Хикигая Хачиман VS Нагаторо Хаясэ

От лица Нагаторо

— Ха-а… Ха-а-а… Бли-и-ин, какая же эта тележка тяжелая!!! Я так устала тащить её — набитую под завязку жестяными ведрами, мокрыми тряпками и прочей уборочной утварью — в горку, что перестала даже смахивать литры пота, струящиеся по лицу. Впрочем, не будь она такой тяжелой — смысла в этом и не было бы… Я вновь, уже во второй раз, добралась до вершины небольшого (с первого взгляда) холма, взяла пару секунд передышки — и ринулась обратно к запертым дверям на максимальной скорости.

ТЫДЫЩ!!!

— Т-ха!.. А-ай… — тележка опять отскочила от будто непробиваемых дверей, больно ударив по ляжкам… но сейчас на это нет времени! В прежде накрепко закрытых дверях образовался небольшой лаз, куда я едва-едва могла бы просунуть руку. — Фу-у-у-ух… Ха-а-а… Ха-а-а… Сейчас, сейчас… — я нащупала всё ещё держащуюся в ручках дверей железную швабру и, задыхаясь, попыталась её подергать из стороны в сторону. — Кажется, я смогу её вытащить… Но едва я поняла, с какой стороны находится насадка и начала продвигать погнувшуюся ручку в противоположном направлении, как с той стороны дверей снова раздались звуки ударов! Казалось, даже ещё ещё более сильных, чем раньше… Я задвигала руками быстрее, надеясь, что успею открыть эти чертовы двери раньше, чем случится самое худшее… Я верила в это до последнего, но…

Вжух!

…Когда двери, наконец, распахнулись, и я залетела внутрь, то увидела нечто, что было куда хуже всего, что я себе представляла. Ямагучи бил семпая прямо в лицо с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьет его затылком пол. Мне понадобилось ещё несколько секунд, чтобы выйти из состояния шока и осознать происходящее… Несколько секунд, которые могли стать для семпая фатальными… — …Стой!!! — наконец, сорвалась я с места и оттолкнула насевшего на него Ямагучи. После чего со страхом взглянула на то, что осталось от лица семпая… «Я… не успела…» — будто бы со стороны пронеслось донесся мой собственный голос. «Это я виновата… Я заманила его сюда…» «Из-за меня семпай…» Слёзы невольно начали заполнять глаза, затуманивая и взгляд, и разум. Хотелось отвернуться… и в то же не получалось оторвать взгляд. — Блядь… — выругался Ямагучи-семпай, так же осознав, что он натворил. Впрочем, он и сам выглядел не намного лучше: правая сторона его лица была усеяна осколками, да так, что он даже не мог открыть левый глаз из-за них; нос был вдавлен и свернут набок, а обе губы больше напоминали собою кровавый фарш. К тому же, по всему полу были разбросаны мелкие и не очень осколки стекла; ими же была усеяна одежда обоих ребят… да что тут вообще была за драка?.. Такое чувство, что они всерьез пытались друг друга убить… «Это была ошибка… Какая же я дура…» — гнетущие мысли и чувство вины всё никак не давали мне собраться с мыслями. Несмотря на то, что я изо всех сил пыталась рассуждать трезво… как всегда делал это семпай… но у меня просто не выходило… …Почему? Почему он начал провоцировать Ямагучи-семпая? Я не понимаю… «Почему… Э-э?» — когда застывшая на оболочке глаза слеза всё же стекла мне на щеку, дав чуть лучше разглядеть изуродованное, словно вмятое внутрь черепа лицо семпая, я вдруг заметила одну странную для этой картины делать… «Он… улыбается?..» Несмотря на то, что семпай, очевидно, уже какое-то время лежал без сознания; несмотря даже на то, что его губы были разорваны, зубы — выбиты, а на сквозную трещину в верхней челюсти приоткрывала обзор разорванная десна — казалось, будто в самом выражении лица не было ни страха, ни сожаления… Даже наоборот, будто некое странное облегчение в последний момент отразилось на его лице… Я знаю, что это звучит как бред, но… нет, если подумать… не этого ли семпай добивался с самого начала? Вряд