Линии и шрамы

Ничего. Ничего. — Ничего, — шепчет Майкл, точно обезумевший. Он не может пошевелиться, у него нет времени, чтобы оттащить Аллена. Что? Что «ничего»? Как «ничего»? Заискивающе интересуется голос. ВСЁ! Сам ведь уже думаешь о том, как будешь его, родненького, выхаживать? Сидеть у койки в лазарете, кормить с ложечки, слой пыли сдувать и украдкой держать за хладную длань, пока медсестрички будут вошкаться с его кислородной маской и другими примочками для поддержания жизнедеятельности, о существовании которых ты сейчас даже не хочешь вспоминать… Только б он выжил. «А если не выживет?» Умрёшь следом, на рассвете. Хилый беспомощно дрыгается, точно зверёк, увязший лапой в луже дёгтя, и Аллен отшатывается. Нож, должно быть, по рукоятку утопает где-то в его грудной клетке, потому как рука хилого всё глубже ныряет под взметнувшиеся полы пальто, точно в пустоту, в молоко, и теряется… Теряется… Теряется… Майклу хочется протянуть руки. Хочется царапать, раздирать несчастное песочное пальто до тех пор, пока он не вцепится в ткань намертво, пока не выдерет Аллена их костлявых лап смерти, да только тело, истратившее последние крупицы силового ресурса, предательски цепенеет. Перед глазами уже формируются сотни исходов, а разум подбрасывает действия, которые ему предстоит совершить, как только время возобновит ход. На спину не клади, не то он кровью захлебнётся. «Ясно». Нож не вынимай, не кантуй, рана расползётся. «Понял». Бармен что-то тараторит в телефонную трубку, вытянутую из-под барной стойки. Вызывает полицию. Ему не нужны проблемы, так что раз уж трубит о случившемся фараонам, значит и в скорую наберёт. Если уж потасовка и украсит репутацию этого и без того мрачного местечка, то жертвы в ней — никогда. Несколько женщин в толпе начинают выть «помогите! помогите! помогите!», и все их мольбы для Майкла сливаются в один протяжный хоровой рёв. Но что ещё ты видишь? И ведь правда, он действительно видит ещё кое-что. Видит, как Аллен поднимает голову. Видит красующуюся на его тонких губах самодовольную улыбку. Ох, как же он доволен собой, чёртов Супермен с дурацкой кудрей посреди нахмуренного лба. Становится ясно, что нож всё-таки впился в спинку его излюбленного, набитого невесть чем жёлтого портфеля, который он чудом успел вытянуть перед собой, дабы закрыть грудь и живот. Крепче ухватившись за бока портфеля трясущимися под чужим натиском руками, Аллен с силой отшвыривает его к стойке, не позволив хилому вытащить нож. Найджел едва успевает увернуться от летящего в его сторону портфеля и юркает вниз, пока тот с глухим стуком ударяется об зеркало и отскакивает, не задев ни одной полки с выстроенными в строгие ряды бутылками с горячительными напитками. Провод от телефона подпрыгивает в воздухе и шлёпается прямо на взъерошенную макушку перепуганного бармена. Завидев плачевные результаты своих трудов, Аллен резко выдыхает. Победоносная ухмылка теряется в доводящем до липкой дрожи смятении. Не рассчитал, думает, хорошо, что хоть не разбил ничего. Виноватое троекратное «прости» звучит едва ли не тише, чем шелест рубашки, воротник которой он смущённо оттягивает подальше от шеи. Перепуган не меньше твоего, вон, даже кадык ходуном ходит. Обезоруженный противник с диким криком бросается за портфелем, не желая расставаться с «игрушкой», но, опомнившись на полпути, замирает, и с резким цокотом каблуков сводит ступни. И красными, с полопавшимися от напряжения капиллярами, глазами