если ты болен на голову - значит вооружён

Казутора выдохнул, откинувшись на мягкое кресло в своем кабинете, с силой потирая глаза, пока под веками кружили цветные мушки. Он, как и все, толком не спал, мотаясь по делам, и такого фатального недосыпа он не помнил уже давно. Стоило глазам закрыться, и он сразу вспоминал события последних дней, как они ночами не спали, по очереди карауля возле постели безжизненно лежащего Дракена в палате отделения реанимации, который был словно из лоскутов собранный, и перестал быть похож сам на себя, осунувшийся и бритый налысо после операции на голове, под аппаратом искусственной вентиляции легких, весь перевязанный бинтами и почти висящий в койке на растяжках и грузах. Но конкретно сейчас работа не складывалась от слова совсем, потому что в глазах рябило, а текст на мониторе Ханемии приходилось перечитывать по несколько раз, чтобы понять хоть одну строчку, пока он напрочь забывал прочитанное ранее. Поэтому он направился на нижние этажи, где располагался тренировочный центр охраны офиса, чтобы немного размяться и придти в себя, потому что кофе если что и приносил — то только тремор, и никакой бодрости. Двери лифта открылись, и в полной тишине большого зала Казутора услышал удары по груше и звон цепей, на которые та крепилась. Подойдя ближе, он увидел Аккуна, остервенело молотящего грушу, что даже не заметил появление нового человека. — Эй, Ацуши, полегче, — Казутора обошел Сендо сбоку, чтобы он ненароком его не зацепил, и тот обернулся на него, вздрогнув, а после неуверенно улыбнулся. — Запястье вывихнешь, перевяжи бинтами. Все нормально? — Привет, — отозвался Сендо, возвращаясь к груше. — Да, вот, тренируюсь…. Казуторе задумчиво дернул плечом, но он ничего не сказал, снимая с себя футболку и разминая шею. Проводить ночь в зале после того, сколько они въебывали без продыху — это, конечно, сомнительное решение, и куда умнее было бы Ацуши поехать к семье и выспаться, но не ему судить. — Присоединюсь, не против? Как день? — Казутора прокрутил запястья, щёлкая суставами, чуть сморщившись. — Порядок, — избыточно бодро ответил Ацуши, пыхтя и не отвлекаясь от груши. Казутора, встав по правую руку от Сендо, зарядил двоечку по соседней груше без лишнего энтузиазма. Тело было вялым и ленивым от недосыпа и неохотно реагировало на попытки его реанимировать. — Как Юки и сын? — Нормально, — скомканно ответил Ацуши, сбившись с ритма. — Передавали приветы, как всегда. — Выглядишь нервным, — утвердительно сказал Казутора. — Переработал? Ты можешь не говорить, но знай, что мы рядом, что бы ни случилось. Мы своих не бросаем, окей? Если нужно взять перерыв в работе — отдохни денек, мир не рухнет. Ацуши вытер пот со лба и опустил руки, перестав бесцельно бить грушу, заторможенно расстегивая перчатки. — Да… спасибо, но все нормально, — отрывисто кивнул Сендо, не глядя на Казутору. — Я просто немного не в настроении из-за всего этого, извини. В этот момент телефон Казуторы зазвонил, и тот, кивнув Ацуши, взял трубку, спешно выходя из зала. — Слушаю, привет, — видимо, сама вселенная была против такого насилия над собственным организмом, как тренировки в этом состоянии. — Ты один? — прозвучал заебанный голос Баджи в ответ. — Да, один, — Казутора ткнул в кнопку лифта, вытирая ладонью мгновенно вспотевшую от минимальной нагрузки шею. — Что-то случилось? — Да, случилось, — голос Баджи стал в два раза заебаннее, а затем последовал вздох, и Кейске продолжил скороговоркой. — Я, блять, уже не могу с Майки, я и раньше нихера не понимал, что ему нужно и что он хочет, а сейчас он стал вообще невыносимым, я не могу находиться с ним рядом дольше, чем полчаса, блять!.. — Эй, — вздохнул Казутора, — это же Майки… Лишний раз с людьми считаться — не в его правилах, сам знаешь. Ситуация с Дракеном его сильнее всех подкосила. — Нет, он теперь не такой же, как и был. Сейчас он еще хуже раза в два! Он не позволяет ему помогать, не спит и не жмёт нормально! Лежит под капельницей, а между этим идёт заниматься или курит, как паровоз! А скажешь ему слово — наплетет чего-нибудь настолько обидного, что я взрываюсь, и не остаётся ничего, кроме как уйти! — Баджи, проговорив это на одном дыхании, перевёл дух и успокоился. — Извини, мне просто надо было выговориться, иначе я ему въебу, а его, блять, трогать нельзя. Хотя так хочется хорошенько прописать ему сейчас! — Понимаю, — вздохнул Казутора, — но остается только его терпеть. — Ладно, — прозвучало в ответ от Баджи. — Пойду проверю, что он делает. Может, заставлю поспать. На связи, если что. Казутора положил трубку. На этаже начальства стояла тишина, потому что никого здесь не было, глухо шумели кондиционеры, но Ханемия расслышал чей-то всхлип и негромкий гомон голосов. Он пошел в сторону коридора, на автомате напрягшись, туда, откуда расслышал звук, как всхлип повторился и на этот раз отчетливее стал слышен женский плач. Казутора быстрым шагом дошел до источника звука, коим оказалась Хината, рыдающая за дверью в своём секретарском кабинете, сжавшись в углу маленького дивана. — Хина, что случилось? — напрягся Казутора, возвышаясь над девушкой, которая испуганно обернулась на него. Хината быстро вытерла слезы, размазав чуть потекшую тушь, шмыгая носом и слегка осоловело глядя на Ханемию. — Ну, Хина… Что-то произошло? Ханагаки что-то учудил? — Казутора аккуратно присел рядом с ней на диван. — Ты скажи, мы ему быстро мозги на место вправим. Тачибана была единственной женщиной, приближенной к руководству Тосвы, равно как и единственной женщиной, что знала о том, что Майки жив, а потому у командиров отношение к ней сформировалось сплошь бережное, словно бы она обзавелась лишними старшими братьями. В обиду её не давали, голос на неё никогда не повышали, и даже огрызнуться себе почти никогда не позволяли. — Н-нет, у меня ничего не произошло, — всхлипывая и вздрагивая всем телом, ответила Хина. — Я просто вчера заехала к Дракену в больницу, а потом к Майки… Дальше она не могла говорить, снова утыкаясь в ладони, вжимаясь в подлокотник диванчика, тихо заплакав. Казутора, вздохнув, положил руку на ее худое плечо, аккуратно поглаживая, не зная, что ещё сделать. — Так, я нашёл успокоительные и вино, — негромко проговорили из открывшейся двери, и Казутора глянул на секунду в глаза появившемуся из кабинета Коко Инуи. Тот молчаливо скосил глаза на Хинату, а после отложил все найденное в сторону, усаживаясь перед Тачибаной на корточки, успокаивающе устроив ей руку на колено. Двое здоровых мужчин молчали, не зная, что сказать, ожидая, пока она просто выплачется. — Простите… — Хината, слегка успокоившись, вновь принялась вытирать глаза, — я просто… просто в шоке от всего того, что произошло… Наверное, просто нервы сдали, и вот… — Все нормально, — мягко ответил Инуи. — Мы все понимаем. Я бы тоже сейчас с удовольствием поплакал, только не получается. — Ты какими судьбами тут? — отвлекшись от Хинаты, спросил Казутора у Сейшу. — Только прилетел, заехал забрать кое-какие документы, — устало отозвался Инуи. — В кабинет к себе шел. Услышал звуки, и зашёл. О том, что, когда он шёл на звуки плача в сторону кабинета Коко, он ожидал увидеть совсем не Хинату, он промолчал. — А ты что тут делаешь ночью? — Казутора перевел взгляд на Тачибану. — Меня Коко попросил разобрать документы и отсортировать кое-какие архивные, и там на одном договоре я увидела подпись Дракена, — она судорожно вздохнула, поднимая лицо к потолку. — Я после вчера не плакала, а тут уже не сдержалась. — Хина, все будет хорошо, — Казутора посмотрел на Инуи, который молчаливо кивнул, — Дракен в коме, но он жив, он придет в себя. Верь в него, он и не из такого выкарабкивался. Он, вообще-то, две клинических смерти в тюрьме пережил, и вон, видишь, ничего… Женщин, наверное, такая логика успокаивала слабо, потому что Хина ещё раз сорвалась на судорожный вздох. — Не знал про тюрьму, — хмыкнул Инуи. — Но то, что он сильный — это правда. Когда мы приехали на место и увидели его машину, мы, если честно, не думали, что он выживет… И Тачибана сорвалась на плачь заново, закрыв лицо ладонями. Сейшу с Казуторой синхронно виновато глянули друг на друга. С утешениями у них обоих явно были проблемы. — Я просто очень переживаю за него и Майки, — снова чуть подуспокоившись, пробормотала она. — И мы переживаем, — ответил Инуи, беря ее за руку, — и сделаем все возможное, чтобы этого больше не повторилось. — А если на очереди вы? — Хина горько глянула на обоих сквозь стоящие в глазах слёзы. — Теперь вообще ведь не ясно, что будет завтра… Я очень волнуюсь за всех вас. — Мы теперь будем стрелять на поражение, — уверенно хмыкнул Казутора, глядя на Инуи, который невесело улыбнулся в ответ краешком губ. — Пойдём, Хина-чан, я тебя подвезу, — мягко проговорил Сейшу, а после весело улыбнулся. — Хочешь — понесу на ручках? — Не надо, — сквозь слёзы хохотнула она. — Такемичи будет ревновать… И Сейшу с Ханемией оба весело рассмеялись от этого утверждения, почувствовав, как немного отлегло.

***

— Майки, я сварил тебе рамен, — присаживаясь на краешек кровати, бросил Баджи. — Вот бери его, и с ним иди на кухню, — Сано даже не отвлёкся от ноутбука. — Тебе бы лучше не вставать… — Я и не планировал вставать. А есть попрошу, когда захочу. Иди. — Ну нельзя же столько не жрать! — бессильно возмутился Баджи. — Баджи, — вдруг очень серьезно глянул на него Майки, оторвавшись от ноутбука. — Что? — замер Кейске. Майки выдержал длиннющую паузу, глядя прямо в глаза Баджи. А после продолжил: — Иди нахуй. Несмотря на бесцветность тона Сано — тот был металлическим. И Кейске даже стало почти обидно. Он раздраженно сдул прядь волос и поджал губ, пытаясь так недвусмысленно и физически сдержать внутри себя поток ругательств. Выдохнул глубоко, и из него вывалилось само собой: — Чем я заслужил такое отношение? Майки помолчал. Долго помолчал, а Баджи все стоял и смотрел ему в глаза, ожидая ответ. — Ничем. Прости меня, — твёрдо проговорил Сано. — Но с едой ко мне больше не подходи. Не надо меня спасать. — А если я хочу тебя спасать? — нахмурился Кейске. — Тогда я буду слать тебя нахуй, — мрачно усмехнулся Майки и отвернулся. Кейске упрямо вернулся в комнату и сел напротив Сано на кровать. — Я буду вызывать тебе врача. Может, что-то поменяется, и он что-то придумает. И шли меня нахуй, сколько хочешь, но я буду. Понял? — Понял, тебя надо слать нахуй, — пробормотал Манджиро себе под нос, не отрываясь от компа. — Да ну тебя, блять, — вздохнул Кейске. Сано вообще не относился к тем людям, с которыми было легко договариваться. Но раньше он хотя бы старался поддерживать какой-то диалог, хотя бы перепирался. Баджи бы сейчас все отдал за то, чтобы Майки хоть раз назвал его тупым и разразился красочными эпитетами для описания его тупости. Хотя бы посмотрел на него разочек как на говно. Но нет. Майки теперь сухо бросал «неправильно». И даже не рассказывал обычно, как правильно. Либо бросал Кейске с проблемой наедине, либо просто брался переделывать все самостоятельно в одиночестве. А голодовку эту Баджи вообще не понимал. А из-за того, что не придавал весомого значения питанию Сано раньше, даже не мог четко осознать, насколько все ухудшилось. В любом случае, в голове Майки варилось что-то, что он очень от всех берёг. И как бы Баджи не пытался это вытянуть из него наружу, пытаясь поговорить по-хорошему, потом — пытаясь вывести на конфликт, потом — пытаясь напрямую увещевать, что они все от него зависят, — ничего не приносило результатов. Все было бестолку. Потом Баджи пытался обсуждать это с остальными. Спрашивал у Коко, есть ли у него какие-то идеи. Хаджиме лишь устало вздохнул и бросил «мне бы со своей жизнью сначала разобраться, Кейске…». Мицуя говорил с ним долго. Пытался подойти к вопросу рационально, вспомнить, что раньше помогало Майки, когда он так резко менялся. И сам же быстро вспомнил ответ на свой вопрос. Это был Дракен. Грустно фыркнул после этого и брякнул «ладно, пойду я работать». Сейшу сказал простое и лаконичное «понятия не имею, он только сам себя может вытащить». Риндо что-то отшутился, Казутора только посочувствовал нелёгкой судьбе Кейске, Ран долго помолчал и сказал «спроси у Коко». Кавата-старший закидал его сплошь бестолковыми идеями, младший — отмолчался, и лишь Санзу тихо сказал «я сделаю все, что будет в моих силах, и сверх этого». А Майки все не оживал. Хоть ему и явно стало сильно лучше — он оставался все такой же пустой оболочкой с непроницаемым лицом и скупым набором фраз. Да, хамил, но даже хамил без прежнего задора. Вместо того, чтобы выбирать подкол по-изощреннее, просто слал куда-нибудь, а на попытках вступить с ним в полемику замолкал. И отдельно Кейске беспокоило то, что он так ни у кого и не спросил про состояние Дракена. Будь бы он сам на месте Майки — он бы уже сорвался в больницу и наворачивал бы круги вокруг кровати больного. А Майки даже не поинтересовался перечнем травм. И это совершенно не соответствовало его обычному рациональному подходу ко всему. Баджи почему-то думалось, что Майки так готовится не дождаться Рюгуджи. И это пугало ещё больше.