ли после нескольких месяцев занятий боксом он всерьез уверился в том, что сможет победить противника вроде Ямагучи-семпая, о силе и опыте которого знает получше меня… …Но тогда картина вообще же не складывается! Это не похоже ни на месть, ни на издевку… Что вообще было у него в голове?.. Нет, даже не так… Почему обычно трусливый, неловкий семпай, которого я знаю, вдруг пошел на нечто подобное? И как ему хватило духу не давать заднюю до самого конца?.. Это даже не похоже на храбрость, скорее просто на глупость… или отчаяние. Но даже так, я всё равно не могу понять… Будто с самого начала во всей этой истории был какой-то пробел, который я проглядела… …Если семпай, которого я знаю, правда такой отчаянный и неадекватный, то почему до встречи с Ямагучи-семпаем он вел себя совсем иначе — всегда был крайне внимательным и очень опасливым? Даже если допустить, что раньше он действительно был именно таким, каким его описывал Ямагучи-семпай, то тогда почему… — Алло? — из размышлений меня выдернул голос Ямагучи-семпая, громко говорящего с кем-то по телефону. — Да, э-э, нужная скорая… срочно! Адрес?.. Э-э-э… Школа номер…

От лица Хикигаи…

Мне опять снилось что-то. И я опять забыл сон сразу по пробуждению. Однако, в этот редкий случай спросонья ощущения казались приятными, и даже настроение было каким-то приподнятым, что ли… Совсем не похоже на меня по утрам; и наводило на мысль, что забытый, к сожалению, сон тоже не был кошмаром. Может быть даже, совсем наоборот… Вот только сомкнутые веки в этот раз казались даже ещё тяжелее обычного. И это при том, что меня не разбудил привычный раздражающий звон будильника — я проснулся сам, по естественному распорядку для организма. Вместо привычного звука смартфона в отдалении слышались только приглушенные шаги и голоса каких-то людей. Среди них без труда узнавался только голос Комачи, а ещё мамы. Кажется, они разговаривали с врачом, однако за неким препятствием (подозреваю, больничным стеклом) большую часть слов мне не удавалось расслышать. Что-то про травмы: ушибы и переломы, кажется. С такими намёками нетрудно было выудить из затуманенной после сна памяти куски мозаики и сложить их в единую картину событий. Я не подавал виду, что пришел в себя, так как понимал, что стоит мне дернуться или открыть, наконец, отекшие веки, как в палату тут же сбегутся шумные родственники и начнут меня тормошить. Несмотря на то, что все люди прекрасно знают о том, как болезненно воспринимаются громкие звуки и яркий свет после травм головы, уверен, они всё равно будут тормошить меня и даже не подумают о том, чтобы, к примеру, поубавить свет ламп. И это притом, что их ярко-белое свечение пробивается темно-красным оттенком даже сквозь мои густо налитые синяками веки. Тем не менее, рано или поздно это всё равно должно произойти… И я подумал, что лучше пусть это случится раньше, пока родители не натворили дел. — О, кажется, ваш сын начал приходить в себя, — донесся едва различимый голос доктора из-за стекла, когда я открыл на удивление не засоренные ничем глаза (видимо, медперсонал хорошо промыл их, когда меня только доставили). — Советую сейчас не сильно его беспокоить, и… — но не успел мужчина в белом халате договорить, как мать тут же ворвалась в палату. — Сынок, ты как?.. — спросила она немного непривычным голосом, за обычно спокойным тоном которого безуспешно старался спрятаться страх за состояние сына. — Н… Н-н?.. — на автомате я попытался ответить привычным «нормально», но что-то мне помешало. По обе стороны от челюсти расположились два стальных стержня, крепко-накрепко удерживающие её каким-то медицинским аппаратом, видимо. Чёрт, надеюсь наша страховка это покроет… — …В-Вот, держи, — протянула она мне мой телефон, видимо, чтобы я ответил