таращится на Аллена. Аллен стойко переносит пристальное внимание хиляка и, не моргая, отвечает столь же враждебным взглядом. Хватай его, что стоишь?! Тащи прочь! Майкл выкидывает руку вперёд, тянется к Аллену и хватает за рукав — резче, жёстче, чем следовало бы; ногти впиваются в мягкое плечо, — и медленно заводит его за спину. Отпускает, напоследок легко оттолкнув, чтобы он отступил ближе к столпившимся у стены людям и угодил в самую гурьбу. «Хватит, погеройствовал», возмущается мысленно, провожая глазами его бледную физиономию. Аллен, ещё не успев оправиться от «смертельных» гляделок с хилым, награждает озлобленным укором и Майкла тоже, но послушно делает шаг назад. Толпа принимает его как родненького. И смотреть на то, как он становится её неотъемлемой частью, отчего-то становится очень больно. Наверное, всё потому, что вон та перепуганная женщина позволила себе беспардонно обвить его руками, в беспамятстве приняв за надёжный живой щит. Не реагируй на эту глупость, не смотри так жалобно. Её можно понять: перед лицом страха люди порой забывают, что являются друг другу чужими. Майкл с трудом заставляет себя отвернуться. Бугай напоминает о себе; успев вырубить — локтем в нос, несложный, но действенный приём, если забыть зафиксировать руки, никто не застрахован, тем страдальцем вполне мог быть и ты — сдерживающего его мужчину, он направляется к хилому. Майкл готовится отразить удары обоих, но тут подоспевает… Мэделин?! Выскочив невесть откуда, она бесстрашно преграждает бугаю путь и с размаху лупит его тяжёлой жестяной вазой с цветами. Вокруг раздаётся приглушённое оханье. Главарь, обескураженный столь неожиданным поворотом событий, падает навзничь и обсыпает Мэделин всё новыми и новыми оскорблениями, прижимая ладони к разбитому носу. Ух и хлещет же из него... «Какой же силы был этот удар?» Судя по тому, в какое месиво превратилось так усердно стискиваемое бугаём лицо, парочкой лопнувших сосудов явно не обошлось. Мэделин, явно решив, что опасность миновала, бросает вазу в сторону, и та — по счастливому совпадению — летит прямо в сторону хилого, который тут же оскальзывается на пролитой воде и осыпавшихся цветочных бутонах. Рухнув на пол, от тоже принимается созерцать стоящую подле него девушку, но чем дольше он на неё смотрит, тем сильнее его костистое лицо зеленеет и искажается от ужаса. Хилый широко разевает пасть, подобно готовящемуся отстаивать территорию аллигатору, и принимается истошно кричать. Голос даже близко не походит на человеческий. На секунду Майкла даже поражает крохотное чувство жалости к раскинувшемуся на полу вопящему безумцу. А что, если он видит то же самое, что он видел в зеркале? Что, если видение не было сном? И она действительно… монстр? Неведомое всесильное существо, способное внушать галлюцинации и тем самым сводить людей с ума, за которое он, по собственной дурости, заступился? Нет. Он так же беспробудно пьян, словил белочку. Ничто не ново под луной, особенно сегодня. Посмотри на неё. И какой из этой куколки может быть монстр? Образ Сьюзи приходится как нельзя кстати. «Самый смертоносный». Хилый срывается с места и несётся на Мэделин как раз в тот момент, когда Майкл поворачивается к ней лицом. Словно ощутив на себе его взгляд, Мэделин тоже поднимает голову и смотрит на него через плечо, будто бы и не подозревая о надвигающейся опасности. Майкл соскакивает с места, минует Мэделин и врезается в хилого на всех парах, тараня его головой в