***

— А вы умеете развлекаться оказывается, — оскалил зубы Терано Саус, поправляя на себе бронежилет и окидывая взглядом сидящих рядом в бронированном микроавтобусе Мицую и Хаккая. — Ну наконец-то с вами весело, а! — Всегда рады, — сквозь ответил Мицуя, натягивая балаклаву и черный защитный шлем, чтобы не было заметно, как у него закатились глаза, параллельно проверяя автомат. Хаккай молча проделывал все то же самое, стараясь не смотреть в сторону Мицуи и вообще не произносить ничего лишнего, чтобы не чувствовать себя разгромно неловко. Через день после собрания Мицуя обратился к Санзу, чтобы тот предоставил ему парней, подходящих для задания. И вот сейчас они, груженые в БТР, рассекали пустыню рядом с Пакистанской границей, где, по предварительно выясненной информации, находился склад с распределительным центром наркотиков и оружия, у которых, в том числе, закупалась и Вальхалла. Мицуя старался о происходящем с моральной точки зрения не думать, а радовался ситуации в целом, похоже, только Терано, который услышав предложение о вооруженной диверсии, громко воскликнул «por fin!», и оперативно собрал со своей стороны толпу таких же неадекватных головорезов, как и он сам. Собственно, он единственный и вызвался идти на штурм лично, в то время как Мицуя с Хаккаем должны были координировать ребят из БТР. Бронетранспортеры остановились за барханом, недалеко от места, откуда они должны были двинуться пешком, Мицуя знаком велел вылезти всем из машин, после чего проверить снаряжение. Хаккай полез наружу, дабы подготовить к активации приблуду, что выдали им технари Санзу. Та, по их обещаниям, должна была создать помехи для всей электроники, включая камеры. Единственное, что должно было остаться в рабочей состоянии — это рации, которыми они и были снабжены. Все делал четко и напряженно, как по инструкции, но в голове не было ни одной мысли. Пусто. С девочками он снова не смог поговорить, и это лежало тяжелым грузом на душе, но Такаши сконцентрировался на том, что здесь и сейчас. А еще, если они сегодня выживут и операция пройдет удачно, он пообещал себе, что обязательно поговорит с Хаккаем. — Следуем четкому плану, — хрипло от долгого молчания проинструктировал Такаши, сквозь прорезь балаклавы оглядывая взглядом толпу вооруженных боевиков. — Зачищаем всех, кого видим. Наша задача — оборвать этот логистический узел так, чтобы он не подлежал восстановлению. После этого склады необходимо взорвать все до единого, тела убитых собрать в кучу и сжечь. Всем все ясно? Получив убедительные «так точно» от командиров групп, Мицуя велел им разделиться на отряды, ещё раз показав по карте, кому откуда заходить, а после дал сигнал к началу. Была уже темная ночь, когда ближайший отряд прокрался к ангарам с южной стороны. Мицуя, сидя за радиолокатором в грузовике, сигнал которого не глушил их волшебный прибор, отслеживал маячки всех участвовавших в операции. — Курс наметили? Окружаем, — проинструктировал Мицуя в наушник. — Внешний контур охраны убрать тихо и чисто. Пускай все соберутся поближе к ангарам, чтобы взорвать всех и сразу. Группа А устанавливает взрывчатку, группы Б и С окружают и открывают огонь на поражение, чтобы вынудить всех отходить к укрытиям. Как взрывчатку установите — отход сразу. Как поняли, прием? — Принято, амиго, — раздалось в динамике голосом Сауса. По сути, Терано мог и не участвовать самостоятельно, а сидеть вместе с Мицуей, Хаккаем и еще парой парней, но на такое предложение он еще в Токио пробасил «Я не пропущу такое веселье!» и своими отрядами решил руководить сам, в бронежилете и с автоматом наперевес. Саус и еще пять парней мягко ступали по песку от контейнера к контейнеру. Вдруг он знаком приказал остановиться, показывая на охрану, и характерно проводя ладонью себе поперек горла. Бойцы рядом кивнули. Через минуту уже был слышан предсмертный хрип и характерное бульканье от перерезанной глотки. Все звуки унес холодный пустынный ветер, и заглушили окрики пуштунов на арабском, что в огромном ангаре, двери которого были настежь открыты, грузили товар. На экране группы заняли свои позиции и Мицуя прикоснулся к наушнику. — Начали. Отовсюду стали слышны автоматные очереди, и вот уже растерявшиеся арабы похватали свое оружие. Саус осторожничать и не думал, ломанувшись в самую гущу событий с удивительной для его размеров скоростью. Его автомат был поразительно и хладнокровно точен на выстрелы. Ближайший афганец что-то завопил на своём, но Саус быстро подскочил, выстреливая ему прямо в висок очередью, раскрошив череп. Где-то рядом его страховали его люди, и он, отстреливаясь от тех, кто успел похватать автоматы, рыкнул в наушник: — Блять, бомбу взрывайте, idiotas! — Еще не заминировано! — раздалось в ответ с помехами голосом Мицуи. — Подрывники наткнулись ещё на группу врага! — Чертовы идиоты, — прошипел сквозь зубы Саус. Пуштуны, наконец, поняв, что их целенаправленно теснят к ангарам, ломанулись в рассыпную, а кто-то поспешил запрыгнуть в грузовики для транспортировки наркотиков, ведь другого транспорта у них на месте не было. — Стреляйте по тем, что отходят! — рявкнул Мицуя. Оперативно спрятавшись за контейнеры, Саус прицельно выстрелил попытавшейся отъехать фуре в колесо. Машина завиляла боком, и огромный тягач завалился набок, обрушиваясь всем весом на контейнеры. Машинное масло смешалось с бензином, покореженное железо дало искру, все загорелось и раздался первый взрыв. А следом за пожаром легко могла сдентонировать и их собственная взрывчатка, установкой которой как раз заканчивали заниматься их ребята. — Подрывники, бросайте тротил!!! Отход! — проорал в рацию Мицуя. — Сейчас рванет, быстро! Саус вскинулся на ноги, оперативно скомандовав своим ребятам отход, и побежал в сторону пустыни. Оружие звенело на бегу, а ноги вязли в песке, но сейчас надо было отходить как можно быстрее. Сзади раздался взрыв. Нет, охуеть, какой взрыв. Такаши, выскочив из машины, оценил мощность взрывной волны на себе. Он и до этого думал, что они переборщили с тротилом в бомбах, но видимо, и среди содержимого складов афганцев были не только наркотики. — Мицуя, ты как? — рядом вырос Хаккай. — Порядок, — помотал головой Такаши, морщась от лёгкого звона в ушах. Хаккай окинул его взглядом, но ничего не сказал, только кивнул. Огромное пожарище осветило все вокруг себя, словно занимался рассвет, и завоняло сгорающей химией. — Отчет, — поморщившись от неприятного запаха, сказал Мицуя. — Территория зачищена, живых не обнаружено, тела отправили в огонь ангара, — удивительно ровно доложил один из командиров, которого предоставил Харучие. — Сейчас грузим наших погибших для отправки на родину, на захоронение. Некоторых контузило. — Принято, — ответил Такаши. — Ебать, вот это был взрыв, вот это я понимаю! — заорал Терано из наушника, но Мицуя, поморщившись, выдернул тот из уха. — Хаккай, скомандуй всем по машинам, как закруглятся, — только и сказал Такаши.

***

Домой они летели частным самолетом. Всю дорогу Такаши был погружен в свои собственные мысли, а Саус, наконец-то дорвавшийся до того, чем грезил с момента приезда в Японию, одолевал своими разговорами Хаккая, который не особо хотел отвечать на перевозбужденные вопли выпивающего собеседника, но сделать ничего особо не мог, поэтому просто устало кивал. Уже при посадке Мицуя заметил шесть машин сопровождения, встречающих их на площадке посадки самолета, и встал, взвешивая все про себя за и против. Ступив на землю с трапа, они кивком поздоровались с сопровождением. — Спасибо за содействие, господин Саус, — кивком поблагодарил Такаши. — Мы ценим ваш вклад. — Да запросто, — опуская огромную пятерню Такаши на плечо, хмыкнул Саус. — Если будет маза поучаствовать в таком еще — ты знаешь мой номер амиго. Эй, вы там, мне нужно такси до ресторана!.. Такаши проводил взглядом мощную фигуру Сауса, краем глаза замечая Хаккая, который, видимо, хотел потихоньку улизнуть. — Хаккай, ты куда? — Шиба остановился как вкопанный, неловко обернувшись на Мицую, который, вопросительно подняв бровь, смотрел на него. — Д-домой поеду, — неловко улыбнулся Шиба, ощущая себя пойманным за чем-то непотребным, хотя он просто хотел тихонько уйти, пока они с Мицуей не останутся один на один. Не считая, конечно, толпы сопровождения. — Нам нужно поговорить, — твердо ответил Мицуя. — Нет, нет, мне надо домой, правда, — засуетился Хаккай, стыдливо опуская глаза в пол. Он не был готов к разговору, ни морально, ни физически, особенно после выматывающей поездки. Сейчас он точно не находил в себе сил услышать и пережить отказ. — Может потом? — Нет, сейчас. У меня дома. Садись в машину. Отказать Такаши у него не получилось бы, наверное, никогда, и Шиба уныло поплелся за Мицуей в автомобиль, мысленно обругивая себя последними словами за свою несдержанность тогда. Дорога до дома в этот раз показалась Хаккаю слишком быстрой, для того, чтобы он смог морально подготовиться. Такаши разблокировал дверь и сигналку, пока Хаккай неловко топтался рядом. Двери жилища открылись, и Шиба почувствовал как горло схватывает спазмом, на негнущихся ногах проходя в знакомые апартаменты. — Раздевайся, что стоишь? — крикнул ему с кухни Мицуя, что уже учесал внутрь и бренчал посудой и бутылками. И Шиба твёрдо принял для себя решение напиться после того, что услышит сегодня. Нетвердой походкой Хаккай прошел до стола, усаживаясь ровно на тоже самое место, на котором тогда поступил так опрометчиво. Мицуя прошествовал мимо него, доставая из бара бутылки с алкоголем. — Будешь пить? — Виски, — отведя взгляд, пробормотал Хаккай. — Хорошо, — хмыкнул Такаши. — Я тоже выпью. Налил бокал Хаккаю, а свой опрокинул сходу. В душе Хаккая похолодело. Если Мицуя так пьет перед разговором — это явно не сулит ничего хорошего. Он весь напрягся, готовясь к худшему, опустив глаза на стол, стараясь задушить надежду, что, оказывается, ещё теплилась где-то внутри. — Эй, расслабься, — от взгляда Такаши ничего не ускользнуло. — Я с того момента вообще много думал, кстати. Думал, как я не понял, что ты ко мне что-то чувствуешь… Глаза Шибы расширились от ужаса. Оказывается, получать отказ от любимого человека — это пиздец как больно, хоть формально еще ничего сказано не было, но Хаккай уже задышал через раз, чувствуя, как обмирает сердце. — Оказывается я тот еще осел был, — невесело хмыкнув, завершил Мицуя. — Дальше своего носа не видел. Теперь Хаккай, все еще не произнесший ни слова, непонимающе глянул на Такаши. Сердце слегка затрепетало, но он вновь задавил надежду в зародыше. Это же Мицуя. Классный, серьёзный и ответственный Мицуя. Хаккай ему совсем не чета. Мицуя заново заполнил бокал и вновь опрокинул залпом, с грохотом поставив стакан, от чего Хаккай слегка дернулся. — В общем, если я правильно тебя понял, — Мицуя запнулся и кашлянул, чтобы вернуть в голос уверенность. — Короче, я готов попробовать. Давай попробуем быть вместе, и просто посмотрим, что из этого выйдет. — В-вместе? — Шиба подавился виски, что старательно осушал. — То есть, как пара? Услышанное, голова, кажется, отказалась обрабатывать, и Хаккай просто глупо моргал, думая, что, скорее всего, он сейчас просто все понял неправильно. — Да, как пара, — зато вот у Мицуи отлегло после того, как он все произнёс вслух, и стало спокойно. — Хотя я, признаться, готов был свою челюсть с пола подбирать после того, как ты тогда меня поцеловал. Хаккай хоть и пребывал в смешанных чувствах, все равно несдержанно разулыбался. Он и подумать не мог, что когда-нибудь подобное случится, похоронил эти мысли, изредка мечтая о том, что они бы могли быть вместе. А сейчас весь его мир сосредоточился на человеке, сидящем рядом, который спокойно и чуть лукаво заглядывал ему в глаза. Хаккай, без преувеличения, сейчас был счастлив, как никогда. — Вообще, этого не было в планах, — усмехнувшись, посмелел Хаккай. — Это все стресс и твой ликёр. — И когда ты хотел мне сказать об этом? Ну, если бы той ситуации не произошло, — Мицуя засучил рукава кофты, подмечая, как Хаккай провожает это движение глазами. И как он мог не замечать? Ведь это было очевидно еще давно, он сто раз ловил на себе эти взгляды. — Я не знал как об этом сказать и не получить по лицу, — признался Хаккай. — Ну и боялся отказа, конечно. — Ты думал, я гомофоб? — рассмеялся Мицуя. Хаккай неловко промолчал, разглядывая Такаши. И вот вроде бы то, чего он хотел уже давно, исполнилось, но неловкости не убавилось, а наоборот — стало еще больше. Теперь, вроде как, ему было можно позволить себе больше, но Хаккай совершенно не знал, как подступиться. — Можно, — Шиба допил содержимое бокала для храбрости, — можно мне тебя обнять? — Обнять? Естественно, иди сюда, — Мицуя приглашающе раскрыл объятия, усмехнувшись. Хаккай придвинул стул, уже мысленно благодаря себя за то, что тогда так глупил, и аккуратно обнял Такаши, так как давно уже хотел обнять, прильнув к нему всем телом, головой прижавшись к груди, слушая ровное сердцебиение. Мицуя уложил подбородок на его затылок, положив ладони ему на спину, слегка прижимая ближе. Хаккай был готов просидеть так вечность. — Спасибо, Таканчик, — глухо произнес Хаккай, уткнувшись лицом в кофту Мицуи, вдыхая его парфюм с нотками алкоголя. — Я очень тебе благодарен. За все. Мицуя вдруг чуть отстранился, но совсем немного, а после неожиданно мягко прикоснулся своими сухими губами к его лбу. — Останешься сегодня? — спросил тихо Мицуя. — Останусь, — прошептал в ответ Хаккай.