ей текстовым сообщением в отсутствии альтернатив. Я по привычке потянулся за смартфоном правой рукой, как вдруг обнаружил ту в гипсе. Не как в прошлый раз, впрочем: этот гипс был и меньше, и ощущался намного свободнее за счет того, что шины были наложены лишь на два пальца: средний и указательный. В принципе, я мог бы удержать смартфон и так, но печатать в гипсе… Я скосил взгляд на левую руку — и… выдохнул с облегчением. В отличие от правой, которой почему-то всегда достается больше, эта была всего лишь перебинтована в районе кисти. Я попробовал сжать пальцы в кулак — и у меня это даже почти получилось. Только в последний момент заболели поврежденные об непробиваемую голову Такуи хрящи на костяшках. Чуть ниже локтя ещё виднелся шприц, бережно накрытый приклеенной ваткой в месте укола, к которому из капельницы наверху вела труба с неизвестной мне жидкостью. Судя по тому, что всё вокруг такое валкое и приятное на ощупь, некая медсестра не поскупилась на какое-то обезболивающее с приятным седативным эффектом. «Надо будет потом сказать ей за это спасибо». Несмотря на всё случившееся, и ещё предстоящее, настроение всё равно оставалось отличным. Я бы, наверное, даже заулыбался, если бы мог, но, увы, начавшие покрываться коркой сухие губы как бы намекали лишний раз не растягивать их. Уж и не знаю, из-за препаратов мне сейчас так хорошо или просто потому, что, наконец, удалось выпустить весь накопленный стресс за последние две с лишним недели, но в любом случае результат меня более чем устраивает. Так что в ответ на мамин вопрос я просто показал палец вверх левой рукой, затем ей же взял протянутый телефон, открыл «Заметки», создал новую — и свободно начал печатать. На удивление спустя два года мелкая моторика левой руки и мои наработанные за время ношения гипса навыки печати ею почти не утратились. Я решил не терять время и сразу перешел к главному: — [Сколько я спал?] — Эм… Где-то часов… семь, да? — повернулась она к Комачи, которая всё это время стояла неподалеку от нас. Пока она оборачивалась, к слову, я заметил и тень отца в углу комнаты. Тот, как обычно, просто стоял с максимально серьезным видом и ничего не делал, лишь изредка с подозрением поглядывая на меня. Ну, хоть не буянит — и на том спасибо. — …Восемь, — утвердительно ответила маме сестра, сверившись со своими часами. Я поспешил написать ещё одно сообщение: — [Что с Такуей?] — Тем заср… Кхм, твоим одноклассником из средней школы, который тебя так избил? — с шипящими нотками, едва не переходящими в зловещее рокотание, ответила мама. Я зажмурился от летящей в лицо слюны. — [Да… Ты уже виделась с его родителями?] — …Пока не успела, — всё так же грозно ответила мать. — Нас к ним не пропустили, когда узнали причину твоих травм… — помассировала она переносицу, сдвигая на лоб очки. Судя по тону голоса, мама не собирается так просто спускать им с рук то, что «их высерок» сделал с «её сыночком». Как мать, её, безусловно, можно понять… да только есть нюанс. И судя по тому, что Комачи всё ещё не вмешалась в разговор, она не вполне уверена, что именно сейчас творится у меня в голове, и что я собираюсь делать дальше. …Честно говоря, я и сам не до конца уверен. Поэтому сперва хочу выкроить себе немного времени на размышления. Что теперь делать с Такуей? Как решать вопрос с его родителями? Что сказать школе? И, в конце концов, виню ли я его до сих пор, либо же… …Немного подумав, я принялся печатать одно довольно длинное сообщение. Если бы я произносил его вслух, то мать почти наверняка перебила бы меня после первой же реплики, так как сама идея показалась бы ей абсурдной. В этом, как по мне, состоит главное преимущество переписки: ты можешь вывалить на собеседника всё и сразу, тебя просто нельзя перебить. — [Не спеши писать заявление. 