грудь. Пригвоздив противника к полу и уперевшись коленом в его сдавленное солнечное сплетение, он впечатывает кулак ему в лицо. С такой злостью и рвением, что стиснутые пальцы от столкновения со скулой паршивца даже начинает ломить. Приятно. Чертовски. Но что такое? Ты ведь буквально только что его жалел… — К чёрту жалость, — цедит Майкл сквозь зубы. Вот это уже другое дело. Молодец. — Заткнись. Ты говоришь вслух. Но хилый не слышит его бессмысленных пререканий. Он только скулит и захлёбывается в рыданиях, извиваясь под ним, точно в задницу ужаленный. Майкл быстро оглядывает стремительно оживляющуюся толпу, желая удостовериться, что никто не находится достаточно близко, чтобы задокументировать его тихое помешательство. Даже Мэделин, буквально стоящая в паре шагов от него, не придаёт его жалким попыткам утихомирить собственное сознание никакого значения и только равнодушно смотрит на искривлённое от ужаса лицо хиляка. Что-то в её внешности явно изменилось. Майкл даже смог смотреть на неё дольше, чем раньше, без страха быть с головой опрокинутым в чан ностальгической меланхолии и тоски по лицу, которое он желал навсегда стереть из памяти. — Я думал, — стенает хиляк, явно обращаясь к Мэделин, — что давно свёл тебя в могилу, поганая ты тварь! Свести в могилу подружку своего главаря? Да что за чертовщина между ними происходит? Майкл не даёт хилому закончить. Зажав тому рот ладонью и заставив подставить вторую, ещё целую скулу, он задирает над головой кулак… — Спокойней, Майк! Аллен. — Тихо, тихо, — приговаривает Аллен почти нежно. Ты спокоен. Так и есть. Майкл предельно спокоен. Даже несмотря на трясущиеся конечности и полное отсутствие контроля над ситуацией, он спокоен и желает лишь одного: чтоб на чёртову харю хилого наложили грубые швы, и получившиеся шрамы ближайшие пару лет напоминали ублюдку о том, что покушаться на жизнь беззащитных девушек — себе дороже. Беззащитных девушек и?.. «…и только их», противится Майкл, а сам краем уха улавливает звук мягких, но несколько тяжеловесных, как у большой кошки, шагов. Аллен останавливается позади, готовый в любой момент пресечь его старания угодить за решётку путём нанесения хилому тяжких телесных. Запоздало прибывает вызванная барменом охрана; двое широкоплечих мужчин торопливо опускаются на колени перед ослабевшим от кровопотери бугаём и заламывают ему руки. Когда они поднимают глаза на Мэделин, лица их горят от изумления и… испуга. — Ведьма! — Кряхтит хилый. Майкл, вспомнив о существовании второй половинки потерпевшего поражение бугая, с влажным хлопком шлёпает его, дрожащего, по испачканной в крови впалой щеке. — Слушай сюда и заруби себе на носу. Не вздумай соваться в этот или в какой-либо другой бар поблизости, иначе я найду тебя и превеликим удовольствием довершу начатое. И передай своему дражайшему напарнику, что, если вы оба ещё хоть раз с недобрыми намерениями посмотрите на какую-то женщину и, не дай бог, задумаете что-то с ней сделать, я узнаю об этом. Узнаю, разыщу вас обоих и сотру в порошок. Я ясно выражаюсь? — Ясно! — Выкрикивает хилый, походя на загнанного в угол салагу. — Прекрасно, — выдыхает Майкл, поднимаясь на ноги и позволяя одному из охранников сменить его. — В порядке? — спрашивает Аллен, как только они оба оказываются наравне. Майкл кивает… и не верит глазам. У Аллена на скуле царапина, точно на том же месте, где пару месяцев назад зиял оставленный им синяк. А от Мэделин в зале уже и след простыл.