***

— Принеси мне кофе, — шепнул Сано, медленно переворачиваясь на другой бок, следом переставляя ноутбук. — Да, глава, — Санзу немедленно встал с места, хотя до этого выглядел так, будто дремал. — Но, может, лучше воды или сок? Впрочем, Майки и так знал, что тот не дремал. Санзу был приучен им самим дышать поверхностно и еле слышно, а когда спал, как и у всех, дыхание его углублялось и делалось шумнее. — Кофе, — бесцветно повторил Манджиро. Спорить Харучие не стал. Вообще, с ним было порядочно проще, чем с остальными. Да, Майки знал, что, сидя рядом с ним, пока он в таком состоянии, Санзу буквально каждую секунду сходит с ума. Зато Санзу почти не пытался его увещевать, молчал, не издавал лишнего шума и не капал на и без того плохо ворочающиеся мозги. Он даже на кровати рядом сидеть отказался, предпочитая сидеть на полу, по привычке заняв максимально выгодную позицию, откуда было лучше всего видно и дверь, и самого Майки, и приборы. Наверное, ему сейчас должно было быть жалко Харучие, но ему не было. Санзу в своей слепой любви был неисправим, а Майки сейчас это играло на руку даже больше, чем всегда. Если к остальным требовалось подбирать подход, то ему достаточно было просто приказать. Скажешь ему прыгнуть с крыши — он не задаст ни вопроса. Пойдёт и прыгнет. Думать не будет, равно как и бояться. Остальных надо было заставлять, а Санзу иногда требовалось даже тормозить. Теперь, правда, Майки его не осаживал. Пусть беснуется, выкалывает глаза хоть первому встречному. И пусть Наото ему хоть обзвонится с воплями — Майки было плевать. Где был Наото со своим правосудием всю жизнь Манджиро Сано? От препаратов гудела голова и слипались глаза, работать было тяжело, а ведь нужно было хотя бы через неделю заставить себя вновь тренироваться. Иначе останется в коляске, а Сано для себя предпочёл бы коляске смерть. Ему ещё понадобятся ноги, дойти на своих двоих до каждого, кому он желает смерти, и пристрелить. — Глава, ваш кофе, — Харучие осторожно опустил кружку на тумбу возле кровати. — Я могу предложить помощь? — Предлагай, — безразлично хмыкнул Сано, подтягивая к себе кружку и медленно усаживаясь на кровати. — Давайте я помогу с работой. Хоть чем-то. Я могу набирать текст вместо вас, ваши глаза будут отдыхать. — Это не нужно, Хару, — ровно проговорил Сано. — Садись рядом со мной. Стоило добавить в голос лишь легчайшую нотку давления, как Санзу тут же послушался, усаживаясь на краешек кровати. — Сколько лет ты употребляешь скорости? — негромко спросил Майки, глотая горький кофе, не отвлекаясь от экрана. — Около двенадцати, — послушно отозвался Харучие. — Сколько пульс и давление под ними и без них? — Сто десять на девяносто, пульс около семидесяти — без. Под скоростями — сто тридцать на сто, пульс порядка ста тридцати, — отчитался Санзу. То, что он знал показатели, Майки тоже не удивляло. Учитывая крайне хрупкое ментальное здоровье Харучие, пусть и не в самую привычную сторону — чтобы контролировать своё тело и эмоции Майки учил его правильно дышать, правильно двигаться, даже правильно интонировать в разговоре. Заставлял считать примерное число ударов сердца в минуту во время спаррингов, дышать под счёт во время того, как тот качался. — Отлично, спасибо. Что, по-твоему, лучше — кокаин или амфетамин? — Кокаин, — ответил Харучие. — Действие мягче, отхода легче. Глава, мне необходимо бросить скорости? — Я разве сказал что-то такое? — хмыкнул Майки. — Ляг и поспи сейчас, пожалуйста. Тебе, как и всем, нужен отдых. Никто не может так долго игнорировать сон без вреда для здоровья. — Но врач сказал… — попытался протестовать Харучие. — Ты в любом случае проснёшься от первого же неровного писка аппаратуры, ты же сам прекрасно себя знаешь, — бросил Сано. — Ложись. Или ты не хочешь спать в моей постели? Санзу сходу смутился и чуть отвернулся, пряча лицо за распущенными отросшими волосами. Шевелюра у него, конечно, была что надо. Майки всегда замечал, что Харучие как-то слишком внимательно относится к длине и состоянию своих волос, никогда даже не подравнивая кончики и внимательно за ними ухаживая, но отрастить такую гриву густых тяжелённых волос, даже несмотря на то, что они были вытравлены краской — явно стоило немалых усилий. Причём в работе они ему явно мешали, он их аккуратно собирал, но все равно не стриг. Майки задержал на секунду взгляд на замершем в смятении Харучие, раздумывая. Неужели Такеоми когда-то сделал что-то с его волосами? Это, должно быть, самое логичное предположение. И как Такеоми, будучи очень неплохим парнем, имея перед глазами пример в лице Шиничиро, смог стать для Санзу настолько отвратительным братом?.. — Ложись, — напомнил о себе Сано, похлопав по подушке, лежащей рядом. — Спасибо за заботу, господин, — кивнул Харучие, все еще прячась за волосами. Он лёг и, не прошло и пяти минут, как отрубился. Майки знал его как самого себя, если не лучше, видел, что он не спал уже четвёртые сутки, а дежурить у его постели, конечно же, все равно приехал, не став ни с кем меняться. Больной влюблённый ребёнок, который никогда не будет полностью счастлив. Должно быть, так и проживет всю жизнь в состоянии, никогда не превышающем отметку «терпимо». А ведь красивый, даже несмотря на шрамы, совсем неглупый, очень упорный. И пусть, что психопат. Майки про себя знал, что сам не лучше. Психопаты местами даже удобнее, чем обычные нормальные люди. Даже Харучие, вон, выучился, наблюдая за людьми, как прикидываться нормальным. Как нравиться, как стать за полминуты душой компании среди незнакомых людей, как казаться заботливым. А нужен ему был только Майки. Какая, черт возьми, ирония. Баджи засунул голову в дверной проем, уже было открыв рот, чтобы что-то сказать, а Майки торопливо дернул рукой с капельницей, затыкая его жестом, чтобы не разбудил. Игла больно двинулась внутри хрен знает сколько раз проколотой плоти, Майки скривился, но проговорил одними губами: — Напиши. Кейске неверяще оглядел Санзу, пожалуй, впервые видя его спящим, а после напечатал Сано сообщение: «я приготовил бульон и булочки, сейчас принесу». Манджиро покачал головой. Баджи беззвучно ругнулся себе под нос и посмотрел на Майки таким взглядом, чтобы тот ясно понял, как тот взбешён. Сано вздохнул и напечатал: «кофе с сахаром буду». Кейске ещё раз беззвучно ругнулся, но уже устало, а после вышел. Сначала Баджи пытался настаивать, но Майки повышал на него голос, а вместе с голосом повышалось и давление, прибор начинал вопить, Баджи — нервничать. И после этого он быстро сдавался, бубня что-то вроде «все-все, только успокойся» себе под нос, и уходил. А Сано был и рад, что он уходит. Мало того, что есть он просто не хотел, так ещё и холодный расчёт здесь присутствовал. Чем легче он будет, тем проще будет спине. А сила удара от этого все равно так сильно не зависела. Но больше, все-таки, не хотел. Тошнило. И кусок в горло не лез от всей этой гребанной жизни. Санзу во сне бесшумно перевернулся на другой бок, ткнувшись Манджиро носом в локоть. Майки чуть потрепал его по голове. Как есть — пёс. Пусть и с кошачьими манерами.

***

Коко написал семьдесят сообщений. Их не читали несколько часов, а потом прочли и не ответили. Конечно, Сейшу наверняка был обижен, это было бы более чем логично. Все написанные им самим сообщения казались Хаджиме чудовищно глупыми, тем более после того, как на них не приходило ответов. Но дома Сейшу не было, как и на работе. А после пары звонков знакомым, Коко узнал, что он улетел один. Должно быть, совсем не хотел его видеть. Так Коко и промаялся двое суток, пока на третьи Такемичи тихо не брякнул ему в интерком: — Я только что видел Сейшу в коридоре. Хаджиме, сидящий в мыле от работы, в которую погрузился с головой, чтобы не думать о ситуации слишком много, сначала хотел по привычке сказать «попроси его зайти, как у него будет время», но быстро вспомнил, что это он виноват. А значит и идти надо самому. Вылетел из кабинета и обнаружил Инуи, ожидающего лифт с какой-то папкой в руках. — Постой! — бегом помчался к нему Хаджиме, залетая в лифт следом. — Привет… — Привет, — окинул его спокойным усталым взглядом Сейшу, а после вновь погрузился в чтение документов. — Нам надо поговорить, — пробормотал Коко. — А нам точно есть, о чем разговаривать? — без всякой обиды, раздражения или разочарования в голосе осведомился Сейшу. И его спокойствие напрягало Хаджиме больше, чем привычное недовольство в голосе. — Ты не хочешь со мной говорить? — осекся Коко. — Я не против, — пожал плечами Инуи. — Если ты сам видишь в этом смысл. — Вижу, — торопливо выпалил Хаджиме. — Пойдём поговорим, пожалуйста. Они остановились аккурат на этаже, где была небольшая переговорка. Сейшу вышел из лифта и послушно направился следом за Коко. Внутри переговорки стало ещё более неловко. Что он может сказать в своё оправдание? Вообще надо ли сейчас оправдываться? — Коко, — вдруг сам заговорил Сейшу, тихо вздохнув. — Я примерно догадываюсь, что ты мне сейчас скажешь. Так что давай просто я скажу, а ты либо согласишься, либо нет. — Хорошо, — потупил взгляд на свои руки Хаджиме. — Мы уже хрен знает сколько тысяч раз проходили через подобные ситуации и разговоры. Я тебя люблю, это все ещё так. Но быть в таких отношениях для меня мучительнее, чем не быть в них вообще. — Дай мне последний шанс, — выпалил Хаджиме. — Только один. Одно свидание. Если ты поймёшь, что ты не хочешь со мной быть после него — ладно. Я очень виноват перед тобой в этот раз и правда не знаю, как оправдаться. Поэтому никак не буду, просто прошу ещё один шанс. Встретимся, оставим всю работу и другое за порогом… — Хорошо, — неожиданно легко согласился Сейшу. — Но если я почувствую или пойму… что это все не стоит того — я уйду, ладно? Я настолько устал, что уже не уверен, что сильнее — любовь или усталость. Сам назначишь место и время? — Да, — улыбнувшись, кивнул Хаджиме. — Ты можешь в субботу? — Могу. Не обижайся, но я пока поживу в другом месте, ладно? — честно бросил Инуи. — Для меня это все тоже не безболезненно. — Конечно, — выдавил из себя улыбку Коко, хоть ему и было глубоко неприятно это слышать. — Я все понимаю. — Тогда я пойду, — глянул Сейшу на наручные часы. — Тороплюсь, прости.

