Хикигая Хачиман VS Нагаторо Хаясэ

Два года назад…

Хикигая сидел на полу своей комнаты, спиной прислонившись к двери, и слушал ругань на кухне. — Как ты мог встать на их сторону?! — А что, мне надо было сказать: «Молодец, сынок, что затравил девочку и всё это время в тайне от нас издевался над своими одноклассницами»?! — Да причем тут это вообще?! Нашему сыну сломали пальцы!!! Ты понимаешь это?! Как ты мог не… — Да потому что нехер было воспитывать его как какого-то, блядь, особенного царька, которому все вокруг всё должны! Это ты сделала из него в конец оборзевшее чмо, которое думает, что ему всё сойдёт с рук! Которое кидается на тех, кто слабее, подставляет других, а когда что-то идёт не так — бежит плакаться учителям: «Ой, меня видите ли одноклассники бьют!» Так за дело же бьют! — Д-Да как ты…?! — Да если бы оказалсь, что над ним просто издеваются, а преподавательский состав тупо закрывает на это глаза — я бы сам их там прямо на месте бы закопал! Но нет же! Он реально всё это время вел себя, как последний мудак! Портил личные вещи одноклассников, подставлял каких-то левых ребят с параллели, прятался за такими же отщепенцами и учителями, а нам нагло врал всё это время о своих успехах в школе! — Да всё равно! Он твой сын!!! Ты хоть понимаешь, какой вред нанес, возможно, нанес его психике?! — Да он же и так поехавший на всю голову!!! Ты хоть слышала, какую херню он вытворял в последние годы?! Его по-хорошему надо в интернат с таким поведением сдать! А то и в дурдом вообще!.. — Ты издеваешься, что ли?! Хочешь всю жизнь нашему сыну испортить?! Ты и так уже ему всё детство уничтожил, когда его в этот гадюшник поместил!!! — Так он сам же себе всё и портит!!! Ты хоть представляешь, что мне директор и родители других детей рассказывали про него?! Он невменяемый нахер! — Так может он потому и вырос таким, что у него другого выбора не было! Ты не подумал об этом?! — А почему другие дети смогли нормально влиться в общество, а он — такой весь из себя особенный, как ты постоянно трындела — нет?! А?! Может быть, потому что ты ему всю жизнь только это и говорила, какой он у тебя неповторимый и не такой, как все? — Я не говорила, что он не такой, как другие! Я просто… — А что ты говорила?! А?! — Я просто проявляла к нему внимание!!! Хотела, чтобы он знал, что мы принимаем его таким, как есть, и поддержим любой его выбор, кем бы он ни захотел стать, когда вырастет! Хотела, чтобы он банально чувствовал поддержку своей семьи!!! Тебя-то никогда дома не было! — А-а-а, то есть, я виноват в том, что единственный в семье работал, да? Так получается?! — А что, я виновата в том, что не могла работать, пока была беременна?! Я виновата, что меня сократили из-за второго декрета подряд?! На который, кстати, ты меня и уговорил!!! — Я потому и сказал тебе оставаться в отпуске, чтобы ты могла следить за детьми, пока я зарабатываю нам на хлеб! — Ты обещал, что получишь повышение ещё когда я была беременна первым — первым, сука — ребенком!!! — Я, что ли… — Двенадцать лет прошло! Двенадцать!!! Где твоё повышение, а?! — Да я, что ли, виноват в том, что место начальника отдела ушло племяннику того мудака?! — А кто виноват?! Кто виноват, скажи мне?! Я?! Может быть, Хачиман виноват в том, что тебя уволили со скандалом?! — … — Кто избил инструктора по учебной работе?! А?! Скажи мне, кто, вместо того, чтобы восстановиться в должности, как положено, сжег все мосты?! — Ты сама знаешь, почему я это сделал… — И что?! Тебе, значит, можно распускать руки, когда кто-то тебя оскорбляет, а нашему сыну, выходит, за себя постоять нельзя?! — Так он и не постоял за себя! Если бы он просто дрался всё это время с какими-то малолетними уродами, которые до него докапываются — я бы слова против него не сказал! Если бы он честно подошел и попросил нас о помощи, мол: так и так, меня достают в школе — я бы и не подумал его наказывать! Но он вместо этого только девочек травил и как ссыкло последнее из-за угла подсирал ребятам со всей параллели, и прикрывался учителями, когда его кто-то к стенке прижимал за это! Ты считаешь это нормальным, я не пойму?! — Ну так надо было сначала поговорить с ним! С ним!!! С сыном!!! А не позорить его перед всей школой и заставлять извиняться! — Ты говорила с ним всё это время — и что?! Что из него выросло, ты посмотри! …И так их ссора продолжалась изо дня в день. Слушая своих родителей, Хачиман