***

Офицеры полиции ни с кем из участников потасовки не церемонились: сразу погрузили Майкла и неразлучную парочку дебоширов в машины и отвезли в ближайший участок. И пока Майкл сидел в камере прямо у шерифа перед носом, точно усмирённый цепной пёс, Аллен, приехавший следом, выступал для него названным адвокатом. Парочка стоящих поодаль от камеры щеголеватых офицеров даже успевает прозвать их обоих Эбботом и Костелло. Язвительные улыбки не сходили с их лиц до тех пор, пока их высший чин, допытывавшийся до Аллена, не вытянулся по стойке «смирно» и не вжал телефонную трубку прямо в ушную раковину, страшась упустить хотя бы слово от шибко недовольного генерала. — У тебя документы с собой? Майкл поднимает голову и встречается с Алленом взглядом. С его встревоженным и одновременно очень недовольным, пронзающим до костей взглядом. «И как ему удаётся сквозь эти безумно синие глаза транслировать сразу несколько абсолютно несочетаемых между собой эмоций?» Смотрите-ка, настолько спился, что уже на мужика другого засматривается, анализирует, раздумывает, прикидывает, что у него там, в голове... После бара лицо Аллена практически не изменилось; оно стало маской, которая свидетельствовала только о полном, беспросветном разочаровании. Он и сам разочарован в нём не меньше, но другого от него ждать не приходится; слишком уж сильно Аллен любит выставлять его на посмешище перед генералами и выставлять подобные поступки за жесты доброй воли. Но раньше Аллен никогда не позволял себе так на него не смотреть, и оттого собственная злость кажется Майклу чем-то противоестественным. Он спешит опустить глаза, зрительно привязаться к чему-то неодушевлённому. К чему-то, что не намерено так кричаще взывать к совести. Одежда Аллена истрепалась не меньше, чем его собственная, но она хотя бы не была измазана в крови. Целёхонек он. Только царапина на щеке не даёт Майклу покоя, и он возвращается к ней. Тревожно, исподлобья, таращится на крошечное несовершенство. Ему хочется потянуться к порезу через решётку, провести по нему. Запечатать, смыть, исцелить… — Капитан, — зовёт Аллен негромко. — Документы. «Его рука так близко». Очень, очень близко. — В машине, — бормочет Майкл столь же тихо, усиленно борясь с желанием притереться к костяшкам пальцев. Прогнивший насквозь идиот… О чём он только думает? — В бардачке. Зачем? Мне грозит срок? — Нет, им просто необходимо убедиться, что ты это ты. — Ты и сам в этом не шибко уверен. — Генеральского звонка, похоже, недостаточно. — Аллен говорит холодно, беспристрастно, точно начитывает рапорт. Майклу даже начинает казаться, что тот жалеет, что «вписался» за него. Ох, он и правда в ярости. — Но тебе действительно чуть не вручили условное за превышение самообороны. В конце концов, крупному ты почти сломал челюсть. — Не вазой единой, значит… — Тебя спасло только то, что он тебе… — Так не бывает, — встревает Майкл. — Что, прости? Что? — «Почти». Невозможно «почти» сломать челюсть. Можно либо сломать её, либо не сломать. Нет никакого промежуточного состояния. Что ты только что сказал?.. Черт возьми, подумать только, да ты же совсем свихнулся, малый! Аллен внимательно выслушивает замечание, затем коротко выдыхает и опирается на решётку спиной, как раз рядом с тем местом, к которому Майкл прирос всем телом. Губы дрожат в едва сдерживаемой усмешке, глаза за линзами очков светятся. Майкл и без голосов в голове знает, что сморозил полную глупость, однако на душе его становится гораздо легче от осознания, что Аллен из последних сил старается не засмеяться в полном супящих брови копов полицейском участке, в который их загребли из-за едва не свершившегося акта поножовщины. — В такие моменты я вспоминаю, что ты ещё очень молод, — шепчет Аллен насмешливо. — А я вспоминаю, что ты как раз в том возрасте, чтобы иногда по-старчески брюзжать, — вторит Майкл. Аллен наклоняет голову, недолго смотрит ему в глаза, сочувственно, как бы подразумевая «ты действительно думаешь, что этим сможешь меня задеть?», и мягко улыбается. Бушующие в нём эмоции всё же находят выход. Ты любишь эту улыбку. Очень сильно. Именно её тебе сегодня так не хватало. Майкл медленно и бесшумно скользит пальцами левой руки по металлическому пруту — вниз, к промежутку, где плечи Аллена приникают больше всего, — и задерживает их, чуть разведённые, у твида пиджака. Надо же. Почти-прикосновение. Значит, что-то в этом всё-таки есть… — В любом случае, прожевать стейк здоровяк в ближайшее время точно будет не в силах, — подмечает Аллен, каменея лицом и возвращаясь к прежнему равнодушию. — Я схожу за документами, никуда не уходи, — просит нарочито серьёзным голосом, и тут же, накидывая пальто, направляется к выходу, даже не удосужившись дождаться реакции на свою абсурдную шутку. Майкл едва сдерживает смешок и пьяно щерится окровавленным ртом с изорванными в клочья губами. Заметивший его смертоносную улыбку совсем молодой помощник шерифа с белым вытянутым лицом начинает растерянно шарить руками по бумагам, желая обнаружить среди них хоть малейшую толику успокоения и безопасности. Не снискав успеха, он вновь принимается поглядывать на Майкла с нескрываемым интересом. Вот только ему нет до него никакого дела. Майкл насилу втягивает носом кисловатый запах ржавого металла, стискивает губы в тонкую полосу и прислоняется взмокшим лбом к прутьям решётки в том месте, где раньше были пальцы Аллена. К прутьям, согретым теплом его руки.