***

— Глава, мне не нравится эта идея, — честно бросил Санзу, когда помог Майки выйти из дома. Сано был одет как обычно, но сверху на нем мешком висела куртка с низко надвинутым капюшоном, а лицо прикрывала чёрная медицинская маска. — Я так решил, — прохладно отрезал Майки, усаживаясь в машину на затонированное заднее. Что такого Сано наговорил Баджи — Санзу не знал, но тот явно был в курсе, что Майки впервые выедет сегодня за пределы их леса. Открыл он Санзу дверь раздражённый, грустный и обиженный одновременно, буркнул «наверху», и ушел к себе. И больше не выходил. Харучие бережно держал Сано под оба локтя, ведя до машины. С одной стороны в груди сладко тянуло, что его помощь нужна главе, и тот ее чуть ли не впервые не отвергает. А с другой — Майки так шел, что было страшно. Медленно-медленно, на слабых ногах. Санзу усадил его в машину, мгновенно бросив: — Достаточно тепло? Музыку? Он и без того выкрутил печку, пока ехал сюда, так, что сам чуть не спарился, ведь видел, что Манджиро мёрзнет последнее время. — Прибавь печку, — тихонько бросил Сано, пялясь в окно. — А что ты слушаешь? Санзу задумался. А что он слушал? У него не было чёткого вкуса, да и он вообще не мог сказать, что ему нравилась какая-либо песня. — Не знаю, — честно ответил Харучие, выкручивая печку до максимума. — Давай, но негромко, — не стал настаивать Сано. Из леса они выезжали под негромкое журчание какой-то зарубежной альтернативы. Молчали оба. Майки навалился на дверь и смотрел в окно пристальным, но пустым взглядом. Санзу же весь был сосредоточен на том, чтобы не подпрыгнуть ни на одной кочке. Глава давно не ездил на машине, и Харучие не хотел бы, чтобы его укачало. — Для вас было неожиданно, что нас предал Аккун? — спросил Харучие, впервые в жизни, кажется, не желая молчать. — Неожиданно — нет. Я разочарован, — бесцветно отозвался Манджиро. — Но не сильно. Я помню множество подобных случаев. Нашел, где держат его семью? — Да, — кивнул Санзу. — Вы планируете говорить Такемичи? — А мы кому-то рассказывали правду о Мучо? — вопросом на вопрос отозвался Майки. — О таких вещах не принято говорить. — А Казуторе? — Аналогично. Майки вновь завис на пейзаже за окном, едва они въехали в Токио, а Санзу не рискнул его тревожить. Помнится, лет тринадцать назад его так же вывозили из тюрьмы. Улицы были ему знакомы только по картинкам, а сам город устремился высоко вверх. Токио стал несравненно ближе к небу за эти тринадцать лет. Люди шли по своим делам, по дороге попались уже три огромных рекламных баннера дочерних компаний Канто. Тогда было то же ощущение. У него жизнь остановилась, а вокруг все идёт. Меняется. Школьники, перекидываясь снежками, весело хохотали у придорожного комбини. Мужик с портфелем, в потёртом костюме глянул на часы и поторопился с обеда куда-то вглубь улиц. Парочка студентов смущённо держалась за руки на остановке. Бабушка тащила за руку маленького внука, у которого от усталости заплетались ноги, что-то ему бормоча. На пешеходном переходе, где они притормозили, дожидаясь зелёного, целая толпа разномастных людей в разноцветных куртках бежала с одной стороны на другую по своим делам. А эти люди все ещё были шумными, беспечными. Не знали, что человек, сидящий в машине, что остановилась первой у стоп-линии, мог бы сейчас, например, вытянуть ствол из кобуры и расстрелять десятерых с одного магазина. Они просто жили свою жизнь. А отобрали бы ее — искренне и глубоко бы переживали свою личную трагедию узким кругом из друзей и родственников. Жили и не думали о том, что систему не интересуют личные трагедии. Майки не понимал, сколько так смотрел в окно, но в какой-то момент Санзу свернул в какую-то промзону и углубился туда, где и остановился. Посреди торчал одинокий гараж, а вокруг были лишь запертые склады. Харучие сам открыл Майки дверь и помог выйти наружу.

***

Санзу с педантичной аккуратностью достал ему плечи из суставов, прежде чем подвесить за запястья. С полом его изначально разделяло всего лишь жалкие пары сантиметров, но, по истечении двух дней, ноги уже касались пола, но полностью опереться даже на носочки все ещё не удавалось. Плечо, вынутое из сустава, держалось лишь на мышцах, связках и сухожилиях. И мышцы устали очень быстро. А тяжесть тела двое суток медленно, очень медленно рвала ему связки и сухожилия. Медленно и мучительно больно. Словно из плечей жилы тянут на живую. Санзу умел пытать даже лучше, чем Аккун себе представлял. Он не мог отключиться — боль постоянно будила, а если расслабиться — тело обмякало и корпус начинал буквально рваться от такого положения в пространстве под собственным весом. Санзу его резал. Жег. Бил. Кормил стимуляторами, не давая вырубиться. Останавливал кровь, и снова. Жег, бил, резал. Это повторялось бесчисленное множество раз. Ацуши не понимал, сколько конкретно. Вначале терпел. Потом рыдал, выл. Потом перестал реагировать. Потом умолял. Но самое страшное — Харучие его не пытал. Просто мучил. Более того — Харучие за все время пыток не произнёс ни слова. Ничего не спрашивал, не говорил, и не отвечал на все слова Аккуна. А потом его оставили так, и он был вынужден бодрствовать, чувствуя, как жилы медленно рвутся внутри плеча. И вдруг дверь открылась. Аккун смотрел сквозь ресницы, не мог полностью открыть глаза, но разглядел Санзу, быстро подошедшего ближе. Он чем-то щёлкнул, и цепи вдруг отпустило, а Сендо рухнул на пол всем телом, совсем не ожидая такого. Боль в плечах, на удивление, резко стала ещё сильнее в этот момент, и он заорал, приземлившись на задницу. Ног он не чувствовал. — Привет, Аккун. И это был не Санзу. Тело дрогнуло непроизвольно, а голос показался смутно знакомым, и Ацуши поспешил продрать глаза. Фигура в темном стояла чуть поодаль, лица не было видно. — Кто это? — прохрипел Сендо, а после обернулся уже на Санзу, стоящего рядом. — Кто это?! — Не узнаёшь? — чуть насмешливо проговорила фигура. Аккун прищурился, а человек перед ним, тем временем, скинул капюшон. Сендо задохнулся, потом попытался вдохнуть, поперхнулся воздухом и закашлялся. — Майки?.. — высипел он. — Приятно, что ты меня помнишь, — улыбнулся Сано, медленно подходя ближе. — Но ты же… ты же… — Умер, — кивнул Манджиро, потихонечку подбираясь вплотную. — Но, как видишь, я жив. — Этого не может… — Может, — продолжил улыбаться Сано, а после, подойдя к нему вплотную, присел на корточки прямо перед его лицом. — Скажи мне, зачем ты так поступил с Дракеном? — Это ошибка, — засипел Аккун. — Это не был я. Если бы это был я… почему я тогда не сделал этого раньше? — Это ты мне расскажи, почему ты сделал это сейчас? — мягко улыбнулся Майки. — Майки, ты меня с моих пятнадцати знаешь! Это был не я! — взмолился Сендо. — Вы ошиблись! Санзу-сама вообще ничего у меня не спрашивал здесь! Я бы никогда… Я же дружил с господином Рюгуджи, он приезжал на выписку моей жены из роддома… Я бы не посмел! — Ну ладно, — кивнул Майки, а после одним коротким движением вырос на ноги и ушёл подальше и в сторону. Он сел к стене и потянул из кармана сигареты, закуривая. А после обернулся, глянул своими непрозрачными глубокими чёрными глазами на Санзу, и тот на секунду вздёрнул Ацуши наверх. Истончившиеся связки плеча от рывка лопнули, а Аккун заорал. Плечи принялись наливаться гематомами, а Санзу тут же безразлично залепил ему в печень, заставляя инстинктивно согнуться, отчего плечи резануло ещё сильнее. — Я! Это был я!!! — он заорал даже прежде, чем подумал — настолько это все было невыносимо. Три дня ада. Чёртова ада. — Так бы сразу, — лениво выдыхая завитками дым, бросил Сано. — Они… У Ацуши против воли потекли слёзы. Он не хотел бы плакать сейчас, но одна мысль о том, что Юки и Хао сейчас где-то там, хер знает в каких условиях, выбила его из себя. — Они взяли мою семью, — горячечно зашептал Аккун сквозь слёзы. — Они сказали, что если я сдам это вам или ментам… да кому угодно!.. Они сказали, что убьют их… — А как же план, который предусмотрен на случай, если близких родственников кого-то берут в заложники? — усмехнулся Сано. — Сначала сообщить нам, нас все равно не могут прослушать. А потом мы бы решили эту проблему. Примерно так он выглядит вкратце. Ещё лет девять назад придумали, кажется. — Майки, ты же должен понять… это мой сын и моя жена, — засипел Аккун. — Я боялся. А если бы вдруг как-то прознали? Прослушали? Я же лично сталкивался с Вальхаллой, я знаю, для них нет ничего святого! Я не мог не сдать Рюгуджи! Как я мог рисковать своей семьей?! Майки вдруг посмотрел прямо на него. И в полутьме Ацуши отчётливо видел его глаза. Пустые. Совершенно. И это было самое страшное, что ему доводилось видеть в жизни. — Не мог рисковать своей семьей — и решил пожертвовать моей? И это было как пощёчина. — Я… я… — Ты решил, что твоя семья для тебя ценнее моей, — спокойно закончил за него Майки. — Хорошо. Что тогда мне мешает решить так же? Аккун сначала не понял. Но потом до него очень быстро дошло. — Нет… нет! Майки! Я же знаю тебя, ты не изверг! — Мы же теперь знаем, где держат Юки и Хао? — не обращая на него никакого внимания, спросил Манджиро у Санзу. — Да, глава. — Отлично, — кивнул Сано. — Нет… нет… умоляю… не трогайте их… убейте меня, отберите все… но не их… — залепетал Ацуши. А после Сано махнул рукой. И Харучие вновь ударил его, но уже в нос, ломая тот в кровавую кашу. Аккун от обилия боли даже толком не понимал, что с ним происходит, куда бьют. А в голове лишь судорожно вертелась мысль: «если они с ним поступили так, то как поступят с его женой и сыном?». Что может этот человек, у которого пустые глаза? Какой ад он обеспечит им? А он просто сидел у стены и курил. Запрокинув голову, слушая крики боли Сендо. На что способен человек, который может так спокойно слушать, как орет человек, из которого вытягивают жилы? — Майки! Убейте меня, отберите все, но не трогай их!!! Не трогай!!! Умоляю!!! — Умоляешь? — скупо усмехнулся Сано, глядя в потолок. — А кого должен был «умолять» Дракен, по твоему мнению? И Санзу выдрал ему ноготь, а Аккун вновь заорал от боли. Он вновь потерял счёт времени до тех пор, пока глаза не налились кровавым красным, а Санзу прервался, чтобы уколоть его стимуляторами, чтобы он не мог потерять сознание. — Ты чудовище, Манджиро Сано, — прорычал он, невзирая на то, как из него тянули связку плоскогубцами. — Ты чудовище, и не достоин жить и дня на этом свете. И если есть что-то больше, чем мы, то ты подохнешь в муках, таких, что тебе и не снилось!!! Ты монстр!!! Ты гребанный монстр!!! Ты не человек!!! Ты чудовище!!! Он уже не чувствовал физической боли. Теперь все его существо занимала боль душевная за будущее своих родных. Санзу воткнул в него нож, а он даже с дыхания не сбился. — Санзу, влево. И раздался выстрел.

***

Майки лишь бросил своё «Санзу, влево», и почти сразу же шмальнул. В центр лба Аккуна. А после выдохнул и неуклюже засунул ствол назад в поясную кобуру, принявшись подниматься на ноги. А, когда встал, его качнуло и повело, и Санзу едва успел подлететь до того, как он рухнул, чтобы подхватить его на руки. Майки в его руках был очень легким. — Глава, — обеспокоенно пробормотал Харучие, вглядываясь в его дрогнувшие ресницы. — Порядок, — шепнул Сано. — Но стоять не могу… Санзу нёс его, прижимая к своей груди. Усадил на переднее, переживая, что ему может стать хуже. Пристегнул, откинул ему кресло, а лишь после сел за руль и понял, что трогал главу, будучи измазанным в крови. — Я виноват, я вас испачкал, — пробормотал Харучие, суетясь в поисках влажные салфеток. — Плевать, — выдохнул Майки, не открывая глаз. — Отвези меня домой, Хару… Санзу немедленно завёл, выезжая с промзоны. — Глава, про семью Сендо… — Вытащи из-под Вальхаллы, сделай левые документы и сошли куда-нибудь в Тайвань, — проговорил Сано. — Но там вы сказали… — Что может быть мучительнее, чем знать, что твои близкие пострадают за твои грехи, а ты никак не можешь им помочь? — безразлично осведомился Сано. — Что может быть хуже, чем умирать, зная, что за тобой следом умрут те, ради кого ты готов пожертвовать всем? А я хотел, чтобы он умер в муках.

