты сказал, тебя зовут? — Я не говорил, — парень издаёт короткий смешок и морщит нос. Так очаровательно, что Майкл даже невольно засматривается. Аллен ведёт себя абсолютно так же, если его смутить. Только морщинок в уголках глаз у него становится побольше. И лицо при этом краснеет, словно он школьник, которого в первый раз в жизни позвали на танцы. Майкл ощущает, что ему пора перестать искать его черты и повадки в случайных незнакомцах. Особенно в таком состоянии. — Найджел. — Послушай, Найджел. Я сейчас — самый последний человек, с которым тебе следовало бы вести разговор… — Ты не сказал «нет». Майкл умолкает на полуслове. Теряет нить. Он снова замечает своё отражение в зеркале. Человек по ту сторону бледен и совершенно на него не похож. Отличная всё-таки водка. — «Нет», по поводу моих шансов, — напоминает Найджел, заметив его замешательство. В голосе скользит странная горечь. — Обычно подобные тебе начинают отнекиваться, искать наиглупейшие оправдания тому, что прочно вцепились глазами в мой зад, прикрываться жёнами, иногда даже проклинать. Но ты… Ты не сделал ничего из этого. Не сказал. Не сделал. Ты улыбнулся ему. Чёрт, да ведь Майкл даже не задумался о том, чтобы ему отказать. И теперь он совершенно не понимает, что испытывает от сложившейся ситуации, когда к нему уже абсолютно недвусмысленно катят яйца. Предательская, грязная мысль о том, что с этим пацанёнком неплохо было бы провести время, дабы спустить пар и перестать наконец думать об Аллене, смело разгуливает на дальних задворках сознания и исчезать не намерена. Куда тебя несёт? — Звенит в голове слабый голос здравого смысла. — Раз уж формально ты больше не капитан, то можно пускаться во все тяжкие и начинать возить молоденьких мальчиков в мотели за городом? Можно раз за разом вспоминать, как Аллен разглядывал твою шею? Давай ещё начнём строить планы, как бы поскорее отвадить его от семьи и затащить в постель. Майкл не находит ответов на вопросы, не знает, чем возразить. Не обнаруживает слов, чтобы ответить Найджелу. Он медленно откидывается на спинку барного стула и молча смотрит на его открытое, объятое светом от софитов беззлобное лицо. Найджел не был ему неприятен, скорее даже наоборот. В меру привлекательный юноша, совсем ещё «зелёный», только-только вступает на путь взросления, экспериментирует, ищет себя. И ничего и никого не боится. Майкл ведь и сам когда-то был таким. Вот только жажду к подобного рода экспериментам он в себе стыдливо изничтожил. Наверное, именно поэтому ему не хочется сейчас оправдываться и насылать проклятья… Ход размышлений прерывает грохот. Кто-то из сидящих в зале раз за разом ударяет кулаком по столу, подчистую стирая доносящуюся из динамиков музыкального автомата расслабляющую мелодию. Майкл оборачивается через плечо и становится невольным свидетелем весьма увлекательной картины: рослый мужчина, занимающий сразу два узких стула, уговаривает горе-провидицу Мэделин сесть рядом. Здоровенная ручища практически комкает её тонкое запястье. — Извини, Найджел, — вскользь бросает Майкл, вставая со стула и вытягивая листок с номером у бармена из-под пальцев. — Нужно знакомой помочь. — Ты не сказал «нет»! — кричит тот ему вслед. Он всё ещё надеется. Майкл взмахивает рукой в воздухе на прощание и погружается в суетящуюся толпу. Вблизи приставший к Мэделин бугай оказывается ещё крупнее, чем ему показалось у стойки. — …нет уж, ты сядешь со мной, дрянь, — приговаривает он, мерзко скалясь и стремясь вывихнуть ей руку. — Ты сделаешь так, как я скажу, и ты больше никуда от меня не денешься! — Эй, — выкрикивает Майкл, подойдя ближе. — Чего тебе от неё нужно? Заслышав его голос, Мэделин тут же задирает голову. Она не выглядит испуганной, скорее — раздражённой, словно из-за Майкла отвлеклась от важного занятия, требующего повышенной концентрации. Лицо её, с тех пор как они с Майклом