***

Когда Майкла отпускают, на улице уже царит «минусовая». С застланного рваными тёмными облаками бордового неба неспешно срывается мелкий дождь. Майкл перекидывает руку Аллену через плечи и чувствует, как тот, прижавшись плотнее, чем следовало бы, зябко поёживается у него под боком. Они несколько раз останавливаются на ступеньках, дабы начать шагать с одной ноги и хоть как-то скоординировать движения с целью не набить друг другу лишних тумаков поверх тех, которые, в случае Майкла, уже имеются. Пользуясь тем, что Аллен всецело сосредоточен на том, чтобы не допустить падения на покрытый тонким слоем льда тротуар, Майкл склоняет к нему голову и заворожённо наблюдает, как капли оседают на полях шляпы, падают на нос и щеки, теряются в серебряной щетине. Парочка даже задевает очки, расчертив стёкла прерывистыми косыми линиями. Майкл вполне может передвигаться самостоятельно, вот только Аллен отчего-то так не считает, и буквально тащит его на себе до самой машины. Затем, придерживая под руку, точно дамочку, усаживает на заднее сидение, а сам садится за руль. Он проделывает всё так ловко и быстро, что Майклу начинает казаться, что в участке всё прошло не так гладко, как ему показалось, и им вскоре предстоит скрыться от вооружённой погони. — Скажи мне, там, в баре, хоть на минутку, хоть на одно чёртово мгновение, ты задумался, какого хера творишь? — Тараторит Аллен, заводя двигатель. Надо же, и зачем он терпел до этого момента? Зачем сдерживался, ведь мог прополоскать тебя ещё в участке, перед жаждущей скандала аудиторией? Или решил, что того унижения, которое тебе принёс донос генералу, на первое время будет достаточно? Что ж! ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ! Отвечать Аллену Майкл не спешит. Проигнорировав и его, и назойливый голос в голове, он откидывается на спинку сидения, желая устроиться поудобнее перед началом сольного концерта обосновавшейся за рулём разгневанной звезды, и смиренно впитывает адресованные в его сторону возмущения, практически не задумываясь об их смысловой нагрузке. «Острая» лексика у Аллена в почёте не была никогда, но сейчас он оперирует ею с лихвой, пусть и звучит при этом весьма странно: совсем как нахватавшийся от взрослых «плохих» фразочек беспризорный мальчишка, только-только осознающий, как правильно и весьма успешно применять на практике полученный им словесный арсенал. Голос Аллена поскрипывает и ломается на высоких нотах — похоже, он заработал ангину или же в последнее дни начал слишком часто прикладываться к курительной трубке. А о чём думал он, кстати, когда бросался на нож? О чём думал, когда рисковал своей жизнью ради тебя? Майкл вздрагивает. Мысли — одна за другой, не дай Бог, появится ещё и третья, — пронзают позвоночник шоковыми разрядами, вынуждая его выпрямиться и тут же согнуться надвое. Внутри закипает странная, необъяснимая злость. Он злится на Аллена. Он буквально ненавидит его за столь небрежное отношение к собственной жизни. Момент, когда нож вошёл в спинку портфеля, которым Аллен прикрыл всё ценное, всё жизненно-важное, не раз ещё повторится в его кошмарах. Будь портфель пуст, хилый с лёгкостью бы нанизал его на лезвие, и сразу же после двух не очень уж толстых слоёв искусственной кожи пошла бы настоящая, а за ней… Майкл тяжело сглатывает. Его мутит. — Тошнит? — спрашивает Аллен. И, кажется, мнит себя участником чемпионата мира для гонщиков или считает повороты