всё больше убеждался в том, что они просто ходят по кругу. Ни одна из сторон не хотела слышать другую — лишь перекрикиваться, перекидывать вину за всё плохое, что прорезалось в памяти и сыпать на раны соль. Конфликт не продвигался, но и не собирался угасать. Даже напротив, казалось, с каждым новым витком он разгорался всё сильней и сильней, по мере того как семейная жизнь, будто ламинированное фото, трескалась и искажалась в нечто хрупкое, зыбкое и уродливое. Порядком уставший к этому моменту Хачиман уже не хотел ничего, кроме тишины и покоя. Его разгоряченный до предела разум, казалось, окончательно выгорел — и, как итог, стал холоден и безразличен. В попытке отстраниться от всей этой ситуации Хикигая невольно вдруг взглянул на неё как бы извне. Его, как непосредственного участника, если не зачинщика затяжного конфликта, точно так же интересовала лишь его собственная интерпретация произошедших событий. В этом отношении он ничем не отличался от отца или матери. Плевать ему было на правоту — он просто хотел выйти из ситуации победителем. И очень сильно обиделся, когда понял, что отец — его последняя надежда отомстить обидчикам — оказался не на его стороне, прислушавшись не к сыну, который уже так привык врать, что перестал отличать наглую ложь от едва заметной полуправды, а к директору школы и родителям других детей, чьи аргументы вкупе с превосходящей численностью смотрелись куда более правдивыми. Маленький Хачиман отчего-то верил, что даже если весь мир будет против него, то семья в любом случае будет до конца стоять на его защите. Даже если не прав. Даже если переборщил. Отец не был прав — в этом Хикигая всё ещё оставался уверен. Тот поступил опрометчиво, импульсивно. Впрочем, эта черта была вполне свойственна его отцу. Хачиман лишь полагал, что она сыграет ему на руку, а не против него. Однако теперь, прижавшись к двери в бессилии, до Хикигаи дошла одна очевидная истина, которую он почему-то всё это время не замечал. Пусть его попытки защититься от травли и были оправданы детским садизмом, который вёл его более сильных и крепких от природы одноклассников — всё же действия Хачимана были слишком… аморальными? Нет. Скорее, опасными. Сам того не заметив, Хикигая в какой-то момент пересёк ту черту, которая отделяла самозащиту — и месть. Причем, месть не соразмерную, а напротив чрезмерно жестокую, подлую и отвратительную с какой точки зрения ни взгляни. Кроме, конечно, точки зрения самого Хикигаи. «Совесть не едина — следовательно, никто не может быть прав в вопросах этики; никто не в праве чертить за других границы их гордости», — размышлял про себя Хикигая. — «Хотя какая теперь, в сущности, разница… Из-за меня брак родителей трещит по швам. Из-за меня они вытаскивают из недр памяти похороненные давно обиды. Из-за меня мама теперь ненавидит отца… и, наверное, это уже не изменится. И даже от гордости, которую я так усердно защищал, давно ничего не осталось. Но, что важнее…» Тринадцатилетнему Хачиману было, в общем-то, всё равно, разведутся родители или нет. Можно даже сказать, что он был бы рад больше никогда не видеть отца — и уже одним этим такой расклад ему импонировал. Но было одно обстоятельство, которое всё пересилило. — Мам, пап, — спустя вниз Хачиман, обрывая на полуслове кричащих друг на друга родителей. — Я… хочу извиниться за всё, что сделал. И обещаю с этого дня вести себя, как порядочный сын, — сказал тот, склонив голову в традиционном японском поклоне. — Пожалуйста, простите меня за все проблемы, которые я доставил. Прошу, дайте мне доучиться в удаленном режиме оставшиеся полгода. А с переходом в старшую школу, клянусь, я стану порядочным человеком и с этого дня буду вести себя подобающе. — … — … Оба родителя замолчали в сильном недоумении. Последние две недели Хачиман только и делал, что буйствовал и огрызался. Спорил с отцом, не стесняясь оскорблял его последними словами и даже нарывался на драку. А тут вдруг вышел и совершенно спокойным, хоть и осипшим голосом полностью признал вину. — Сынок… — У тебя с головой всё в порядке? — прервал маму отец. — Да. Просто… ты прав, пап. Я трус и одиночка, и потому не мог… точнее, просто боялся противостоять Комии и его друзьям в открытую. Поэтому и отыгрывался, подставляя одноклассников и издеваясь над одноклассницами, которые не могли дать мне сдачи. Извини, что до последнего пытался отрицать очевидное, и только позорил