расстались, стало почти обескровленным, и теперь было едва ли не белее высветленных волос. Всецело поглощённый сочинением угроз бугай не обращает на Майкла ровным счётом никакого внимания, и продолжает насильно тянуть Мэделин на себя. — Я с тобой говорю, ублюдок, — не унимается Майкл. — Какого чёрта ты к ней прицепился? — Не расслышал, чего ты там промямлил… Ты знаешь этого пижончика, а, Клара? — Гундит бугай. — Уже успела обзавестись мальчиком на побегушках? Клара? Значит, имя действительно было ненастоящим. Мэделин — или Клара? — не отзывается. Она продолжает игнорировать любые вопросы и впаивается озлобленным взглядом в удерживающего её мужчину. — Отпусти её, — требует Майкл. Надо же, в любой другой день он придумал бы что-то получше, повитиеватее, с невероятным количеством грубых жаргонизмов. Сегодня же его речевой аппарат атрофировался настолько, что почти сбросился до нуля, до «первой базы», и теперь выходящие изо рта фразочки походят лишь на блеяние трясущегося перед задирами ботана, пусть голос и остаётся столь же жёстким, а интонации — угрожающими. Ладно, язык с мозгом больше не в ладах, но руки ведь слушаются, поэтому… — А если не отпустит, то что? — потягиваясь, гнусавит сидящий слева от бугая юноша. Судя по всему, его верный прихвостень. Он с упоением наблюдает за тем, какую подлость исполняет сосед, смотря при этом только на его сальную физиономию. Майкл даже не заметил его, дремлющего за плотной фигурой лидера тандема; тощий и поджарый, он больше напоминает двухметровую мутировавшую крысу, нежели человека. Оглядев хилого с ног до головы, Майкл презрительно ухмыляется. — А вот что. И поднимает со столика пивную кружку. Содержимое кружки выплёскивается на бугая и хилого. Первый, которому достаётся больше всего, булькает полным пива ртом, попутно выплёвывая его на второго, и трёт зажмуренные веки, пока на их месте не образовываются два смехотворно красных пятна. Освободившись от хватки бугая, Мэделин бросается к Майклу и кричит: — Бежим, сумасшедший! Она рвётся уволочь его от столика. Майкл и подумать не мог, что в стройном девичьем теле может быть столько силы. С места срываться он, впрочем, не собирается, посему легко одёргивает руку, вынуждая её расцепить пальцы. — Мой тебе совет, в таких ситуациях всегда уноси ноги первой, — говорит. Мэделин лишь ошарашенно глазеет на него. — Надо же было тебе всё портить! — Вскрикивает она с явным раздражением в голосе, но уголки губ при этом предательски ползут вверх. Сорвавшиеся с мест и бросившиеся в рассыпную люди вынуждают её отмереть и присоединиться ко всеобщему потоку. Ей по вкусу твоя идиотская отвага. Умрёшь — запомнит героем. — Ты какого хуя творишь, сучёныш? — Вопит продравший глаза тощий. Вскочив со стула и брезгливо отряхнув мокрую куртку, он беспомощно тычет пальцем в сторону Майкла. — Ты… Ты! — Запинается, попутно стирая струйку пива со щеки. — Да я тебе ебало в труху скрошу! — Хочешь сдохнуть за эту шваль? Мы тебе это обеспечим, а потом и к ней вернёмся, ты не переживай, — басит бугай. Майкл замечает выкидной нож, рукоятку которого хиляк во всю наминает в руке. Блестящее лезвие тут же теряется в слипшейся массе мазутно-чёрных кожаных курток взъерепенившихся дебоширов. Оба мужчины жмутся друг к другу плечами и подступают ближе и ближе к Майклу, как два диких и совершенно разных, но неоспоримо смертоносных зверя, готовых наброситься на него и разорвать на куски. Майкл запоздало осознаёт, что зря нарвался. Будучи настолько пьяным, он вряд ли сможет сделать с ними хоть что-то, потому как перед глазами плывут всполохи, а руки трясутся от заставшего врасплох наваждения. С другой стороны, водка наградила его непоколебимым безрассудством и верой в себя, и оттого страха он не испытывает вовсе. Поздно отступать. Да и стоит ли? Вдруг это и есть то, ради которого он выживал все эти годы. Его чёртово