виражами аттракционных горок. — То-то же. Он очень хочет добавить что-то ещё, съязвить, поиздеваться над тобой, но никак не может себе позволить. Натура не та. — Ты хоть представляешь, что случилось бы, не окажись там меня? — Аллен всё ещё надеется прорваться через поглотившее Майкла безмолвие и без явной на то причины поправляет зеркало заднего вида. С каждым новым скрипом зеркала Майкл всё сильнее убеждается, что Аллен делает это только для того, чтобы иметь возможность лишний раз заключить его сгорбившуюся фигуру в отражение и справиться о состоянии. Конечно, ты представляешь. — Конечно, представляю, — отзывается Майкл сдавленно. — Я лежал бы в баре с ножевым, и не факт, что был бы при этом живым. — Прибереги свои колкости для кого-нибудь другого, — обиженно молвит Аллен. — Можно было просто поговорить с этими двумя. Припугнуть, в конце концов! — Может, и выпить купить стоило? — интересуется Майкл, вжав пальцы в спинку переднего сидения. Кажись, тошнота отхлынула… Аллен молча качает головой и резко выкручивает руль, отчего машину едва не заносит на мокрой дороге. …или нет. — Такие, как они, без рукоприкладства бы не поняли, — спешит объясниться Майкл, почуяв, что тот уже начинает гневаться. — Но не обязательно же было одному из них половину зубов выбивать! Похвально! Десять очков за каждый зуб! — Ты преувеличиваешь! Да и вообще, почему я обязан перед тобой оправдываться? — Я за тебя волнуюсь. — «Вот так новость». Новость так новость. — Ты не думал, как это может сказаться на твоей… Майкл раздражённо выдыхает: — Скажется на моей… чём, прости? Мне показалось, генерал прояснил ситуацию. Иначе почему после разговора с шерифом ты проторчал с ним на линии ещё пятнадцать минут? Вы явно не бейсбол обсуждали. Аллен умолкает и снова смотрит на него через зеркало заднего вида. Майкл, в свою очередь, стреляет в него уязвлённым взглядом. — В любом случае, твой звонок в Райт-Пат скажется гораздо сильнее, — добавляет он. — Не позвони я в Райт-Пат, ты бы просидел в участке гораздо дольше. Быть может, даже схлопотал бы судимость за свой излишний альтруизм! — выпаливает Аллен. И умолкает, на пару сиплых, взволнованных вздохов. Не умер там — умрёт сейчас, ты это… осторожней будь. — Ты же сам прекрасно понимаешь, что это отстранение не навсегда, — предполагает уже спокойнее. Но Майкл осторожничать больше не намерен. «Хватит уже, и так достаточно оберегал». — С чего бы мне это понимать? — Начинает он. — Быть может, и навсегда. Быть может, я войду во вкус, заживу тихо и спокойно, и больше не буду обдумывать каждый свой шаг, дабы лишний раз не будоражить «верхушку» одним своим существованием. Быть может, я даже смогу встретить обычную девушку, у которой в первостепенных целях не будет пункта забраться ко мне в штаны во имя преданности отчизне. Быть может, мне больше не придётся беспокоиться о каждом твоём неровном вздохе в сторону генералов, и не нужно будет отсчитывать секунды до наступления того часа, в который тебя утащат в неизвестном направлении, а после внезапно объявят пропавшим без вести из-за твоей дурной головы и незакрывающегося рта! Как считаешь? Аллен только смаргивает. Затем растерянно осматривает приборную панель и крепче обхватывает баранку руля. Наступает его очередь замолчать. Смотри, как бы он не воспринял твои слова буквально и не умолк навсегда. «Было бы славно», думает Майкл. Потому что у него совершенно нет желания его слушать.

