Линии и шрамы

Рассказ Майкла о Мэделин явно не произвёл на Аллена никакого впечатления. Вероятнее всего, он Майкла даже не слушал и, с момента, как они оба перешли в ванную комнату, сознательно игнорировал как его попытки объяснить собственную тягу к — как сам Аллен выразился ещё в коридоре — «беспричинному маханию кулаками», так и возможность взглянуть на произошедшее в баре с другой стороны. В противном — и более естественном для их тандема — случае Аллен давно составил бы целый перечень вопросов для нахождения несостыковок в повествовании, и всё лишь для того, чтобы в конце концов подвергнуть всю историю сомнению и выставить её рассказчика полным и беспросветным дураком. В любой другой день ранее перечисленное звучало бы для Майкла весьма плачевно, но сейчас он и на звание дурака от Аллена был согласен, лишь бы не приходилось вот так напряжённо и абсолютно безынициативно играть с ним в молчанку. Сидя на бортике ванны, Майкл ждёт от склонившегося над ним Аллена хоть какой-то реакции, но тот, резче нужного орудуя над его рассечённой бровью смоченным в воде уголком полотенца, продолжает хранить молчание. Отмывание «фасада» явно заботит его куда сильнее той неведомой чертовщины, что творится за ним. Да погоди, погоди. Обмозговывает он. Сейчас надумает себе чего-нибудь, и ты будешь жалеть, что вообще хотел, чтобы он загово… — Значит, говоришь, ты вырубился, — произносит Аллен, обрывая мысль на полуслове. Видишь? — раззадорено вопит разум, стремясь подтвердить собственную правоту. Майкл, успев удивиться нарушенной тишине, отвечает Аллену лёгким кивком. — Ты вырубился, — повторяет Аллен с той же красноречивой паузой, что и в первый раз, будто бы с лёгкой издёвкой напоминая Майклу о том, как плохо он — по нетрезвости — подбирает слова, — и она просто ушла? Не обчистив при этом карманы? Выходит, что твоя версия со снотворным в стакане трещит по швам. — Выходит, так. Врёшь. Обчистила она тебя. Пачка сигарет ведь куда-то пропала. «Не стану же я признаваться ему, что она у меня была». И про сон ты ему тоже ничего не сказал. Сетуешь на то, что он нечестен по отношению к тебе, а сам поступаешь так же. «Он решит, что я сошёл с ума». А разве это не так? — Ты чокнулся, малый. На периферии зрения Майкл замечает застывший бельмом силуэт устроенной на его плече головы. И заведомо знает, кому она принадлежит, понимает, с кем столкнётся нос к носу, если сможет найти в себе храбрость повернуть голову. Храбрость, которую так бесчестно отобрал склизкий и леденящий душу трепет перед неизведанным, неизвестным, не-яс-ным, такой же, как тот, что одолел его в баре, когда он всматривался в зеркало и таящийся в отражении ужас. Он хочет рассмотреть вторженца, убедиться, что уж в этот раз он точно там и ему не привиделось, но быстро понимает, что незаметно отвести глаза в сторону при охватившей его панике не выйдет никак — сердобольный напарник вовсю стремится протереть в его щеке дыру, и лицезрение излишнего гримасничества явно не добавит ему экстаза от сложившихся обстоятельств, а только прибавит хлопот и… подозрений. — Всё твоё существо сейчас — сплошные хлопоты, — сообщает нечто. — Поэтому расслабься и получай удовольствие. И растворяется. Майкл вздрагивает, когда Аллен, сдавшись, звучно цокает языком и принимается смачивать полотенце в миске с тёплой водой, которую он продолжает послушно держать на коленях. Что-то странное есть в этом разочарованном «цоке», и в том, как он при этом на мгновение прикрыл веки. Что-то такое, чего он не замечал в его повадках раньше. Он научился этому у тебя. Вечное недовольство заразительно. — Что ж, — изрекает Аллен между делом, как бы подытоживая ранее услышанное. Ажиотажа в