***

Тишину разбавляло мерное клацанье клавиш ноутбука, за которым сидел Кисаки, в своем кабинете. Напротив него за новым столом сидел Шуджи, иногда что-то напевая себе под нос. Кисаки покосился на него. Наоки, конечно, сразу же после собрания объяснил своё поведение, и звучало все очень складно, но Кисаки все равно не мог избавиться от ощущения, что где-то его наебывают. Благодаря своей врожденной мнительности он всегда ожидал от всех подвоха, но именно последние события неприятно ударили по самолюбию и его отношению к Ханме. Он видел своими глазами что Шуджи не смог бы занять его пост, тому не хватило бы ни осмотрительности, ни, при всем уважении, мозгов. Но всего того же нельзя было сказать о его отце, который любезно поднял руку в пользу решения разделить обязанности кумичо между ними. Еще и чертов старик Хидосава. Кисаки, видимо, внешне перекривился от воспоминаний, когда его отвлек от размышлений голос Ханмы: — Кумичо-сама, о чем задумались? — Ни о чем, — односложно ответил Кисаки. — И не надо подначивать, можешь звать меня по имени, мы теперь на равных позициях. Или мне тебя называть «кумичо-сама-два?» — Послушай, — начал Ханма, отвлекаясь от разглядывания диаграмм на экране ноутбука, — ты думаешь, я этого хотел? — Я вижу результат, — Кисаки сверкнул глазами из-под очков, глядя на Шуджи, — и делаю выводы. — Тогда, может, поделишься? — без ноток претензии, осведомился Шуджи. — Потому что, как я тебе уже говорил, я сам такого не ждал, и нихера не понимаю, к чему совет принял такое решение. Кисаки задумался на секунду, стоит ли отвечать, но в дверь постучали и вошел Наоки Ханма, поклонившись перед мужчинами. — Добрый день, — слегка улыбнулся старик, присаживаясь в кресло, возле стола. — Добрый день, Ханма-сан, — ответил на приветствие Кисаки кивком головы. — Вы по делу или просто так? — Пришел проведать вас, — Наоки облокотился на кресло, вытягивая ноги. — Узнать, не мешает ли работе кумичо-сама мой сын. — Все хорошо, — Кисаки теперь обдумывал каждое слово, прежде чем его сказать, — работаем. — Кисаки-сама, — начал Ханма-старший. — Я должен повторить ещё раз — ничего не изменилось. Вы как были кумичо, так и останетесь. То что получилось — было необходимой мерой, чтобы удержать вас на посту главы. — Да что вы? — с плохо скрытой иронией хмыкнул Тетта. — Именно так. Если бы не было принято такое решение — Хидосава бы давило конца на то, что бы сместить вас с поста. А так Хидосава немного успокоится, а рядом с вами останется ваш верный соратник в лице моего сына, и мы сможем коллективно придумать, как уменьшить влияние Хидосавы на совет. — Я это и хотел тебе объяснить, — обернулся на него Шуджи. — За меня тоже приняли это решение, не сказать, что я был в восторге. Но я все так же подчиняюсь непосредственно тебе, все решения, которые мы принимаем — это твои решения. Кисаки очень сомневался. С одной стороны все звучало искренне, но и полностью поверить было сложно. Хидосава определенно давил бы на то, чтобы сместить Тетту, особенно после того, как вскрылась история с его отцом. Только вот как она вскрылась? Документы, появления которых так боялся отец, и которые не объявлялись долгие годы, объявились именно сейчас, и попали в руки именно тому члену совета старших, что приходился Мансаку Сано лучшим другом. Слишком уж все складно выходило. — Хорошо. Кстати по поводу Тосвы, — Кисаки посмотрел в панорамное окно, — она действительно начинает нам наступать на пятки. Пока убытки не такие мощные, как могут быть, но они уже есть. Шуджи, доложись. — В Афганистане была произведена диверсионная операция, при которой была взорвана логистическая точка наших поставщиков вместе со всеми сотрудниками и всем содержимым, убито больше трёх сотен их людей. Примечательно то, что среди убитых не было обнаружено боевиков Тосвы, но были обнаружены части экипировки, которую носят наши бойцы. Мы объяснили нашим афганским коллегам, что с нашей стороны было бы не выгодно ломать логистику себе же, но доверие между нами подорвано. — Взрыв был такой мощности, что на приграничных постах решили, что в Афганистане снова началась война, — Наоки задумчиво погладил густую бороду. — Они начинают действовать очень жестоко, не так как раньше. — А вдобавок подставлять нас. Но это еще не все, — Кисаки повернул ноутбук к Наоки. — Акции Сумомото изрядно просели. Мы смогли поправить положение за счёт Центрального банка и наших друзей из министерства финансов, но нашей легальной части приходится работать практически безвылазно, чтобы отслеживать динамику. — А еще были взорваны оружейные склады в разных частях города, — снова подал голос Шуджи. — Причем судмедэксперты сообщили, что сначала жертвы были все застрелены. Вплоть до простых охранников и рабочих. А подрывали они уже трупы. — Это месть за главу? — Наоки задумчиво изучал глазами диаграмму, что игольчатой линией несколько просела вниз. — Это месть главы за близкого ему человека, — жестко припечатал Кисаки. — Это Майки. Я уверен. И это, — он показал пальцем в экран, — только начало. — Что-ж, — вздохнул старик, — это уже почти открытое объявление войны. Остается принять решение, как поступить. — Трудно думать о нападении, когда вся голова забита обороной, — мрачно хмыкнул Кисаки.

***

Санзу внутренне ликовал, когда глава позвал его к себе. Тихо и незаметно для окружающих, но был счастлив, поскидывав часть дел на Хайтани, чтобы закончить побыстрее и побыстрее оказаться подле главы. На улице, после оттепели, началась неожиданно холодная зима, а потому ледяной воздух обдавал лицо Харучие, заставляя глаза слезиться, но он все равно где-то глубоко внутри самого себя улыбался, по привычке оставаясь на вид бесстрастным, даже будучи совершенно один в тачке. Состояние Майки его нервировало. Нервировало до буквальной дрожи, иногда в середине дня Санзу вдруг вспоминал, как тот выглядел, когда приезжал врач, и его передергивало, а к горлу подкатывал ком. Но зато, почему-то, сейчас Харучие казалось, что впервые в жизни Майки как-то выделял его из всех. Это было странное иррациональное ощущение, но почему-то оно было. Он был важен. Все ещё важен спустя долгие годы. Пусть его, может, и не любили так, как он того хотел, но признавали. Китаец ловко скользил по трассе, то и дело петляя закоулками, а Санзу тихо предвкушал встречу с главой. Он теперь разрешал ему сидеть в своей постели, сам звал его, уговаривал поспать. А Харучие бережно хранил каждый такой момент в своём сердце. Он помнил почти каждую такую фразу, когда Сано вдруг беспокоился и заботился о нем. Вспоминал об этом ночами, а сердце сжимало от неясных чувств и боли. Глава никогда не будет с ним. Все, что ему дозволено — это лежать на краешке его кровати. Такой чертов суррогат, когда ты очень близко, но при этом безмерно далеко. Санзу уже давно не надеялся. Надежду эту он в себе сам удушил. Чтобы не болело ещё сильнее, когда глава оказывал очередной знак внимания. Теперь оно болело, но лишь где-то глубоко-глубоко, засунутое самим Харучие куда-то за ребра и сердце, ближе к спине. Там, где можно было почти ничего не чувствовать, если стараться не обращать внимания. Куда ему до главы? Глава — он во всем всех лучше. Он умнее, красивее, сильнее, добрее. Он обратил на Харучие внимание даже тогда, когда тот был слабым, хлипким, никчёмным и жалким никем. Он взял его в ученики отдельно от всех. Он доверил ему следить за его же собственной безопасностью. Он сделал из него красивого мужчину, он научил его всему, что Санзу сейчас умел, он сделал его обеспеченным, он сделал его из забитого щенка пугающим волком. Он сделал его тем, при виде кого люди опускают глаза в пол. А сам продолжал то и дело смотреть на него, как на маленького ребёнка, мягко улыбаясь и нежно гладя по голове. Санзу притормозил у дома, окинув взглядом приборку, на которой отображалось время. Почти три часа ночи, а Сано опять не спит. Харучие быстро прошёл наверх в незапертом доме. Свет везде был выключен, но он не стал включать. Достаточно хорошо видел в темноте. Глава сидел в своей комнате, и уже откладывал ноутбук. Он единственный слышал бесшумные шаги Харучие, различал их заранее. Это он научил Харучие правильно ходить. Майки едва заметно улыбнулся, когда Харучие зашёл, глянув на него. — Глава, я здесь, — поклонился Санзу. — Почему рядом с вами никого? — Мне лучше, а Баджи я сказал, что скоро приедешь ты. Он плохо спал вчера, и уже спит, — проговорил Сано. — Присядь рядом со мной, пожалуйста. — Вы хотели попросить меня побыть с вами? — послушно присел он. — Не только. Я хотел кое-что сказать тебе. Лицо Майки освещалось лишь мягким светом торшера, что отбрасывал причудливые тени по стенам. Майки был осунувшимся, но все ещё оставался самым красивым, что Харучие вообще видел в своей жизни. — Я внимательно вас слушаю, — вновь чуть склонился Санзу. — Ты знаешь, что Вальхалла мечтает заполучить мою голову. За неё Кисаки готов выложить любую сумму, сделать что угодно, — произнёс Сано, отведя взгляд на стену. Харучие лишь разглядывал его профиль с яркой тенью под скулой от впалой щеки, а мысли его занимало лишь то, как это все красиво. Даже больным глава оставался совершенством. — А ещё я уверен, что они могут попытаться добить Рюгуджи. — Я четко выполнил все ваши указания по усилению охраны в больнице, глава, сейчас господина Рюгуджи охраняет девяносто четыре человека, — проговорил Санзу, ощущая, как внутри кольнуло. — Это очень надежно. Никто во всем Токио так не охраняется. — Я знаю, спасибо, что все сделал, — мягко кивнул Манджиро, разглядывая что-то за окном. — Но я уже не могу быть ни в чем уверен. Понимаешь, сейчас Рюгуджи является главой Тосвы и Канто. Именно он нужен вам, чтобы продолжить наше дело и закончить его. — Я понимаю, — кивнул Санзу. Понимать он понимал, но совершенно не понимал, куда глава клонит. А думать было так тяжело, когда их разделяло всего сантиметров сорок. — Поэтому очень важно, чтобы он остался жив. Нам нужен план, на случай, если на него все-таки решат покуситься, — размеренно продолжил Сано. Харучие промолчал. Ему лично было не слишком важно, выживет ли Дракен. Выживет — хорошо, не выживет — будет жаль, но мир на том не рухнет. Весь мир Санзу сейчас сидел в сорока сантиметрах от него. — И у меня есть план. Я для Кисаки чрезвычайно интересен. Если за Рюгуджи придут — ты должен заставить их оставить его. Ты должен будешь обменять его жизнь на информацию о том, где нахожусь я, — спокойно произнёс Майки. И у Санзу внутри оборвалось. Он моргнул, чувствуя, как сердце пропустило удар. Моргнул ещё, а после тихо забормотал дрожащим голосом: — Глава, я не могу выполнить этот приказ… Накажите меня, но я не буду… чтобы я, вас… нет, я не смогу. Я не выполню этот приказ… — Это не приказ, Хару, — Майки посмотрел прямо на него, горько улыбаясь, а глаза его в полутьме отливали глубоким синим. — И про… — И не просьба. Это мольба, — шепнул глава, подавшись вперёд к нему и уложив свою холодную ладонь ему на щеку. — Я умоляю тебя сделать так. А после его губы накрыли сухие губы Харучие. И Майки его поцеловал. Санзу подумал, что он спит. Потом, что сошёл с ума. Потом, что глава так странно шутит. И все это за долю секунды. А потом Манджиро проник языком ему в рот, второй рукой зарываясь в длинные волосы на затылке, а замершее сердце Харучие вдруг забилось так, словно сейчас проломит ему ребра и вывалится наружу, прямо Сано в руки. Майки целовал медленно, тягуче, а Харучие лишь через пару секунд нашел в себе силы приобнять это худое тело. Коснуться бога после того, как тот сам первым коснулся его. И Сано не отстранился, лишь чуть выдохнул в поцелуй, когда Санзу начал отвечать. У главы были маленькие руки. Санзу до этого момента никогда не обращал на это внимания, но сейчас просто не мог не обратить внимания, какая по-детски крошечная у него ладонь, компактная, как и весь глава. Каждое ребро Сано под его пальцами отчётливо выделялось сквозь кожу, а Санзу вдруг сорвался, дорвавшись впервые до этого хрупкого тела. Бесцеремонно залез под растянутую чёрную кофту, касаясь пальцами белоснежной поясницы, то и дело спотыкаясь о выступающий позвоночник. Скользил кончиками пальцев по тонкой полоске шрама, пробираясь глубже под кофту. Сано был настолько мал, что почти целиком помещался в его руках. Но маленькое тело его было холодным и твёрдым, как огранённый драгоценный камень. А Манджиро касался его скул, так нежно и бережно оглаживая их, что Санзу весь покрылся мурашками. Места прикосновений словно горели огнём, хотя руки главы были ещё холоднее, чем всегда ледяной Харучие, и совершенно не согревались от таких обжигающих прикосновений. Он мягко пробирался своими тонкими пальцами в волосы, чуть оттягивая те от корней, и продолжал целовать. У Санзу внутри все трепетало. Он изнутри весь перевернулся, весь мир его перестал быть таким, каким оставался все тридцать лет его жизни. Весь мир сейчас можно было уместить в этом поцелуе. В его жизни ни разу не случалось ничего более важного. Харучие не знал, сколько это длилось. Казалось, что вечность, и одновременно казалось, что очень мало. Безумно мало. Губы у главы были холодными и сладкими на вкус, а Санзу никогда не испытывал столько всего за раз. Черт, его просто разрывало, а то самое, что изредка побаливало, засунутое куда-то за ребра и за сердце, болтающееся у самой спины, вдруг разлилось по всему телу, словно лопнул шарик с водой. Они целовались. Его бог поцеловал его. И оторвался, но не до конца, а лишь чтобы неслышно выдохнуть на ухо: — Умоляю…