***

У дома Майкл не может даже глаз на Аллена поднять и всё надеется, что тот заметит его неприязнь, покорно раскланяется у машины и будет таков. Да только Аллен оставлять его в покое никак не намерен: он следует за Майклом в фойе, упорно семенит по ступенькам, этаж за этажом, и в итоге провожает его до самого порога ранее обесчещенного жилища. Майкл отпирает и распахивает дверь квартиры, следом оборачивается к Аллену, не позволяя ему пройти внутрь, потому что он отчего-то решает, что открытие двери — зелёный свет для вторжения на чужую территорию. — Освободил меня, доволен? — мрачно интересуется Майкл. — Теперь проваливай… Или я за себя не ручаюсь. Аллен, по-прежнему не проронив ни слова (а я предупреждал!), с полминуты пристально изучает его лицо, и смотрит при этом так, словно Майкл — студент-прогульщик, недвижимым исполином выросший перед ним в деканате с целью сдать экзамен на «отлично». — Ты всё ещё не протрезвел, Майкл, — замечает он в процессе бессмысленных переглядываний. — Не ведаешь, что несёшь. Надо же, говорящий. И пока голос разума ликует, Майкла от слов Аллена начинает коробить. Именами они оперировали нечасто, и оттого тон голоса кажется ему в разы серьёзнее. — Вот так открытие, профессор! — Дерзит он. — «Нобелевка» плачет. Аллен игнорирует выпад. Решив, что эта словесная перепалка — лишь небольшая формальность, неизбежный контрольный пункт перед тем, как Майкл всё же разрешит ему пойти, он вынимает из кармана платок, снимает шляпу и принимается тщательно стряхивать собравшиеся на фетре дождевые капли. Когда он водружает шляпу обратно, выбившаяся из-под тульи влажная чёлка пристаёт ко лбу и собирается в причудливые завитки. — Пьян я или трезв — какая разница? — Не унимается Майкл. — Я не переношу тебя в любом состоянии, никогда не переносил. Так что катись-ка ты отсюда, пока я сам тебя не выпроводил. Церемониться не стану, — рычит, привалившись бедром к скрипящей под весом двери. — Пропусти, — не выдержав дерзости, требует Аллен. — Задерживаться не буду, своих проблем хватает. Просто удостоверюсь, что ты в порядке, а после поймаю такси. Голос его с каждой фразой становится всё более сиплым и простуженным. Майклу думается, что к утру Аллен совсем лишится дара речи. «Он звучит совсем как тогда, во сне». В чёртовой алкогольной горячке. Это он кричал. В баре, во время драки. Он отвлёк ту двоицу на себя, он попросил других помочь. Тогда ты этого не понимал, но сейчас осознал полностью. Насупившись, Майкл борется с вызванным воспоминаниями приступом волнения и всё-таки отходит в сторону. Аллен учтиво кивает и переступает порог. Клетка захлопывается. «Нет никакой клетки, чёрт подери, я его здесь не держу». А кто сказал, что клетка принадлежит тебе? — Предлагать присесть не стану — сам понимаешь, — сообщает Майкл, пока не замечает возникший на лице Аллена лёгкий испуг от творящейся в гостиной разрухи. Одержимый спорами с собственным трезвым «я» он всё чаще теряет короткие отрезки времени. Аллен не реагирует на его слова. Он его даже не слушает. Снова. И медленно стягивает шарф. Сбрасывает пальто. Перекидывает их, немного мокрые, через спинку стоящего у стены стула, точнее, то, что от него осталось. Располагается. Майкл не сводит с него глаз. «Ох, чувствуйте себя как дома, профессор Хайнек, потому что я собираюсь надраться куда сильнее прежнего», насмешничает он про себя, а сам продолжает смотреть. Жадно, неприкрыто, как было бы, если бы он дорвался до ранее неизвестного