нашу семью своим поведением. — … — теперь уже даже отец не готов был сходу осадить, казалось, искренние извинения сына. На честность непрозрачно указывал его голос — такой сиплый и мертвенно тихий, совсем непохожий на тот рвущийся от чувства несправедливости и обиды яростный тон, которым изо дня в день орал на своего отца Хачиман последние две недели, тщетно пытаясь отстоять иллюзию своей правоты. — …Если нужно, я ещё раз принесу извинения перед школой и одноклассниками. На этот раз, как положено. — С-Сынок… — Всё в порядке, мам. Просто я понял, что ошибался. Пожалуйста, позволь мне исправиться. Если ещё не поздно, если вы считаете, что я заслуживаю второй шанс… Обещаю: снова я вас не подведу, — продолжал уваживать родителей сын, всё так же оставаясь в традиционном поклоне. — …Можешь поднять голову, — строгим, но уже не таким гневным тоном произнес отец. — Пап, и ещё… Наверно, сейчас не время, но можно тебя попросить кое о чём?.. — ещё более тихим голосом, почти шепча произнес Хачиман. — …О чём? — Давай с этого дня общаться, как раньше. — … Отец был удивлен не столько самой просьбе, сколько тем, что она исходила от сына. Того самого, который ещё каких-то несколько дней назад открыто выражал ровно противоположное намерение, при этом ни капли не стесняя себя в выражениях. Отец видел, что в его сыне в этот час вдруг что-то резко поменялось. То ли сломалось, то ли наоборот взошло — он не мог сказать точно. Но эти тихие слова, услышанные им сегодня, казались отчего-то во сто крат более сильными и твердыми, чем все те громкие ругательства и хитрые увещевания, которыми осыпал его Хачиман в последние недели. — Я не прошу тебя доверять мне. Я знаю, что я этого уже не заслуживаю. Но, пожалуйста, хотя бы сделай вид, что не испытываешь ко мне неприязни. Хотя бы… в присутствии сестры. — … Отец семейства потупил взгляд о пол и задумался. Несмотря на все разногласия, в одном они с сыном всё-таки были похожи. Оба желали для Комачи только самого лучшего. Как минимум, полноценной семьи, в которой не будет места подобного рода нескончаемым ссорам; в которой отец, сын, мать и сестра — все будут любить и защищать друг друга. «Пусть хоть у кого-то в этой семье будет нормальное детство», — решил для себя Хикигая. Рационально взвесив все «за» и «против», Хачиман, внезапно, обнаружил, что чаша его весов сильно склоняется в сторону семейного благополучия из-за одной лишь сестры, и неважно, как много обиды и злости находится на второй чаше. На собственном примере и примере отца Хачиман довольно рано понял, как сильно детство человека может укрепить или ослабить те моральные установки, на которые в будущем будет полагаться уже его взрослая личность, даже не осознавая этого. Поэтому нельзя сказать, что Хикигаю что-то сломало. Хачиман просто хотел, чтобы его сестра никогда не выросла такой, каким, скорее всего, вырастет он сам — со своими установками и тараканами, ёрзающими на внутренних стенках черепа. Хикигая окончательно принял за факт, что никогда не был ни жертвой, ни необходимым злом, ни даже просто хорошим человеком. И потому окончательно разуверился в том, что кого-то вроде него может ждать счастливое будущее. Не потому, что обстоятельства оказались сильнее него. И даже не потому, что он слишком устал бороться: апатия, как следствие немоготы, удивительным образом лишь помогла прочистить разум от сильных эмоций и принять трезвое, взвешенное решение. …Неправильным Комачи казалось лишь то, что вместо двух взрослых людей принимать его почему-то пришлось их тринадцатилетнему сыну. Младшая сестра, к сожалению её брата, оказалась куда более умной и чуткой натурой, чтобы купиться на спектакль «счастливой семьи». Разумеется, минувшая буря не могла пройти совсем уж бесследно. Хачиман так и продолжил носить в себе эту жгучую, тошнотворную ненависть к отцу, пока тот, в свою очередь, продолжал недоверчиво и с едва заметным презрением следить за сыном, опасаясь, что тот снова что-нибудь выкинет, несмотря на данную клятву. Но Хачиман, неожиданно для всех, сдержал обещание. Ни в этот год, ни в следующий со стороны школы или чьих-то родителей на него не поступило ни одной жалобы. Друзьями он тоже не обзавелся, впрочем. Да и негде было им завестись — весь второй семестр последнего года средней школы, как и все весенние каникулы Хачиман проторчал в своей комнате на домашнем обучении, почти не покидая