1) Его родители сразу поймут, что не выиграют дело и не станут идти в полицию, если мы не пойдем (я знаком с ними). 2) Драку начал я, а не он (но об этом никому не говори, даже ОСОБЕННО бате). 3) Я знаю, как всё уладить через школу, без вмешательства органов. Ситуацию ещё можно спустить на тормозах, и я прошу тебя не раздувать конфликт ещё сильнее.] — … Мать долго читала сообщение, и ещё дольше после этого пристально смотрела то на меня, то куда-то в пол, видимо, обдумывая написанное. Тем временем я положил телефон на живот и жестом подозвал Комачи. Когда та встала по другую сторону от койки, я показал ей то же самое сообщение. — Это… — начала было мать, но сестра тут же её перебила: — Мам, думаю, нам надо выйти и обсудить это наедине, — едва заметно скосила она взгляд в сторону бати, намекая, что его в этот разговор лучше не вовлекать. — Я тебе всё объясню, — сказала она, переводя взгляд с матери на меня, как бы спрашивая моё мнение. Я попытался кивнуть, но больничный аппарат не дал мне сделать и этого. Видимо, в довесок ко всему я ещё и травму шейного отдела себе заработал… Вообще шик. — [Ок] — в итоге коротко ответил я. Мать попросила медперсонал ненадолго выйти из кабинета, а сама направилась в угол комнаты — к моему отцу. Уж не знаю, как она собирается уважить его выйти из комнаты, но, надеюсь, это сработает. Тем временем я написал Комачи ещё кое-что: — [Нагаторо в больнице?] Та сперва удивилась моему сообщению, но затем скорчила привычную уже ехидную гримасу вместо ответа. — [Я серьезно. Если она в больнице, то пусть позовет свою мать.] Теперь выражение лица Комачи стало более… сложным. — …Братик, — склонилась она у меня над ухом, тихо шепча, — твои фетиши — это, конечно, не моё дело, но ты не думаешь, что это как-то слишком? — Гр-х-х… — попытался грозно зарычать я, намекая, что сейчас не время для шуток, но вместо этого из горла предательски вышел лишь немощный сухой хрип… Я ещё раз скосил взгляд на мать. Она до сих пор разговаривала с отцом, так что у меня было время написать ещё одно уточняющее сообщение: — [Если наша мама и мать Нагаторо обе придут на след. школьный совет, то вдвоем смогут продавить тему небезопасности школы. Поняла?] — Э-э… «Да что ж ты такая недогадливая, когда это надо…» — буркнул я про себя. — [Если Такуя будет на больничном до выпуска из второго класса, а род.комитет будет сраться с преподавательским составом на тему безответственности педагогов, то мы сможем переложить вину за драку с меня и Такуи на школу.] — Э… Э-э?.. «Да что ж такое-то…» Когда речь заходит о чистой интуиции — на этом поприще Комачи нет равных. Зато во всем, что касается комбинаторных стратегий, требующих задействовать больше, чем три клетки мозга, она по какой-то причине абсолютно бессильна. Весь мой план при желании можно было бы уместить в один лист А4: — мама Нагаторо и наша мама занимают две позиции в попечительском совете на следующих собраниях; — они раз за разом продвигают тему школьной безопасности и сетуют на недостающий надзор за школьниками среди других мамаш, плюс подключают своих знакомых, чьи дети тоже учатся в нашей школе (если такие найдутся); — мамаши собираются в сквад и танкуют школу претензиями в духе: «Как так вообще получилось, что на территории учебного заведения два школьника чуть не убили друг друга, а никто из педагогического состава не уследил за этим?!» — пока идут разбирательства, Такуя продолжает лежать в больнице вплоть до выпуска (либо учится дистанционно в амбулаторном режиме, но тогда нужно будет придумать причину, почему он не может ходить в школу: вирус там или перелом ноги — без разницы); — итого: школьному составу будет и проще, и безопаснее просто замять тему с дракой и