***

Харучие не помнил, как выходил. Не помнил, как садился в машину. Как ехал, каким маршрутом, куда — не помнил. Лишь раз в пару секунд неверяще трогал свои губы, отрывал пальцы, а после прикасался по новой. Он совершенно не понимал, что только что с ним случилось. В голове вначале не было ни единой мысли, только одно это ощущение холодного тела главы, холодных губ и тёплой нежности, что волнами прокатывалась по телу Харучие. Он поцеловал его. Глава поцеловал его. Санзу никогда никто не целовал. Он не знал, что это все означает. Глава его любит? Почему поцеловал? Почему никогда не целовал, а теперь поцеловал? Почему так странно теперь внутри? Почему так больно? Санзу вообще нихера не понимал в своих чувствах. Он эти чувства почти никогда не чувствовал, как бы тупо это ни звучало. Он не позволял себе чувствовать, загоняя все чувства в тот бездонный мешок, что был у него за рёбрами и сердцем, ближе к позвоночнику. И там была какая-то жуткая каша из ненависти, злобы, преданности, благодарности, любви, одиночества, нежности, тоски и ещё массы всего, истинное значение чего Харучие не понимал. А теперь этот мешок лопнул, и его неясное, давно смешавшееся содержимое выплеснулось внутрь Санзу, и его было так много, что, казалось, оно сейчас вырвется из него, пойдёт носом, хлынет бурой кашей изо рта, выльется чернотой из глаз. А Санзу, давным-давно позабывший, что такое чувства, не знал, как с этим справиться. Руки тряслись, мысли путались, сердце судорожно колотилось в горле, тошнило, голова раскалывалась на части. И все это было разом. И все это было до одури мучительно. А когда поверх этого Санзу, прорвавшись сквозь муть в своих мыслях, вспомнил содержание их разговора, стало ещё хуже. Глава попросил отдать его жизнь в обмен на жизнь Рюгуджи. Точнее нет. Не попросил. Он умолял, а глава никогда никого не умолял. А Санзу видел, как глава это говорил, и понимал, что для него это действительно важнее жизни. Но и бремя исполнения просьбы главы на себя взвалить не мог. Как можно самостоятельно отдать жизнь того человека, ради которого живешь сам? Харучие всю жизнь всегда точно знал, какое решение принимает, решал все сразу, с первых секунд. Этому его тоже учил Майки. Но как тут решать? И как не сожалеть потом? Согласиться поступить так, как сказал Майки — значит своими руками убить того, кого любишь. Не поступить так, как он сказал — значит обречь своего самого любимого человека на мучительные страдания. А самое ужасное, что при любом раскладе всегда будет одинаковый итог: один труп и двое несчастных людей. Харучие не сразу понял, куда приехал, когда уже шёл по одной из самых засранных подворотен на окраине. Впереди была хлипкая и полуживая металическая лестница, больше напоминающая пожарную, вся заплёванная. Внизу курили две дешёвых даже на вид проститутки, валялся в луже рвоты какой-то малолетка и покачивался парень постарше, объебанный до того состояния, что не мог держать глаза открытыми. Санзу перешагнул подростка, спугнул проституток своим видом, поднялся наверх. В притоне омерзительно пахло кислой рвотой, дешёвых спиртом и потом. Возле двери лежало чьё-то тело, не факт, что живое, но проверять его никто не торопился. Кто-то спал, накрывшись куртками и какими-то тряпками, кто-то ставился, кто-то просто откисал у стены. Харучие дошёл до одной из комнат, где должны были быть те, кого он знал ещё с глубокой юности. Там пахло меньше, но зато было густо накурено гашишом, и висело плотное марево. Стены сплошь были покрыты граффити. Парни эти продавали ему героин до тех пор, как этим стали заниматься Хайтани. А дожили до своих тридцати они исключительно благодаря тому, что торчали чисто на траве, никогда не притрагиваясь к героину. Зато торговать им не гнушались, причём почти что только им. Героинщики были аудиторией крайне малоприятной, зато крайне постоянной. Примерно от первой дозы до смерти. А эти двое предпочли стабильность и массовость, поэтому и работали в таких отвратительных до тошноты местах. Санзу посреди этого всего в своём идеально выглаженном костюме-тройке индивидуального пошива выглядел так же уместно, как фото-модель в коллекторе, но ему на это было глубоко плевать. — Харучие? — один из старых знакомых недоверчиво сощурился с убитого дивана, на котором развалился. Диван и табуретка, вокруг и на которой складировались пустые банки из-под пива, в общем-то, были единственным содержимым этой комнаты. — Да, — хрипло выдохнул Санзу. — Ничего же, что мы на ты? — опомнился второй, что был потрезвее. Харучие, если честно, сейчас было абсолютно плевать. Он лишь выдохнул: — Мне нужно десять грамм героина. Потом подумал, как, скорее всего, дико разбадяжен их товар, и бросил: — Нет. Двадцать.

***

— Господин, вызывали? — водитель нарисовался в дверях четко ко времени в сопровождении Такемичи. Коко торопливо хлопнул крышкой ноутбука, оправляя рукава ханьфу, подаренного ему китайскими партнерами. С чего-то ему вдруг захотелось одеться сегодня в традиционное, и он весь день вежливо улыбался на комплименты тех, для кого этот наряд совершенно не был предназначен. Широкие расклешенные рукава мешались во время работы, а вместо привычного строгого со вкусом одетого бизнесмена в отражении стёкол он видел утонченного мужчину, напоминающего елочную игрушку. Красное ханьфу с белым нижним халатом и брюками было отстрочено золотом, а в ушах болтались тонкие золотые цепочки, подчёркивающие длинную шею. Коко сам себе в таком виде казался странным, хотя наверняка был уверен, что Инуи он таким понравится. Сейчас он выглядел и меньше, и моложе, чем был в самом деле, должно быть, это напомнит Сейшу о временах их юности, и он автоматом будет мягче и нежнее с ним. Коко, уже передавая ключи водителю, усмехнулся про себя. Пожалуй, он и вправду многое почерпнул у Майки за эти годы. — Прекрасно выглядите, господин, — не удержался от комплимента водитель. — Собираетесь на свидание? — Вроде того, — хмыкнул Хаджиме. — Сопровождение уже внизу? — Да, господин. Вооружённая охрана в бронежилетах перекрыла его собой прямо на выходе, спрятав за своими широкими плечами, а Хаджиме почувствовал себя ещё более скромным по размерам по сравнению с этими здоровыми мужчинами. Хотя сам теперь носил с собой пистолет на поясе, и даже сейчас тот был спрятан в кобуре скрытого ношения под верхним слоем кимоно. А ещё Коко возобновил занятия по стрельбе, редко, правда, не чаще раза в неделю, но Санзу составлял ему в этом компанию. Хоть стрелять Хаджиме и не любил — в компании с Харучие это было порядочно веселее. Санзу учил его стрелять по-македонски, на скорость набивать мишени с учётом того времени, что занимало вытягивание ствола из кобуры и скоростной сброс магазинов. Стрельба, оказывается, изрядно снимала накопленный на работе стресс. Санзу, когда Хаджиме поделился с ним этим наблюдением, легко рассмеялся и сказал: — Стреляю по работе почти каждый день, и стресс никуда не девается. Вообще, Коко не верилось порой, что Санзу занимается… этим. Обычно он видел его в обстановке офиса, где Харучие производил исключительно впечатление строго и прохладного начальника. Никак не хладнокровного убийцы. Впрочем, он иногда заезжал в офис ночами после своей работы, и Коко видел его измазанным в крови. Но с Хаджиме он, даже перемазанным в красном, был мил и вежлив. И даже получалось забыть, чем он занимался всего пару часов назад. В машине Хаджиме занял правое пассажирское, ругнувшись на охрану, что не хотела его туда пускать. Правое пассажирское всегда считалось самым опасным местом, но Коко, честно говоря, уже было плевать. В любом случае он был не уверен, что выживет, если будет соблюдать все меры предосторожности. И эта мысль прижилась в голове за последние недели, а Хаджиме смирился. Если уж убьют — то убьют. Может хоть не зря он пристреливается, и заберёт парочку нападавших с собой, хоть ему и неприятно было стрелять по людям. И залип в смартфон. На рабочей почте осталось всего три непрочитанных сообщения, проще было разобрать их сейчас. Встречу с Сейшу он назначил в уютном ресторане на причале при яхт-клубе. Атмосфера там была романтичная, кормили вкусно, а людей бывало мало из-за негуманных цен, и там подавали лучшую говядину, пусть и ехать за ней приходилось за пределы Токио. А Сейшу любил говядину. Сообщения он раскидал быстро, заняло всего несколько минут, а после отложил телефон, залипнув в окно. Половину пути они ехали по набережной, и Коко разглядывал красивые огни и гуляющих прохожих. А как выехали за пределы Токио — просто тонкие рябые блики на воде. Пока глаз вдруг не споткнулся о брошенную возле отбойника машину, оставленную совершенно не по правилам, заглушенную, но с горящими фарами. — Стой, — бросил Хаджиме быстрее, чем понял, что конкретно его напрягло. Водитель уже проехал мимо тачки, а Коко обернулся, спросив в воздух: — Это разве не машина Санзу? — Вроде да, — обернувшись, подтвердила охрана, сидящая сзади. — Развернись, — встревоженно попросил Коко. Водитель развернулся на разрыве полосы, а после притормозил неподалёку от машины, а кортеж сопровождения мирно встроился дальше перед ними на обочину, перегородив одну полосу целиком. Хаджиме вылез, быстро подобрался к машине и дернул ручку двери. Та оказалась не закрыта. А Санзу лежал, неестественно свалившись набок. Обтянутый светлой кожей руль был в крови, по левой руке Санзу, безвольно выпавшей наружу из-за открывшейся двери, тоже медленно стекала кровь. Торпеда была перемазана кровью. Кожа его была бледная, белее листа бумаги, на лбу выступили мелкие капельки пота. А на соседнем сидении валялось пять использованных шприцов. И Хаджиме побледнел сам. Уже вылезающему из машины напрягшемуся водителю он хрипло крикнул: — Меня не ждите! Я вас отпускаю!!! А после еле-еле перетолкнул Харучие на соседнее сидение и завёл машину, кусая губу. И белые широкие рукава оказались безнадёжно перепачканы кровью.

***

— Врача!!! — Коко ворвался в больницу ярко-красным ураганом, чуть не сбив с ног медсестру. — И носилки!!! С тех пор, как сюда положили Дракена, количество посетителей больницы сильно уменьшилось, так как три последних этажа были просто закрыты, но первые три, благо, функционировали в штатном режиме. Коко, кажется, даже понимал, что все это означает. Санзу абсолютно точно сделал все это сам. И уехал умирать туда, где его не станут искать. К северу у них не было ни одного предприятия, да и вообще то место было глухим. Как животное, ушёл умирать в одиночестве. Харучие очень напоминал труп. А Коко трупов боялся. И за Санзу боялся. Харучие, обычно, когда что-то для себя решал — уже не отступался. А тут он решил умереть. Ещё и уехал так, чтобы не нашли. Не звонил, не просил помощи, ничего никому не сказал. Где-то взял наркотики и спустил по вене весь вес подряд, а не догоняясь, ведь пустой пакетик валялся в подстаканнике, а количество шприцов ясно намекало на примерную дозу, что он сдолбил. И, хоть Хаджиме и слабо разбирался в наркоте, он был уверен, что Санзу не стал бы действовать наобум. Он совершенно точно все рассчитал, чтобы себя убить. Вытаскивать Санзу самостоятельно Коко даже не стал бы пробовать — тот был сильно массивнее него, и ничего путного из этого бы не вышло. А Харучие бледнел у него прямо на глазах, заставляя ехать быстрее. Когда Хаджиме подъезжал к больнице, он уже почти не дышал. Врачи появились откуда-то быстро, два крепких мужика с носилками, Коко добежал с ними до машины, а санитар сходу прижал пальцы к шее Санзу, бросив: — Пульс нитевидный. Передоз? — Скорее всего, — выдохнул Хаджиме. — Налоксон давай, — хмыкнул один из врачей, ловко ставя укол Харучие. — Давайте, парни, раз, два, три… Они ловко перебросили его на носилки, а Коконой тенью бросился за ними. Взбаламученная появлением Коко охрана из Канто и Тосвы уже повырастала на ноги, кто сидел до этого, и принялась мрачно переглядываться, разглядев хорошо знакомые им розовые волосы, спадающие с носилок. — На один этаж с Рюгуджи-сама? — коротко спросил у Хаджиме врач. — Да, давайте, — кивнул Хаджиме, вглядываясь в синеватое лицо Санзу. — Вы с нами? — хмыкнул тот следом. — Если позволите, — поджал губы Коко. — Хорошо. На шестой нажми! Они заскочили в лифт вместе с носилками, а у Харучие на губах запузырилась пена. — Знаете, что господин употреблял? — осведомился врач. — Если не знаете точно — лучше не говорите. — Не уверен, — выдохнул Хаджиме, зачем-то касаясь руки Санзу, и тут же отдергивая пальцы, испугавшись того, насколько холодная его кожа. — Господа, пожалуйста, при наших людях не обсуждайте состояние и проблемы Харучие-сама. Это… противоречит нашей корпоративной этике. Фраза эта была больше отмазкой. На самом деле Коко просто переживал за репутацию Санзу, зная, как тот никогда никому не позволял видеть себя даже немного слабым. — Конечно, — кивнул доктор. — А рана на руке… это он сам? — Наверное, — тихонько кивнул Хаджиме. Каталку в темпе завезли в реанимационную палату, принимаясь суетиться вокруг, вывешивая капельницы на стойки, пока Хаджиме занял одинокий табурет в углу, сжимая в кулаки подрагивающие руки. Он не ждал, что сломается Харучие. Тот был для него самого опорой последний год, и то, что ему самостоятельно приходилось его сейчас спасать, что-то надорвало у Хаджиме внутри. Да и весь вид Санзу в целом. Тот не выглядел как кто-то, кто может сломаться. Но он не казался стойким, как тот же Майки, а просто казалось, что в нем нечему ломаться. Что в нем нет и никогда не было ничего, что шло бы у него из глубины души, и все, даже Коко, позабыли, что, наверное, эта душа где-то в нем есть. Санзу ведь никогда ничего не трогало и не беспокоило. Кроме Майки, конечно. И Коко больно кольнуло осознание. Это, наверное, Харучие и сломало. Что-то, связанное с Майки. С абсолютно ровного состояния сразу до попытки суицида без промежутка посередине. Коко мелко заколотило. Он никогда никого не спасал. Это его всегда спасали, а он всегда был хрупким, тонко организованным, не способным на решительные поступки. Даже тот раз, когда он застрелил снайпера, выбил его из себя практически на неделю, а после он просто затолкал его куда-то в глубины памяти, стараясь не прокручивать в голове. А вот Санзу никто никогда не спасал. Даже тогда, после того, как они штурмом вытаскивали Хину, довезли до больницы и просто передали врачам, разъехавшись по своим делам. В Санзу множество раз стреляли, множество раз его резали, он сам тысячи раз убивал, и не имел необходимости заталкивать это глубоко в воспоминания, ведь завтра все повторится по новой. А теперь вдруг получилось так, что спасатель оказался на месте спасаемого, и наоборот. Хаджиме оглядел окрасившиеся ярко-красным белоснежные рукава ханьфу и понял, что даже крови впервые в жизни не испугался. Наверное, в нем что-то изменилось. Наверное, что-то изменилось и в Санзу. — Остановка сердца! Дефибриллятор! Врачи забегали вокруг, что-то с грохотом упало на пол, а Коко поднял глаза на потолок и взмолился про себя, не зная, к кому обращается. Хаджиме почувствовал, как в груди все сжимается от страха за Санзу. И от осознания, что во всем мире, должно быть, у одного него сжимается сердце за Санзу. А ведь он даже никому не набрал. Даже Сано не сообщил. И был уверен сейчас, что Харучие сегодня — это его личное бремя и личная ответственность. Даже если всему миру на него наплевать — Хаджиме чувствовал на себе ответственность за его жизнь. И он будет тут, пока Санзу не спасут. А его спасут. Пока хотя бы один человек искренне хочет, чтобы он жил — он не умрет от собственной руки.