её. Примерно в то же время, как будто назло, отца и вправду повысили. А незадолго до этого так же и мать, наконец, вернулась к работе на полную ставку. В семье появились деньги, и вкупе с уже отложенными сбережениями их хватило для давным давно запланированного переезда в район посолиднее. Не намного, конечно, но всё-таки. В старшей школе, находящейся ближе к центру Чибы, Хикигаю никто и не думал травить. Сперва одноклассники даже пытались разговорить его в непринужденной манере, но Хачиман всегда отвечал до того односложно и скучно, что вскоре всем стало ясно: этот парень, мягко говоря, не из общительных. В итоге уже через месяц после поступления в старшую школу его оставили в покое, а спустя семестр и вовсе перестали замечать. Хачиман занял тихое место в последнем ряду у стены, рядом с мусорным ведром и выходом из кабинета, чтобы иметь возможность уходить с уроков первым, не привлекая к себе лишнего внимания одноклассников. Вот только Комачи не собиралась оставлять брата в таком состоянии. Девочка не показывала этого, но всей душой чувствовала огромную благодарность, подвешенную стотонным грузом под самое сердце. Несмотря на вроде как нейтральные и вполне естественные отношения между отцом и сыном, она с каждым годом всё сильнее убеждалась в том, что конфликт двухлетней давности, от которого её пытались оградить, как только могли, всё-таки не остался до конца в прошлом. Больше того, он тянется из того времени, словно тень за спиной её брата. Может, однажды эта тень и правда исчезла бы сама собой. Время же вроде как лечит, правда?.. Возможно даже, что и в эти два года она всё сильнее тускнела, и уже совсем скоро перестала бы видеться вовсе. Однако, Комачи, казалось, видела то, что не заметил никто больше. Даже сам Хачиман. По мере того, как из его глаз пропадала тьма — та самая: отчаянная, безумная, толкающая на самоубийственные, иррациональные поступки — тускнел и сам взгляд её брата. Ни одна тень не образуется сама собой, её обязательно должно что-то отбрасывать, препятствуя свету. Вот и боль со временем почти прошла — стала почти полностью прозрачной. Но по какой-то причине свет так и не проявился. Взгляд брата так и остался пустым — ни темным ни светлым. Глаза, никогда не видевшие света, могли быть только тёмными — либо никакими. Не было в его жизни светло-розовой поры юности: веселых прогулок с друзьями, первой любви, первых доверительных отношений с кем-то вне круга семьи, и даже внутри него. Нечему было светиться. Что останется от человека, отринувшего то единственное, что его определяло? Комачи знала, что недостаточно просто избавиться от источника боли, дать временя залечить раны и забыть об обидах. Помимо этого, нужно что-то, чего Хачиман раньше не знал. Что-нибудь… светлое. Что-нибудь, что вернуло бы его непроглядную, чёрную тень.

Нынешнее время…

Нагаторо вышла из палаты, скрывая красные глаза за повисшей чёлкой. Комачи поняла, что девушка так и не смогла ничего добиться. Скорлупа брата вновь оказалась слишком прочной для неё. — Так! — вскочила Комачи со стула, быстро подошла к расстроенной девушке и крепко взяла ту за руку. — Надо поговорить. Идём. Нагаторо казалась неподвижной, но усталость сыграла свое — её тело считай по инерции потащилось за крепко держащей рукой. Когда обе девушки зашли за угол, Комачи тихо сказала: — Сейчас доктора будут ещё раз обследовать глаза Хачимана каким-то прибором. Вроде это должно занять минут двадцать-тридцать. Ты как, продержишься? — … Вымотанной Хаясэ, которая давно должна была уже лечь спать, потребовалось какое-то время, чтобы осознать заданный ей вопрос. — Э-эм… Да, — тихо произнесла девушка. — А что? — Когда врачи выйдут, они какое-то время будут разговаривать с родителями, а я в это время войду в палату. Одна. Мне тоже есть, что сказать брату. — М-м… И что же?.. — стараясь держать веки открытыми, спросила Нагаторо. — Вот и послушаешь! Я оставлю дверь приоткрытой. Встань возле неё, когда я войду, но только так, чтобы брат тебя не заметил. Хорошо? — А, да… Ладно… — … — … — …Пойду-ка я тебе ещё кофе принесу. Смотри не усни тут! — бросила напоследок Комачи, и быстро зашагала в сторону автоматов с целью купить подруге баночку MAX Coffee. Не то чтобы ей нравился этот напиток, скорее даже наоборот. Просто других видов автоматного сладкого кофе она не знала. Ночь и без того была длинной, но вот-вот грозилась стать ещё длинней…