предназначение — умереть за честь незнакомой ему девушки, истечь за неё кровью, валясь на полу в весьма сомнительном заведении с дырой в груди или распоротым животом, уж как повезёт. Мысль о скорой смерти канет в лету, как только Майкл видит, как хилый, неистово размахивая ножом, подаётся вперёд. Только он успевает отклониться от первого выпада, как лезвие вновь летит в его сторону и с тонким жужжащим свистом рассекает воздух в дюйме от правого уха. Хилый — молодец, действует без промедлений. Пусть и промахивается, но бьёт резко и свирепо, прямо как истинный король тёмных подворотен. Угоди он хоть раз точно в цель, и Майкл может в миг распрощаться со своим привлекательным лицом, коим так кичился. Так просто перехватить нож у него не получится. Майклу кажется, что рукоятка прочно спаялась с тощими, как ссохшиеся ветки, пальцами хилого. Его рука и нож — единый организм. Одно длинное и неистовое колюще-режущее, маячащее перед глазами, как жало огромной осы. После уворота от очередной разъярённой атаки Майкл выгадывает миг и лихо бьёт хилого по полусогнутому локтю. Проклятье! «Слишком слабо». Вывести руку из строя не удалось, однако и этого было достаточно для того, чтобы нож выскользнул из дёрнувшейся клешни и со звоном укатился, должно быть, к ногам разинувших рты наблюдателей. Майкл отшвыривает хилого в прямиком в груду барных стульев, поваленных другими обитателями зала при попытке бегства. Вымотанный им, тот издаёт горлом булькающий звук и обмякает на металлических каркасах. Майкл победно скалится, но забывает о главаре тщедушной банды, как раз зашедшем ему за спину. Бугай хватает его за плечо, грубо разворачивает к себе и тут же, не давая опомниться, обрушивает на голову шквал размашистых ударов тяжёлыми, усыпанными перстнями кулаками: левый кулак влетает точно в нос, правый — проезжается по скуле. Больно. До звона в ушах, до сраных звёзд из глаз, до слепоты. Майкл оседает на пол, позволяя бугаю и его с трудом выбравшемуся из стульев напарнику нависнуть сверху и вдоволь насладиться его минутной слабостью. Он смотрит на капли крови, натёкшие из разбитого носа, и гортанно смеётся. Смеётся, потому что его действительно забавит всё происходящее. Да и не только происходящее: ему безумно смешно от тех событий, что произошли за два дня, смешно от себя самого, наивного, доверчивого идиота, незнающего, как жить вне войны, да и не имеющего на подобную роскошь никакого права. Бугай запускает руку Майклу в волосы, сжимает их в кулаке и с неистовой силой тянет вверх. Норовя с корнями выдрать пару клоков, он вынуждает его с непрошенным стоном — последним отголоском ликования на грани безумия, — запрокинуть голову. — Хули ржёшь, выродок? — Майкла только сильнее раззадоривает его недовольный бубнёж. — Ёбнулся что ли? Майкл проглатывает рвущие наружу смешки и слегка обнажает зубы, растворяясь в оставшейся от хохота гримасе. Глаза застилает красным пологом; из рассечённой брови, если ничего не предпринять, наверняка со временем натечёт целый водопад. Ресницы склеились, набрались густой влаги, а веки стали свинцовыми. От двух неслабых затрещин у него заложило уши, и теперь каждый вдох оседает в черепной коробке громовым рокотом. Лицо бугая теряет налёт растерянности. — Если я узнаю, что ты хоть пальцем прикоснулся к моей рыжей, — сообщает он, насупившись, — я тебя… Майкл знать не знает никакую «рыжую». Не знает причин, по которым должен коснуться её пальцем или любой другой конечностью. Что он вообще несёт? — Да ты и сам ёбнулся, дружок, — подытоживает он и плюёт бугаю в лицо, за что мгновенно получает по рёбрам от любезно вызвавшегося защитить своего лидера хилого. От охватившей грудную клетку боли Майкл сгибается. Стискивает зубы и, хрипя и изредка сглатывая скапливающуюся во рту слюну, неспешно втягивает воздух саднящим носом. — Блядь, — озлобленно чертыхается бугай, смазывая