***

— Как самочувствие? Голова не кружится? Тошнит? Харучие ровно качнул головой, попивая чай из больничного ужина. На самом деле, ему было изрядно нехорошо, но благодаря стараниям врачей, что профессионально его откачивали, а потом напичкали витаминами и ещё хер знает чем, он чувствовал себя даже лучше, чем в тот передоз, когда его забрал Майки. Хотя героина в нем в тот раз было намного меньше. Врач потянул из нагрудного кармана ручку, что выскользнула из его рук, а Харучие не глядя поймал ту на рефлексах и протянул ему назад. — Ну, судя по реакции, с вами и правду все в порядке, — хмыкнул доктор. — Слышал, что вы хотите выписаться. Но я бы, на вашем месте, остался здесь ещё на некоторое время, чтобы окончательно прийти в себя. У вас в крови переизбыток железа, плюс, как бы вы себя не чувствовали, ваш организм ещё точно полностью не очистился от токсинов… — Я хорошо себя чувствую, и не имеет смысла продолжать здесь лежать. Мне нужно работать, — лаконично проговорил Санзу. На памяти врача человек впервые так легко отходил от такой тяжелой передозировки опиатами. На вид, если бы не он лично его реанимировал трое суток назад, он бы сказал, что человек абсолютно здоров, а если что и выдавало его состояние — так это самую малость подрагивающие кончики пальцев. — Тогда, господин, вы знаете порядок… Доктор прекрасно знал, что Харучие имел свойства сбегать из больниц раньше положенного срока, поэтому и не настаивал. А Харучие спокойно подписал листок, протягивая ему назад, и врач, на секунду хотевший заикнуться о необходимости психологической помощи, проглотил свои мысли и ушёл. Харучие же закурил, щелкнув выключателем вытяжки. Ему и так было слишком много потрясений за последнее время, а теперь к новым незнакомым чувствам добавились вина и стыд перед Хаджиме. Он знал, что Коко в этот вечер должен встречаться с Инуи, равно как и догадывался, что этот разговор должен был стать решающим в их отношениях. Но он не знал, где она будет проходить, и никак не планировал оказываться на том пути, где поедет Хаджиме. Он, честно говоря, толком и не думал, куда ехал, просто на автомате заехал в самый пустынный район, где ночью машину хрен встретишь. Кто же знал, что там будет проезжать Коко. Кто же знал, что он его заметит. Кто же знал, что не проедет мимо. А теперь, должно быть, они разойдутся. И если бы в обычной ситуации Харучие не чувствовал бы ничего, потому что он не заставлял и не просил себе помогать, то сейчас его неприятно грызла изнутри вина. Санзу знал от врачей, что Коко просидел у его постели весь вечер и всю ночь, а уехал только к полудню. Удивило, правда что Коко никому ничего не рассказал про его передоз. Но было и еще кое-что, что жрало Санзу изнутри. Это стыд, вина, горечь и злость на самого себя за то, что он нарушил приказ Майки. Он ведь и вправду ни разу не притронулся к героину после той недели в юности, что он провёл в гараже у Сано. И он знал, что глава это все делал ради его же блага. И он нарушил приказ и собственное обещание Майки. Он, впрочем, еще в машине тогда понимал, что нарушит приказ, потому и рассек себе руку в наказание. Этот шрам был теперь самым длинным и самым ровным, протянувшимся прямо от середины плеча до запястий. Но легче от этого не становилось. Глава его поцеловал, а он… И он все еще не знал, что делать с тем, что попросил его Сано. И впервые в жизни принял решение не думать об этом до тех пор, пока такое не случится. Если вдруг случится. От одного воспоминания об этой просьбе и так бросало в дрожь, неясно только, в сладкую от поцелуя, или испуганную от возможных перспектив. Отчасти именно поэтому Санзу и рвался наружу из больницы. Хотелось куда-нибудь деться, начать что-нибудь делать, чтобы ничего этого не чувствовать, и обо всем этом не думать. И уже к вечеру он поехал домой, не побоявшись самостоятельно сесть за руль, ощущая, как неприятно саднит порез на руке.

***

Больше всего раздражали вечно подрагивающие и вечно холодные руки, оттого и неловкие, словно деревянные. Такие годились разве что на то, чтобы сжимать кулаки, а если бить такими ледяными кулаками, то, по ощущениям, кулаки бы совсем не чувствовали никакой боли. До одури ледяные, как у мертвого, настолько, что даже прятать их между колен было неприятно. От них становилось холодно всему телу разом, а сами руки не согревались. И ничего не грело. Ни обжигающе горячие кружки чая, ни кипяток из крана, даже если засунуть под воду ладони на несколько долгих минут, так, чтобы потом с них противно лезла кожа. До ожогов. Ожоги были, а тепла не было. Мир словно схлопнулся в одну точку. Майки затыкал Баджи, когда тот пытался заикнуться о Дракене. Не хотел слышать, знать не хотел. Поганая неопределённость заставляла дубовые руки трястись ещё сильнее. Такими руками только убивать. Кейске не понимал, почему Майки не хочет слышать. Не понимал, потому что не знал, каково прожить двадцать лет в постоянном ожидании. В постоянном ожидании худшего. Ждать приговора, ждать, пока очнётся Шиничиро, ждать встречи с Эммой, ждать выхода из тюрьмы, ждать, пока найдутся виновные, ждать, умрет ли очередной друг или выживет, ждать, пока накопятся силы для мести. Ждать Дракена. Майки отнюдь не был пессимистом, но просто всегда на всякий случай готовился к худшему, и почти всегда это худшее получал. Так что тут никакого пессимизма, лишь сухая статистика. Статистика не подвела и сейчас. Худшее. Он получил самое худшее, что мог — своё «любимое» ожидание худшего. Ему уже один раз доводилось ждать выхода самого близкого человека из комы. Пять лет он ждал Шиничиро — не дождался. Злился тогда ужасно, бесился до одури, проклинал судьбу, которая так распорядилась жизнью его брата. Отказывался с тех пор в судьбу верить, убеждал сам себя, что судьба в его власти, что он способен все проконтролировать и изменить, а судьба насмешливо бросало ему в лицо новые смерти, как издевку. Эмма. Изана. Чифую. Судьба по одному отбирала у него дорогих ему людей. Давала новых, терпеливо ждала, пока Майки к ним что-то почувствует, что-то очень сильное, и снова отбирала. Про сердце он никому не говорил, хоть и прекрасно все знал. Просто знал, что такие, как он, не доживают до старости. Не сидят на тёплом берегу в окружении семьи в кресле-качалке. Не отмечают шестидесятилетие, целуя внуков. У таких, как он, все идёт наперекосяк, потому что такие, как он, меняют мир, а мир не готов долго терпеть тех, кто его меняет. А сердце — это было даже не плохо. Один из лучших способов умереть, быстро и довольно безболезненно. Он уже пожил достаточно, вполне достаточно. Майки больше всего жалел, что инфаркт не настиг его сутками ранее. Потому что теперь он не мог позволить себе умереть. Потому что теперь он должен был дожидаться. Дожидаться, сколько потребуется, выгрызть у гребанной судьбы жизнь Дракена. Не дать отнять хотя бы его. Неужели ему так много нужно? В нем не было ни капли злобы, нервозности или раздражения. В нем была только ненависть. И если раньше та была горячей, обжигающей — то теперь она была ледяной. Спокойной, даже естественной. Мера нормального, нормы морали и так вытирались из него год за годом, словно выцветали, а теперь, когда внутри была лишь эта ледяная ненависть, от них не осталось ничего. Майки не находил в себе даже осколки сострадания. Да что там сострадания? Он даже осколков других эмоций не находил. Надо будет убить сотню человек разом? Убьёт. Надо будет убить тысячу? Перебьёт тысячу. Надо будет спалить Токио дотла? Спалит. Женщины, дети? Плевать. Старики, инвалиды, беременные? Какое ему до них дело? Внутри теперь ничего не отзовётся. Внутри вообще больше ничего не отзывалось. Судьба вздумала шутить над ним? Теперь он будет шутить в ответ. Раньше он играл по правилам, пытался сострадать. Больше не будет. Она думает, что может отнять у него Дракена? Он отнимет его у судьбы, не пожалев ни одного. Хладнокровно. Без сожалений. Когда умер Шиничиро, он был в ярости, решив, что выкинет из своей жизни всех и всё, кроме мести, донесёт эту ярость сквозь года и выплеснет на обидчиков всю, до последней капли. Когда умерла Эмма, он хотел смотреть на то, как жизнь его обидчиков превращается в пепел. Как они мучительно дохнут. Он бы упивался этим зрелищем. Когда умер Изана, он жалел себя. Он искренне пытался разобраться, за что ему это, и почему это всегда происходит именно с ним. Сейчас ему было себя не жалко, и смотреть на смерти виновных он не хотел. Что толку на них смотреть? Убьёт, а умирают все всегда примерно одинаково. Сейчас для него были вещи поважнее, чем чья-то смерть. Сейчас важна была жизнь, но только одна конкретная. Жизнь Дракена. А у Майки в руках было много власти, много оружия, и много козырей. И пусть сейчас он не может сам выйти и взять оружие в свои руки… Но у него были те, кто могут. Его командиры. Его друзья. Его подчинённые. Его руки в большом мире. И к каждому, абсолютно к каждому за долгие-долгие годы была протянута крепкая ниточка, которая могла заставить их делать то, что нужно. Майки долгие годы учился любить, взращивал в себе это неблизкое ему чувство. Теперь же оно лежало в коме на одной койке с Дракеном. Такие, как он, никогда не умирают в окружении семьи в глубокой старости. Но ему не дозволили умереть даже с одним единственным человеком в молодости. И только за это Майки был намерен торговаться до последнего.

***

Инуи должен был вот-вот вернуться. Хаджиме же ждал его в их квартире, потерянно собирая свои пожитки. Оказалось, что для человека с многомиллиардные состоянием, он нажил не так уж и много. В пару чехлов он уместил свои костюмы, в чемодан — домашний халат, нижнее белье, носки, парфюм, бритву и дезодорант. В рабочий кейс — пару папок документов, что лежали дома, два ноутбука и все, что к ним прилагалось. В карман пиджака — зарядку от телефона. На этом его вещи заканчивались. В собранном виде это все выглядело так, словно он и вовсе здесь никогда не жил. А вспомнив, что он прожил здесь без малого десять лет, он и вовсе озадачился. Тоска смешивалась с виной и стыдом перед Сейшу. Пожалуй, он даже недооценивал, насколько жутким человеком для отношений он был. Коко молчаливо ждал Сейшу, сидя на краешке дивана, словно эта квартира никогда ему не принадлежала, и он здесь не жил. Пялился в телек на дурацкое разговорное телешоу, и ни о чем не думал, просто ждал. Так и просидел, пока в замке не провернулся ключ. Хаджиме поднялся на ноги. Сейшу зашёл в чуть мятом костюме, видимо, спал во время перелёта. Ненадолго затормозил на пороге, оглядывая сложённые в зале вещи, после глянул на Коко. В глазах его мелькнула странная тень, а после он принялся разуваться и тихо бросил: — Я, вообще, думал съехать сам… — Это было бы неправильно, ты ведь тут все обустраивал. И я уже собрался, — в миг пропавшим голосом высипел Хаджиме. Инуи лишь кивнул, останавливаясь в гостиной, каким-то тоскливо-пустым взглядом взирая на Коко. — Ты мог бы хотя бы написать, — наконец выдохнул Инуи. — Сейшу, я… — Я ни в чем тебя не обвиняю. Просто я так больше не могу, — качнул головой он. — Я не хочу скандалить, мы оба уже много раз это проходили. — Ты вполне можешь на меня накричать, я очень виноват перед тобой, — Хаджиме потупил намокшие глаза в пол. — Очень много раз, очень виноват. Я это признаю. — Да, ты виноват, — очень спокойно кивнул Инуи, не пряча глаз, в отличие от Хаджиме. — И я тоже перед тобой много в чем виноват, поэтому прости меня за все, Коко. Но я так больше не могу. Они долго молчали, замерев. Хаджиме знал, что так будет. Но сейчас, при виде Инуи, внутри все сдавило, и, как бы он не был уверен в том, что полностью готов сейчас просто так уйти, он почему-то стоял и искал какие-то несуществующие слова, в попытках дать себе самому ещё один шанс. И никак не находил. — Я люблю тебя, — шепнул он, поднимая слезящиеся против воли глаза на Сейшу. — Я тоже тебя люблю, и всегда буду любить, — тепло и горько улыбнулся Инуи. — Но больше так не могу. Не могу, прости. И Коко, сглотнув, кивнул. Схватился за ручку чемодана, закинул сумки и чехол на плечо и поторопился к дверям, боясь расплакаться до того, как окажется за порогом. — Стой, Коко. Он замер с уже открытой дверью, как в руку ему вложили телефон. — Ты забыл. И легко поцеловали в макушку, шепнув: — Постарайся быть счастливым, хорошо?