выпустить Такую к концу второго семестра, чем разбираться с его родителями, на чьей стороне в идеале будет весь попечительский совет (или хотя бы часть) вкупе с матерью главной жертвы произошедшего (то есть, меня). Проблема только в том, что вопрос об исключении Такуи рассматривался и до этого, причем, по моей инициативе и с моих же слов. Единственный способ сейчас отмазать Такую и спасти его от исключения — забрать обратно все мои доносы вкупе с вышеописанным планом. А это, в свою очередь, значит, что вместо головы Такуи полетит уже моя голова… Собственно, поэтому мне и нужно время всё обдумать. Пока мы с Такуей остаемся на больничном, а между родителями и школой идет жаркий срач, я смогу разыграть любой из этих двух сценариев в любой момент времени. Даже если это займет весь семестр, а то и оставшиеся полтора. Однако, я просто не могу решить прямо сейчас, что именно я должен сделать… Может быть, за выигранный промежуток времени мне удастся найти способ вытащить из заваренной каши и Такую, и себя заодно… Но даже если и так, даже если я найду такой способ — это всё ещё будет лишь один из вариантов, и не факт, что он будет правильным. Я и виновник, и жертва, и инициатор всего происходящего вокруг дерьма одновременно… Думая об этом задним числом, я всё больше убеждаюсь, что действовал сгоряча. Причем, не тогда, когда решил тупо подраться без особых на то причин — это-то как раз было моим самым мудрым решением, так как теперь я хотя бы могу мыслить трезво. Я говорю скорее о моем алогичном рвении исключить Такую из школы. Наверное, я просто хотел вытащить эту болезненную занозу из задницы. Одну из многих, что оставались со мной на протяжении этих двух лет. И которые я упорно игнорировал всё это время. Но ведь не Такуя был причиной случившегося тогда… Больше того, пока шли разбирательства я особо-то и не вспоминал о нем, и только недели через две, если не позже, когда всё более-менее улеглось, я начал задаваться вопросом: «А где, собственно, был этот говнюк, пока меня избивали?» Выходит, что… я никогда особо-то и на таил обиду лично на Такую. Просто он вызвал у меня неприятные воспоминания о тех долгих, мучительных днях разбирательств — и я выплеснул на него, как на триггер, давно клубящийся в недрах памяти подавленный гнев. Вот и всё. Однако, мне это очевидно теперь, когда я могу рационально отрефлексировать своё психическое состояние, сравнив его с «тогда» и «сейчас». Но сделанного одной рефлексией, увы, не исправить… Надо было просто изначально съездить ему по роже, а не устраивать весь этот цирк с доносами и метаданными. Как сейчас всё было бы проще… — [Короче, просто позови Нагаторо и выведи родителей из палаты. Всё равно под каким предлогом.] — М-м… Ну, ладно, — всё ещё хмурясь, задумчиво кивнула сестра и направилась к маме с папой. «Стоп… А с чего я вообще решил, что Нагаторо в больнице?..» «Сколько там часов прошло… восемь? Не слишком ли я самоуверен для того, кто ей даже не друг — не то, что парень?» «Не знаю, с чего вдруг во мне проснулась такая самоуверенность, но… Комачи ведь не одернула меня, так? Значит, она всё же здесь?» Сестра подошла к родителям, пока я думал об этом, что-то тихо сказала им — и они все вышли за дверь. Спустя полминуты в комнату действительно вошла Нагаторо. Под её обычно такими живыми и задорными глазами снова образовались те знакомые синяки от недосыпа. И взгляд был на удивление не гневным или хотя бы жалостливым, а, скорее, сомневающимся в чем-то. — Семпай, — начала она подавленным голосом, присев по левую сторону от меня, — Комачи-чан сказала, что ты хотел что-то передать мне… но я хочу первая сказать кое-что. — … …Это было неожиданно. Кажется, она действительно беспокоилась обо мне всё это время, и даже если