со щеки розоватую слюну. Чуть погодя, грозит. — Я тебе башку в два счёта снесу. …но обещанного не выполняет. Ждёт, пока Майкл поднимется, чтобы свалить его вновь, но теперь уже на пару с хилым. Они бродят около него, сгорбившегося в три погибели, словно коршуны. Джентельменский, мать его, кодекс. Майкл бы с удовольствием оправдал надежды бугая и его верного прихвостня, но тот остаток сил, на который он полагался, когда отправился в бар, явно не был рассчитан на внезапную стычку, и в итоге иссяк подчистую. Силы были буквально выпиты из него, до последней капли, с тем же упоением и невероятной скоростью, с коими Мэделин хлестала «Кровавую Мэри». Майклу даже кажется, что оба эти события были каким-то образом связанны, но он быстро задвигает это предположение подальше. Звон в ушах становится почти нестерпимым. Он сходит с ума. …что бы Аллен подумал, если бы увидел его вот таким? Он бы переживал? Пытался бы ему помочь? Уже порядком позабытый им образ из видения сопоставился с тем, который Майкл за годы их совместной работы успел досконально отпечатать в памяти. Картинки бесконечно сменяют друг друга, как кадры плёнки. Вот живые и мерцающие глаза-топазы против блёклых угольных очей, глубоко запавших в обтянутые тончайшей кожей костяные впадины. Вот наивная улыбка — которую, отчего-то, так сильно хочется защитить и задержать подольше, — перекрывающая безликий оскал, и раскрасневшиеся щеки, весь цвет которых поглощает землистая, почти восковая кожа. Майкл не допустит, чтобы Аллен выглядел так, как в том чёртовом зеркале. Никогда. Ни за что в жизни. В саднящей, почти онемевшей от боли груди что-то щёлкает, детонирует, точно бомба, разрывается, как ёбаный огромный фейерверк, и в следующую секунду Майкл уже прочно стоит на своих двоих и с размаху бьёт бугая по лицу. Поторопился, не рассчитал. Кулак скользит по мокрой от пива и пота коже. Майкл не останавливается и наносит ещё один удар, одной левой разнося тому нижнюю челюсть. И слышит, нет, чувствует, как кости черепа хрустят под его сбитыми костяшками. Бугая относит назад. Проталкивая пальцы в лопнувшую кожу на подбородке, он едва переставляет сплетающиеся в лодыжках ноги и вертится на месте, подобно бильярдному шару, кружащему у кромки заветной лунки. Но не падает. Чёрт его раздери, не падает. «Крепкий, сука». Из толпы выбегают двое вызвавшихся помочь Майклу мужчин. Один из них что-то кричит, сбивая всех участников потасовки с толку. Майкл пользуется моментом всеобщего забвения. Использует уже отработанный на бугае приём на хилом. Тот подкашивается, как срубленное дерево, и приникает к полу. После настаёт очередь бугая, которого Майкл бьёт коленом в живот. Бугай отправляется прямиком в объятьях одного из добровольцев: высокого, крупного и уже порядком седого мужчины средних лет. Второй доброволец — горластый, юркий, в песочном пальто, — выскакивает перед Майклом как раз тогда, когда худощавый ловкач воссоединяется с ножом, который обнаружил бог весть где. Как только хилый решается перейти в наступление и выносит кулак, отчаянный незнакомец обеими руками обхватывает свой портфель и силится насадить его на лезвие. Он не шибко силен, но тактика действенна: от неожиданности хилый теряет равновесие… но нож не роняет. Кулак его при этом чуть меняет траекторию и сбивает с добровольца шляпу. Прямо перед лицо Майкла оказывается кудрявая макушка храбреца. Какого… — Док?! Хилый, едва не покусившийся на жизни их обоих, решает повторить попытку и вновь заносит нож над головой. Аллен толкает Майкла локтем в грудь. Мгновение, и вот он уже принимает урон на себя. До Майкла доносится его судорожный выдох, а затем — стон. Тихий, болезненный, рваный стон, который, кажется, слышен только ему одному в полнящемся новой волной душераздирающего визга зале. Кажется, он почти вторит этому слабому звуку. Всё происходит быстро. Слишком быстро.