нём при этом ровно столько, сколько было бы в младенце, которому в честь дня рождения вручили полное собрание томов «Капитала». Для него ничего не случилось. Он никого не видел, не чувствовал ничьего присутствия. А всё потому, что в комнате кроме вас никого нет. Оглянись! Ты точно помешался… Майкл не слушается. Начни он озираться — точно пиши пропало. Аллен закатал рукава рубашки, и теперь Майклу суждено было ненароком цепляться взглядом за его обнажённые предплечья. Отчего-то само присутствие Аллена и его абсолютная, непоколебимая «реальность» во всей этой ночной катавасии успокаивали его. Он долгое время считал Аллена белоручкой, чурающимся любого труда, боящегося применить хоть какую-то физическую силу, кроме той, которая требуется для снятия с книжной полки очередного научного талмуда, и поэтому очень удивился, когда увидел его руки в первый раз. Увидел шрамы, крошечные ожоги и прочие несовершенства уже порядком огрубевшей от времени и не самого кропотливого ухода кожи. Майкл вспоминает, как однажды имел неосторожность спросить у Аллена, каким образом он заполучил эти повреждения, ожидая выудить из него как минимум двадцатиминутный рассказ, потому что на фронте привык ночами выслушивать подобные байки от сослуживцев, но в ответ получил лишь рваное и несколько пренебрежительное «мастерю», и больше этой темы не касался. А ведь очень хотелось. Так сильно, что даже становилось жутко. Он с самого знакомства желал узнать об Аллене как можно больше, но в итоге был вынужден довольствоваться только жалкими подачками в виде крошечных крупиц информации, которыми тот с поразительным «великодушием» решал с ним поделиться. Ничего не поделаешь. Не пытать же его, окаянного, не мучить. Аллена в любом случае нельзя назвать человеком, который бы сам охотно шёл на контакт и предпринимал попытки для поддержания непринуждённой беседы; даже сейчас, когда опасность, казалось бы, миновала, и они остались наедине — он напряжённо молчит. И, мягко прикусывая нижнюю губу, осторожно, словно бы извиняясь перед Майклом за то, что не может подобрать слов, очищает ссадины на его лице. Тусклого света от лампы под потолком явно не хватает на то, чтобы Аллен смог рассмотреть хоть что-то, но он всё пытается… и пытается… и оттого склоняется к Майклу почти вплотную и вертит головой, походя на назойливую муху. Стекла очков запотевают, должно быть, из-за жара, идущего от его порозовевших щёк. Или же от их с Майклом смешивающегося дыхания. В ванной, несмотря на приоткрытое окошко и тянущийся с улицы морозный воздух, стоит молочное марево. Миска c водой исходит клубами пара. Оттого, что лицо Аллена маячит перед его собственным и, точно сокрытое в водяном столпе, то расщепляется, то сходится вновь, Майкл начинает чувствовать лёгкую тошноту и прикрывает глаза, игнорируя сухие позывы. Полотенце обжигает, плавит кожу в местах, где кровь и сочащая из ран сукровица уже образовали твёрдую корку. Аллен явно взволнован — ты же сам в этом виноват, сам его растормошил, там, в гостиной, — потому как руки его временами заметно подрагивают. Майкл начинает волноваться о том, не заедет ли он с размаху пальцем ему прямо в глаз, чем увенчает все полученные за сегодня травмы. В беспамятстве Аллен отбрасывает полотенце — которому из-за количества впитавшейся в махру крови дорога теперь только в химчистку, — и промахивается мимо миски. Майкл вслепую ловит многострадальную тряпицу и вопрошает, желая подтвердить догадку: — Чего нервный такой? Аллен, поначалу очень удивлённый произошедшим, застывает. Будто вспомнил, что Майкл — живой человек, а не сделанный из резины манекен, предназначенный для обучения азам первой помощи. — У тебя на брови здоровенный