покидала больницу в эти восемь часов, что я дрых, то лишь на время. Хотя в это и слабо верилось, но всё указывало именно на этот вариант событий. Кроме того, по всей видимости, она долго обдумывала мои иррациональные решения — и, похоже, самостоятельно пришла к каким-то выводам. Вот только к каким? — Семпай, — снова обратилась она ко мне, потупив взгляд и собираясь с мыслями, — может, я не такая умная и продуманная, как ты, но… у меня в голове кое-что никак не укладывается, — сказала она всё тем же подавленным тоном, и вдруг пристально посмотрела на меня тяжелым взглядом, продолжив уже более уверенно. — Вся эта история началась из-за этого вашего Комии, верно же? Так почему в итоге ты мстил Ямагучи-семпаю, а не ему? И почему только теперь, аж через два года? — … — …Как мне видится, семпай, ты очень хотел отомстить, но испугался. Потому что раньше никто не причинял тебе такую боль, как этот Комия? — … — …Нет, судя по рассказам Ямагучи-семпая, вы с ним постоянно влезали в похожие передряги, и даже во что-то похуже. Тогда почему ты так и не решился отомстить ему? — … — …Я знаю, что это не моё дело, и что ты можешь не отвечать, и что это, наверное, будет правильно с твоей стороны… Но я всё равно хочу знать, семпай. Не версию Ямагучи-семпая и не то, что именно произошло в тот день во всех подробностях… Я хочу понять, почему семпай, которого я знаю — и семпай, которого описывал мне Ямагучи, так отличаются друг от друга?.. — … — Семпай… почему ты, на самом деле, не решился мстить Комии? — … — Сомневаюсь, что причина в том, что ты считал это чем-то неправильным или просто побоялся последствий… верно же? — … — Семпай, которого я сегодня впервые увидела, был настолько сумасшедшим, что, кажется, вообще никогда не волновался о таких вещах… — … — …И это подозрительно похоже на того семпая, которого я не знаю, но которого описывал Ямагучи-кун. — … — Семпай… — … — …Что, на самом деле, сломало тебя? — … …Нет, звать её было ошибкой. Она… Чёрт… Твою мать, я сам не заметил, как отвел глаза. …Надо держать себя в руках и не делать необдуманных действий. Но… почему она спрашивает об этом?.. Такуя… нет, он не мог знать. Комачи ей рассказала? Нет, она бы не стала… или стала бы?.. — Семпай, — опять она вырвала меня из размышлений, — пожалуйста, не отворачивайся от меня. Неожиданно я почувствовал, как она взяла меня за руку, — и тут же рефлекторно одернул её… — Я не знаю, какой семпай настоящий… — схватилась она вдруг за свои волосы той же рукой, которой только что пыталась взять меня за руку, — И это жутко бесит меня… но… Но!.. — подорвалась она вдруг со стула, — Но ещё сильнее меня бесит то, как ты, вместо того, чтобы решать проблему, просто делаешь вид, будто бы её нет! Семпай, которого я знаю, никогда никого не слушал, в том числе меня, и делал только то, что хотел и что сам считал нужным! Я не просила тебя помогать мне! Я не просила тебя… не просила вообще делать что-то! Но ты помог мне, и я… я просто не понимаю… — резкий тон снова сменился подавленным, — не понимаю тебя… Не понимаю, как что-то могло так искалечить человека, которого не волнует даже изуродованное, избитое в месиво лицо… который наплевал на все риски и поднял на уши всю школу… которому было наплевать на чувства кучи девчонок, даже своих одноклассниц, голые фотки которых прямо посреди дня увидели их родители… который может делать такие вещи без доли сомнений… который… который… которому я просто не знаю, как отплатить тем же… или хоть чем-нибудь, потому что… потому что мне кажется это просто невозможным. И у меня в голове не укладывается, что ты чего-то боишься, и в то же время трусишь и параноишь по малейшему поводу… — до слуха вдруг донесся отчаянный всхлип, — Я просто не понимаю… кто ты вообще такой?..