полотна горячо почитаемого им художника и стремился запечатлеть в памяти каждый мазок, каждую трещинку. Аллен ослабляет узел своего отвратительно претенциозного галстука — неизменно красного и узорчатого, до тошноты, до рези в глазах; содрать бы его смять и больше никогда не видеть, — следом терзает пальцами пуговицу на воротнике рубашки. Майкл невольно задерживает взгляд на освободившейся от гнёта шее, но не забывает о ранее начатой тираде: — Какого чёрта ты вообще ко мне прицепился? И как вообще нашёл? Свалился на голову… — Ты не выходил на связь… — А обязан был висеть на проводе? — …и здесь тебя не было, поэтому я решил поискать, — довершает Аллен, проигнорировав очередную провокацию. — Тебя отправили следить за мной? Кто-то из прихвостней Хардинга сообщил тебе, где я? Аллен отрицательно качает головой. Уж это-то мимо ушей не прошло. — Нет, Мы с Мими вернулись с допроса, и я сразу же поехал к тебе. Хотел узнать, как ты, — коротко признаётся. — И мне ничего не сообщали. — Гляди, сейчас начнёт доказывать, какой он сообразительный. Любимая часть. — Несложно было догадаться, что после случившегося ты откисаешь в ближайшем баре. «Откисаешь?» И где он набрался таких слов? У студентоты? «Но мысль то резонная», осознаёт Майкл. Сам же ему однажды показал то место после очередного расследования, чему тут удивляться? Да что уж там, он посвятил его во все немногочисленные аспекты своей жизни, а теперь, когда всё так усложнилось, подумывал просто сбросить с хвоста — точно беспричинно болтающийся балласт, мешающий сделать шаг навстречу чему-то новому, — и яро желал не ощутить при этом никаких последствий. Вот только будут они, последствия эти. Обязательно будут. И ёбнут они едва ли не сильнее, чем события прошлой ночи. Майкл понимает, что всё же неизбежно трезвеет, а это значит, что боль в теле, коей он раньше практически не чувствовал, в скором времени заявит о себе в полную силу и непременно свалит с ног. Голова уже неустанно шумит, кипит и пульсирует, точно мозг около суток старательно отбивали на стальной наковальне, то придавая ему различные причудливые формы, то опять сминая до состояния рыхлой серой массы. Из-за ушибленных рёбер каждый вдох даётся всё труднее, но Майкл держится. Дышит он отчасти спокойно, пусть и громко из-за то и дело вырывающегося сопения — кровь в ушибленном носу порядком запеклась. Дай он Аллену волю, покажи он ему собственную, наверняка уже синеющую от удара хиляка грудь, и тот облюбует его, точно мать-наседка, начнёт лелеять, штопать, как соломенного болванчика, да непременно что-то приговаривать и учить жизни, хоть сам в ней ни черта не смыслит. И так он обязательно просидит с ним до утра, а это последнее, чего Майкл хочет в данный момент. Он остро нуждается в тишине и спокойствии, и Аллен в оба пункта не вписывается никоим образом… Но ты ведь хочешь этого. Хочешь, чтобы он штопал тебя, лелеял и учил жизни, только бы не уходил. Только бы не оставлял тебя одного, на холоде с телефонной трубкой под ухом, наедине с дерущими и без того саднящую душу бесконечными гудками. «Нет». Майкл невольно мотает головой. Перед Алленом, который всё это время смотрел на него, этот кивок наверняка предстаёт настоящей судорогой, предвестником припадка. Не пытайся себя обмануть. — Давай-ка я помогу тебе разобраться со всем этим, — предлагает Аллен, покружив указательным пальцем в воздухе около носа и губ. И Майкл, позабыв обо всех прошлых размышлениях, не говорит ему «нет».