рубец останется, если не зашить, — Испуг почти тает. Ты знаешь, что это не основная причина того, что его так колотит. — Дак пластырем сожми, делов-то. — Я пытался, — сокрушенно сообщает Аллен. — Слабо стягивает. Да даже если и стянет, то ненадолго, судя по тому, как часто ты ими… — Пару секунд он быстро двигает бровями, стараясь изобразить его мимику. Забавный, зараза. — Первое время будет сильно кровить и само не зарастёт. Да и инфекцию занести можно. — Невелико горе, — отвечает Майкл, усмехнувшись, и демонстрирует левую, расчерченную надвое бледной полосой щеку. — Сильно беречь тут уже нечего. — Ошибаешься, — бурчит Аллен, выхватывая у него полотенце и той же рукой цепляя миску. Майкл хочет поинтересоваться, в чём именно он «ошибается», но не успевает — Аллен снова придаёт лицу отсутствующий вид, ежесекундно блокируя любые попытки воззвать к ответу, и отходит к раковине, чтобы сменить воду. Его отражение в ставшем почти матовым от пара зеркале становится расплывчатым, неясным, но то, что его расстроенная «маска» всё не сходит, видно наверняка. Аллен выглядит так, будто его терзает неутихающая боль, но видимых повреждений на нём нет, с ног он не валится, посему Майклу думается, что недомогание несёт скорее душевный характер, нежели физический. Кажись я знаю, в чём его проблема. Он всё ещё думает о твоих словах. Думает, что он обуза. Мысль озаряет Майкла как раз в тот момент, когда Аллен, расправившись с делами, возвращается. И вздыхает. Да, да, это оно. Оно — самое настоящее ни-че-го. Вон, в глазах синих плещется. Ничего не попишешь, оно действительно там, в его глазах. Всепоглощающее «ничего». Майкл хочет сделать так, чтобы его там больше никогда не было. Он хочет прикоснуться к Аллену. Успокоить. Тронуть его лоб, подцепить чёртов упругий «супермэнский» завиток волос и намотать на палец, поиграть с ним, ощутить на коже. Собрать и бережно увести остальные пряди, высохшие кучным пушистым облаком, за порозовевшее ухо, и снять капельку воды, что осела на брови. Ты не привык извиняться перед ним. «Он тоже не привык». Не привык извиняться в целом. «Не думаю, что только я один страдаю от неспособности принять собственную вину». Разумеется, ты не один. Вы всегда выясняете, кто прав, а кто виноват, и продолжительности вашего бараньего противостояния на крохотном брёвнышке здравого смысла можно только позавидовать, но сейчас ты оступился сильнее, чем когда-либо до этого. И он поник. «Я всего лишь озвучил правду». Правду, которую он и так знал, и в твоём подтверждении не нуждался. Мало того, именно его он и боялся больше всего. «Чепуха, он не стал бы воспринимать мои слова всерьёз». Заблуждаешься. Он ведь ловит каждое твоё слово, дурень. Ловит и в подкорку закладывает. Он верит тебе, в тебя, беспрекословно, и готов вникнуть даже в ту в чепуху, которую ты боишься озвучить. Он остаётся рядом после того, как ты смешал его хер знает с чем. Он унижался перед генералами, чтобы тебя не загребли. Он бросился на нож, чтобы тебя защитить, и не преминет воспользоваться возможностью пожертвовать собой снова, даже быстрее, чем ты вообще сообразишь, что происходит. И ты знаешь это. Знаешь ясно, как день. И даже сейчас он тут, с тобой, хотя в мыслях уже находится дома, с Мими, а после, будучи с ней, будет беспокоиться о том, как ты здесь в одиночку справляешься. Ему очень хочется быть в двух местах одновременно. Потому что он не понимает, что должен чувствовать, чем может помочь, и бродит между ней и тобой, как неприкаянный, до конца не осознавая величину того урона, которую Сьюзи нанесла вам, но безусловно страшась её, и медленно свыкаясь с тем фактом, что теперь со всей оставленной ею болью придётся