***

В палате повисла долгая, гнетущая тишина. Не такая, которая порой случалась в наших обычных диалогах — лёгкая и непринужденная, а тяжелая, как упавшая на грудь железная гиря, не дающая свободно вздохнуть. …Не совсем к месту вспомнилась вдруг одна давнишняя фраза Такуи: «Иногда стоит включать голову, выключить паранойю — и быть, типа… кул! Просто на ненапряге, сечешь? Без этих твоих планов там, стратегий, как будто ты решил мир захватить, хех. Я, канеш, понимаю, что ты у нас типа задрот этих… как их, э-э… стратегий в реальном времени, во! Но типа, блин, иногда надо уметь расслабляться, чувак», — как-то так звучало его на редкость мудрое наставление. Помнится, тогда я ответил, что «никогда не отпускать удила» — это моя единственная тактика выживания в этом жестоком мире, который не прощает ошибок, и что без неё я просто не смогу проворачивать всё то, чем мы тогда промышляли. Но, как показала практика, в реальности всё немного не так, как я рисовал в своем воображении. В реальности паранойя не дает тот эффект, который ты ждешь от неё. Ты не научишься стрелять на шорох и избегать неожиданных ударов судьбы, просто будучи внимательным и просчитывая всё наперед. Порой идеального решения не бывает, и приходится чем-то жертвовать — я понимал это уже тогда, в средней школе. Потому и не удивлялся, когда какие-то мои планы не срабатывали и, как итог, меня забивали в каком-то углу всей толпой. Но вот чего я не знал; о чем, быть может, старался не думать — так это того, что порой решения не существует вовсе. Не идеального, никакого. Иногда, даже сделав всё правильно и, как тебе кажется, вообще не допуская ошибок — один хрен всё оборачивается таким образом, что сделать нельзя ничего. То есть, вообще ничего. Даже попытаться выкрутиться. И остается только смиренно терпеть. Но и в этом по итогу не оказывается никакой стоической романтики. Это я тоже понял слишком поздно… А правда, наверное, всего лишь в том, что я никогда и не хотел быть языкастым умником, который провоцирует конфликты едкими репликами в сторону всеобщих любимцев, изобличая их лицемерие, лицемерие общества, развеивая смачным харчком их эфемерные ценности и благодетели. …Если честно, я просто хотел быть крутым. Как и все дети нулевых, выросшие на зубодробительных боевиках, я чествовал грубую силу и мечтал обладать ей. Но с безжалостной честностью к себе понимал: это попросту невозможно. Помню, как смотрел гонконгские и американские фильмы на батиных кассетах где-то лет в шесть или семь. А там мускулистые мужики разносили кабины кулаками, ногами, мечами и пулями десяткам, сотням, тысячам вражеских рыл. И, конечно же, как любой подросток, преисполненный мечтами быть таким же крутым и матерым «добром с кулаками», как эти персонажи фильмов и приключенческих книг, я тоже мечтал быть избранным и носить эту эфемерную ризу перед лицом некой Высшей Справедливости, карающей всё плохое, что есть на свете. В какой-то манге, помнится, я вычитал мысль о том, что каждый мужчина хотя бы раз в жизни мечтал быть сильнейшим на свете. И, что ж, оглядываясь назад — на себя и на своих тогдашних сверстников — с этим трудно не согласиться. Но, увы, в моем случае всё было предрешено ещё на моменте рождения. Плохая наследственность, несколько хронических болячек — ничего серьезного, но уже тогда было ясно, что проход в космос или на олимпийский пьедестал для меня закрыт. Потом школа, первая неудобная форма, первые придирки, нелепые драки, больше похожие на толкания косолапых медвежат; первые попытки поставить себя в коллективе и закрепить за собой желанное место в иерархии класса. Все до единой провальные, разумеется… Как тут не докопаться до худосочного глиста на полторы головы ниже и в два раза тоньше тебя, когда в крови уже гуляют гормоны, и хочется показать себя перед девочками и пацанами? Да и зачем, собственно, сдерживаться? Такое поведение — агрессивное, наглое, варварское — всегда осуждалось лишь на словах, да и то только учителями. Так, просто для галочки. Заболевания, по отдельности не казавшиеся чем-то страшным, вкупе производили вполне ощутимый эффект, когда дело доходило до развития тела в активный период роста и драк в примерно том же возрасте. И финальный аккорд — реквием по моему и без того неважному здоровью — беспричинно скачущее давление, ощущение хронической нехватки воздуха в легких, непереносимость жары, чувство опасности на каждом шагу — первые признаки растущей день ото дня паранойи. И ряда тараканов, выстроенных вслед за ней по шеренге таких рациональных на первый взгляд, но таких инфантильных ещё измышлений. Я всегда умел прислушиваться к внутренним ощущениям и потому знал о себе больше, чем кто-либо, кто пытался меня прочитать. Поэтому-то и не считал нужным прислушиваться к чьим-то советам, жаловаться педагогам, родителям, ходить к мозгоправам — уж точно не другим людям указывать, как мне жить и что чувствовать. Я ведь не только разрушал себя все эти годы, но и учился жить с этим, преодолевать немоготу хитростями и колкостями. Всё — лишь бы вытащить со дна отчаяния убитую в месиво самооценку, укрепить себя в обществе, пусть и через ненависть в глазах окружающий. Потому что даже быть всеобщим врагом куда лучше, чем чувствовать себя пустым местом. …По крайней мере, я искренне так считал. До момента, пока меня не заставили пересмотреть жизненные приоритеты. Как-то неожиданно казалось вдруг, что ошибались Экзюпери, Басё и Горький… А вот Дадзай, пожалуй, был прав. Главное, как оказалось, вовсе не быть человеком. Главное — оставаться никем.

От лица Нагаторо…

В голове был полный бардак… Я и сама уже не понимаю, что несу. Всё это время мне казалось, что я чётко смогу высказать мысль, которую так долго мариновала в своей голове перед заходом в палату… Но то ли от недосыпа (всё-таки шёл уже второй час ночи), то ли от стресса, то ли от чувства вины (что, в принципе, практически одно и то же) — стоило только войти в палату и увидеть его перебинтованное и зажатое с двух сторон каким-то железным аппаратом лицо, как глаза вновь едва не покрылись густой пеленой из слёз… Он ведь даже не может говорить сейчас — зачем я вообще полезла с расспросами?.. Я даже не уверена, что он в этот момент полностью понимает своё положение и что я ему говорю… …Но даже так, я обязана выяснить. Я сама не знаю, почему… но я просто чувствую, что должна этому человеку. Не потому, что он пару раз помог мне выпутаться из сложной ситуации — нет. Просто, если честно, я кое-чего очень хочу… Всё это время я никак не могла сформулировать, чего именно, но… сейчас, сидя здесь, рядом с ним, кажется, я понимаю. Дело вовсе не в том, что я чувствую вину перед ним. Не в том, что хочу отплатить за помощь, которую он мне оказал. И даже не в каких-то дружеских или… или романтических чувствах… …Просто я хочу понять его. Хочу узнать, что творится у него на душе. Узнать — и, наконец, успокоиться. Хочу, чтобы в душе настал покой… Потому что это незнание заставляет меня чувствовать себя глупой и виноватой перед ним. Потому что я влезла туда, куда меня не пускали; допустила ошибку из-за своей опрометчивости, из-за того, что думала, будто лучше семпая знаю, что ему делать и как жить… Я была слишком поверхностной — и вот, к чему это привело… Прости, семпай… Я знаю, не имею на это права, и что это эгоистично с моей стороны, но, прошу тебя, дай мне тебе помочь… …Чтобы я, наконец, смогла простить себя за свою глупость.