разбираться только ему одному. Ведь у вас обоих была она, а у него — никого кроме вас. Острая боль прошивает верхнюю губу, и Майкл, спохватившись, дёргается и со свистом втягивает воздух. От его резкого движения Аллен сразу же одёргивает руки, дабы случайно ничего не задеть, и щурится. Навредить он всё-таки боится, надо же… — Хватит тебе дёргаться, — требует полушёпотом, снова склоняясь и хозяйничая смоченной в хлоргексидине ватой у Майкла под носом. — А ты осторожнее будь, тогда и я дёргаться не стану. Шероховатые от застарелых шрамов пальцы ложатся на подбородок, и Майкл тут же затихает, бегло оглядывая их обладателя. Вернёмся к нашим баранам… «Не вернёмся, хватит». Он желает быть здесь и сейчас. Разум, к удивлению, послушно затихает. — Терпи, терпи, не маленький уже, — бормочет Аллен, прислоняя пластырь к ране на спинке его носа и бережно разглаживая края. — Хорошо, что те двое ничего тебе не сломали. — Действительно, от души им за это спасибо, — слабо качнув головой, усмехается Майкл. Вскинув брови, Аллен несколько раз передразнивает его кивок и с натянутой ухмылкой изрекает: — Со мной паясничать ты всегда горазд, а в баре без кулаков обойтись… — Не начинай. — И не собирался, — обиженно. — Просто… Драка эта из головы не выходит. Не обольщайся. Твою тираду он тоже вскоре припомнит. Если ты, как воспитанный мальчик, не сделаешь это первее… — Уверен, — произносит Майкл, стараясь заглушить тревогу, — что наблюдать за балаганом было весьма забавно, учитывая то, как лихо я пропускал удары… Аллен заметно напрягается и нервно шарит руками по пристроенному сбоку табурету, отодвигая склянки и бинты на безопасное расстояние. Безопасное… для кого? Он борется с желанием швырнуть что-нибудь из этого в твоё самодовольное лицо? — Забавно не было ничуть! — Глаза его наполняются странным сверканием; «ничего» отступает. — Я испугался. Решил, что ещё чуть-чуть, и они тебя убьют. — …и поэтому ты побежал… — Ноги сами понесли. — …и закричал, как бешеный. — Нужно было как-то привлечь их внимание! Последнее Аллен выпаливает в сердцах и, явно не зная, куда себя деть, мостится на бортик ванны справа от Майкла. Сняв очки и накрыв веки ладонью, он тут же затихает, но не перестаёт беспокойно сопеть. А ты хочешь узнать, как и когда оно возникло? Как появилось это самое пресловутое «ничего».Оно появилось в день, когда он узнал о ней. Когда нашёл ту злосчастную помаду под диваном. «Ну уж нет…» Ну уж да. Всё ты правильно думаешь. Он ревновал. Тебя. Стоял посередь гостиной, пялился на находку и старался побороть это мерзкое, чужеродное для него чувство. А после, когда — не очень — тайное стало явным, лимит спокойствия, из последних сил державший твоего звездочёта в ладах с самим собой, — маленький и хрупкий сосуд, доверху наполненный знаменующими твои проёбы песчинками, которые ты лично с гордостью туда подсыпал, — лопнул, треснул, разошёлся по швам — зови, как хочешь, — и заставил его, хмельного, с пустой от дыма головой, глупо пялиться на тебя в полнейшем, беспробудном смятении, пока ты бахвалился, что вы со Сьюзи и в самом деле встречаетесь. И всё это произошло, когда вы вечер напролёт при свете единственного фонаря в два рта глушили бурбон с одной бутылки, как ёбаные молочные братья. — Со Сьюзи? — переспросил Аллен. Растягивая звуки так, будто желал отсрочить осознание не самой приятной новости. Будто ждал, что ты прервёшь его и исправишь имя. Скажешь, что речь шла о ком-то другом. Со Сьюзи. Со «Сьюзи» Сьюзи. Ты видел это «ничего» в его глазах. Ты осознавал, почему оно там. Но не придал значения. Майкл качает головой. Хочет ударить себя, но вспоминает, что Аллен слишком много времени убил на то, чтобы привести его лицо в относительный порядок. Это было бы просто кощунством с его стороны. «Бред собачий, с чего бы ему ревновать…» Ему срочно нужно что-то сказать, как-то вернуть себя к жизни. Голова раскалывается от переизбытка навязчивых мыслей. — Жаль твой портфель. Неплохая попытка, идиот. — Переживу, — отзывается Аллен глухо. — А он — нет. Аллен подпирает щёку кулаком и закатывает глаза. Опять. Затем — улыбается и снисходительно покачивает головой. Майклу нравится, как он реагирует на его — часто не самые светлые и забавные — шутки: обычно он всеми силами старается держать лицо непроницаемым, да только уголки его плотно сжатых губ предательски ползут вверх, непременно разоблачая притворное равнодушие. Майкл знает, что что-то подобное происходит и с ним всякий раз, когда Аллен пытается отвесить остроумный комментарий, но всячески старается списать это на элемент неожиданности, а не на то, что считает его наивные фразы совершенно очаровательными. Пора было признать — Майкл очарован не только фразами. Он очарован самим Алленом, целиком и полностью. — Спасибо, — произносит он почти неосознанно. — За то, что спас меня. Аллен не отвечает, по-прежнему мягко улыбаясь. — И я имею в виду не только сегодняшний раз, — добавляет тише, и замечает, что тот заинтересованно вглядывается в его лицо. Он выглядит странно без очков. Кажется каким-то… слишком уж уязвлённым. Майкл ловит себя на том, что не замечал, что кажущиеся темными радужки его глаз были увиты бледно-голубыми прожилками, заставлявшими их светиться изнутри. У тебя сотрясение, однозначно. Переведи тему, потому что ты и сам сейчас очень странный. Озадаченный, растерянный. «Я-лучше-когда-ты-рядом»-растерянный. И вот-вот ляпнешь что-то ещё, что-то подобное. Что-то из твоего личного цитатника наиглупейших фраз, которые ни при каких условиях нельзя говорить человеку, которого ты слепо считаешь своим другом. — Не совсем уверен, что понимаю, о чем ты говоришь, — бормочет Аллен, словно вынуждая его ляпнуть это самое «подобное». Улыбка при этом с каждой секундой становится чуть более виноватой, будто бы он действительно не расслышал сказанного им, хотя расстояния между ними — кот наплакал. Майкл и сам мало понимает, о чём говорит, поэтому не смеет продолжить, хотя слова так и рвутся наружу, настолько, что даже горло начинает саднить. Молча, с напрочь сбившимся, но неслышным для Аллена дыханием, он продолжает смотреть на него, не в силах отвернуться. Багровая отметина на скуле и крошечная бусинка скопившейся под ней крови сведут его в могилу. — Похоже, тот крупный всё же сильно тебя приложил, — предполагает Аллен, поднеся очки к лицу и собираясь надвинуть их на нос. — Ты словно куда-то… пропадаешь, время от времени. Ох, так это заметно? Майкл отводит его руку своей и тянется к оцарапанной скуле. Одному только Богу известно, зачем он это делает. — А у тебя кровь запеклась, вот тут, — говорит он и кружит большим пальцем в воздухе над кожей, боясь коснуться. — Тут, — повторяет нелепо. Шёпотом, словно делится секретом. И, не шевелясь, ждёт, пока тот, ведомый только собственной волей и нуждой в чужой ласке, прильнёт щекой к его ладони. Аллен слегка сводит брови. Смотрит глаза в глаза, и те светятся, мать их, определённо светятся. Так смотрят, когда хотят поцеловать. Так прикрывают веки точно перед зачином, перед самым действом. Так краснеют, когда голову полнят мысли о том, что может произойти после. — Я займусь, — говорит Аллен, отстраняясь. Теряет звуки. Прочищает горло. — Царапина. Я займусь ей. Сам. Отпусти его. Отпусти. Не трогай. — Хорошо, — отзывается Майкл, опуская руку. Голос разума звучит очень слабо, но всё ещё достаточно твёрдо. Что же ты делаешь?