***

— Все молодцы, расходимся. Парни, до этого тренировавшиеся в зале вместе с Казуторой, одновременно выдохнули, перешептываясь о том, что командир гоняет их куда сильнее, чем замкомандира. Куда запропастился последний, Казутора не знал, но был уверен — просто так бы он не пропал. Он посылал людей проверить обстановку дома и квартиры Аккуна, но там не было абсолютно никого, и все выглядело брошенным, по меньшей мере, пару недель. Сначала это не показалось Ханемии странным, потому что Аккун мог пропадать на несколько дней подряд, а потом выходить на связь, и уже четко и по делу доложить об обстановке, так как он был достаточно ответственным, за что его Казутора очень ценил, как сотрудника, да и просто, как человека. Последний раз они созванивались перед командировкой Аккуна в Хоккайдо, но когда его молчание затянулось на неделю — Казутору охватило неясное беспокойство. И первым же делом он набрал Майки. Если честно, Казутора не был до конца уверен в том, что Майки сможет ему помочь, учитывая его состояние, но у того могла появиться парочка умных мыслей. — Слушаю, — раздалось из трубки вечно бесцветным теперь голосом Майки. — Привет, — ответил в ответ Казутора, стоя около раздевалки, — у меня пропал Аккун. — Прекрасно. Мне его бежать искать? — прохладно фыркнул тот в ответ. — Ты не понял, — вздохнул Казутора, — это, как минимум, странно. Нет ни его, ни его жены и ребенка, отец Юки без понятия, где дочь и внук, соседи тоже руками разводят, все его напарники говорят одно и тоже. Он уехал в командировку и так и не вернулся. — Может вывязаться захотел. Взял бабки и свалил куда подальше с семьей, чтобы не нашли, — хмыкнул в ответ в трубку Майки. — С его связями нетрудно достать новые паспорта. Я бы тоже испугался за семью после последних событий. — Аккун бы так не сделал, — твердо ответил Казутора. — Я с ним не первый год работаю. — Ну тогда ищи дальше, что я могу еще посоветовать? От меня-то тут какая помощь может быть? Санзу подключи, кто у нас ищет людей лучше него? — и бросил трубку. Казутора вздохнул снова, слушая короткие гудки, после чего убрал в карман телефон. Но к Санзу он обращаться не стал. Телефоны запеленговали ещё давно, это ничего не дало — номер Аккуна был засвечен последний раз полторы недели назад в Хоккайдо, где тот был в командировке, номер Юки — возле их дома, который Ханемия дарил им на рождение сына, но многим раньше, почти два с половиной месяца назад. Впрочем, ситуация резко перевернулась спустя три дня, когда Казуторе позвонили с неизвестного номера. То был отец Юки, Асакура-сан, которому неделю назад Ханемия оставил свой номер на случай, если с ним свяжется дочь. — Ханемия-сама! Юки звонила!!! — голос пожилого мужчины дрожал. — С какого-то неизвестного номера… Она сказала, что они с Хао живы и попросила их больше не искать! — А что точно она сказала, Асакура-сан? — мгновенно напрягся Казутора, сжимая руль, ведь звонок застал его в дороге. — «Папа, привет. Мы с Хао живы. Пожалуйста, не ищи нас больше никогда. Я тебя люблю», — зачитал мужчина. — Ханемия-сама… — Скиньте номер смс, я запеленгую звонок и перезвоню. Номер Казутора немедленно перенаправил на программистов, но те сообщили, что отследить звонок не удаётся. И Ханемия припарковался возле офиса, задумываясь. Аккун пропадает, Юки не упоминает его, когда звонит отцу, при этом просит не искать ее саму. При этом ее телефон пропадает с радаров за несколько месяцев до пропажи самого Сендо. Картина у Ханемии складывалась. И складывалась совсем нерадужная.

***

Баджи перепугался, когда не увидел Майки в постели. В последнее время он из неё почти не вставал, лишь изредка поднимался, чтобы тренироваться до холодного пота и мелко трясущихся от напряжения рук, а после возвращался в постель и лежал статично и недвижимо. Кейске лишь удивлялся, как он так замирает, что ничего не затекает. На самом деле, у Сано затекало все тело, но он почти не чувствовал онемения или боли. А двигаться ему совершенно не хотелось. Зачем? Бесполезные телодвижения… Когда Сано впервые вышел на улицу, повисая на самодельном турнике, Баджи был в ярости. Наорал на Майки, но тот лишь насмешливо бросил: — Сходи в лес, проорись там. Уши вянут от твоих истерик. — Ты прямо на этом турнике подохнуть хочешь?! Тебе вообще усилия других людей по боку, блять?! — ещё больше взбесился Кейске. — Мы тут все бегаем как сраные няньки, чтоб ты не помер, а ты, блять, плевать на все хотел! Куришь, подтягиваешься, может, блять, бегать ещё начнёшь по утрам?! Охуел совсем! — Я не люблю бегать, — усмехнулся Сано. — И вопли твои слушать — тоже. Иди, позвони ещё раз Торе, нажалуйся на меня, отведи душу. Баджи на секунду застопорился, поняв, что Майки слышал его разговоры, но тут же вспылил ещё больше: — Да потому что ты только и делаешь, что хамишь! Я с тобой как с писаной торбой ношусь, а ты себя гробишь, а на меня огрызаешься через слово! — Потому что я тебя меня спасать не просил. Не надо делать того, о чем тебя не просят, а потом возмущаться, почему же я не валяюсь у тебя в ногах, пуская сопли от благодарности, — приступая к подтягиваниям, прокряхтел Сано. — Да пошёл ты, блять! — выругался Кейске, а после хлопнул за собой дверью. Баджи после этого неделю вёл себя с Майки намеренно пассивно-агрессивно и холодно, старательно пытаясь дать ему почувствовать, что ему, якобы, стало похеру на блондина, но тот эти потуги игнорировал, просто вёл себя как всегда в последнее время. То ли не уловил намек, то ли не был намерен реагировать, Кейске не понял. Баджи вообще больше не понимал Манджиро. А сейчас Майки пропал из постели, но на улице его точно не было, ведь Баджи сам только пришел оттуда. Внутри него на секунду затеплилась надежда, что Майки, как в прежние времена, стоит, приподнявшись на носочках, пристально рассматривая содержимое холодильника в попытках определиться, что он хочет съесть, но в кухне Сано не было. — Майки! — громко гаркнул Кейске, но ему не ответили. Баджи ураганом пробежался по комнатам. Сано нашёлся в кладовке. Сидел на полу на коленях возле шкафа, сжимая в руках какую-то чёрную тряпку и пристально на неё смотрел своим пустым взглядом. — Хоть бы отозвался! — выдохнул Кейске, больше с облегчением, нежели с раздражением. — Что ты тут делаешь? Майки не ответил, а Баджи, подойдя ближе к нему, разглядел, что он держал в руках. Это была тюремная форма. Кейске и не помнил, что они сохранили ее по старой памяти. Точнее, Майки с Дракеном сохранили. Баджи свою посеял ещё в первый месяц после звонка. Сано сжимал форму в руках, не отзываясь, лишь тихонько дыша. — Эй, — Кейске присел на корточки рядом с ним. — Приступ ностальгии? — Это не моя, — тихо проговорил Манджиро. И вправду, форма Майки должна быть порядочно меньше размером. Значит, эта принадлежала Рюгуджи. Кейске за пару секунд стало жутко тоскливо, словно Сано «раздавал» эту ауру тоски. Хоть он и выглядел безразлично и пусто, наверняка, внутри у него все было совершенно не так. Баджи хотел что-то сказать, но совершенно не придумал, что. «Все будет хорошо»? Да уже хуй знает, будет ли. За последние годы для них «хорошо» начало означать, что просто не происходит ничего критично плохого. «Не грусти»? Майки и не грустил — он опустел. Стал никаким. Даже когда он был ничем не занят, хоть такое и редко случалось, он даже не переключал телевизор в поисках чего-то, что зацепит его внимание, как он делал это раньше. Просто сидел, утыкаясь взглядом в стенку или на одеяло. Поэтому Кейске лишь тихо спросил: — Сколько себя помню, ты отродясь не заходил сюда. Что тебе понадобилось? Давай помогу найти. — Я искал ещё один плед, — бесцветно отозвался Сано. Кейске залез поглубже на полку и вытянул запасной плед, протягивая Майки. — Уже не нужно, — мотнул головой он. Баджи со вздохом сам накрыл его плечи. — Я хочу назад, — шепнул Манджиро. — В тюрьму? — хмыкнул Кейске. — Можно и туда, — кивнул Сано. — Неважно. Просто назад. — Это невозможно, — грустно усмехнулся Баджи. — Нельзя просто так взять и выкинуть весь наш опыт. Хотя я тебя понимаю, иногда очень хочется. Майки прижал форму к груди, уставившись в темноту шкафа, а Кейске мрачно принялся разглядывать свои руки. А после тихого-тихого сиплого выдоха поднял взгляд на Сано, испугавшись, что ему поплохело. А Майки плакал. Бесшумно, даже дыхание не сбилось, а глаза не покраснели. Слёзы просто катались по его побледневшим щекам, падая на чёрную ткань, делая ту ещё темнее. Он ни разу не плакал за последние три недели после аварии. А теперь вот плакал. Безмолвно и пусто, похожий сейчас на свою блеклую тень. — Майки, тебе нельзя нервничать, — засуетился Кейске. — Я не нервничаю, — совершенно бесцветно и ровно проговорил Сано. — Ты плачешь… — Я плачу? — Майки даже не глянул на него, но, судя по тону, чуть удивился, и недоверчиво коснулся своих щёк, а после глянул на свои мокрые пальцы. — И правда. Я плачу. — Расскажи, пожалуйста, что у тебя в голове? Или на душе, — вдруг взмолился Кейске. — Я правда хочу понять и помочь! Хотя бы позволь попробовать! — Тебе не понравится то, что у меня в голове. И ещё больше не понравится то, что на душе, — тихо бросил Манджиро, продолжая прижимать к себе форму Рюгуджи. — Это все уже даже мне не нравится. Я очень устал. Очень устал. Кейске закусил губу, разбито покачав головой. Как всегда, вывезет сам. Только вот вывезет ли? Он закрылся от мира полностью, он и раньше был закрыт, но всегда находил силы соответствовать ожиданиям других. От него ждали шуток — он шутил, ждали гнева — он злился, ждали улыбки — улыбался. А теперь он больше не старался притворяться, что ему есть дело до того, что видят в нем и от него другие. И это было очень страшно. Когда у человека не остаётся ничего — у него на самом деле остаётся только безразличие. — У нас остались транквилизаторы Рана? — тихо спросил Сано. — Я хочу спать. — Надо спросить у врача, можно ли… — Можно. Я уже спрашивал. И Кейске ему поверил. Но не потому, что доверял его словам, а потому, что доверял его действиям. Хотел бы Сано умереть — он бы умер сразу. Выбрав для этого какой-нибудь быстрый и надёжный способ, чтобы не спасли. А Манджиро за это время встал на подрагивающих ногах и побрел к своей комнате, так и не выпустив из рук тюремную форму Дракена.

***

Коко не знал, куда ехал. Не имел ни малейшего представления, выжимая педали на незнакомой машине. Не пытался переключить незнакомыми кнопками чужой подгруженный плейлист, играющий с забытой кем-то в магнитоле флешки. Как будто ничего не чувствовал. Как будто и себя не чувствовал, пока размеренно прожимал педали. И впервые ни о чем не думал. В голове была одурящая, страшная и незнакомая тишина. Вот так вот все кончилось. Удивительно просто. Ни тебе финального скандала, ни рыданий, ни попыток помириться. Просто «увидимся на работе». Наверное, он сам довёл Инуи до этого. Наверное, сам был виноват. Наверное, мало ценил, мало слушал, мало любил. Наверное. Наверное, заслужил. Хаджиме был умным парнем, думал сначала позвонить своему психотерапевту. А потом подумал — ну позвонит он, и что? Подкинут таблеток в топку? Расскажут, что окружающие обстоятельства от него не зависят? Так зависят же. Все обстоятельства зависят. От него зависит настолько много, что иногда его это пугало. Экономика Японии, часть мировой экономики, чужие жизни. Сейшу. Тоже зависел. Дождь заливал лобовое. Коко не знал, где затормозил. Увидел воду, подумалось, что вода под этим жутким ливнем, наверное, будет красивая. Бросил тачку прямо у обочины, нарушив все правила парковки. И пусть забирают. Плевать. Ему и идти-то некуда. Нет больше дома, или, вернее, как Коко привык называть дом последние годы — «квартиры». В офис? Опять в офис? В тот самый момент, когда так нужен был дом? Хоть какой-то. На секунду мелькнула мысль набрать Сано, но быстро вспомнился сам Сано, каким он стал теперь. Этот не будет гладить по голове. Этот без церемоний скажет «ещё месяца три назад могли бы разойтись, но дотянули до того, что теперь слишком больно». И будет прав. Коко перебежал дорогу, ощущая, как насквозь промокает под проливным дождем за жалкие секунды, остановился у ограждения набережной, безразлично взирая на воду, о которую разбивались крупные капли. А ведь ему сейчас, наверное, должно было быть холодно. Всего-то пять градусов тепла, а на нем даже куртки не было. Дождь шумел, гудел, создавая такой нужный шум в голове. Дождь гудел, а Хаджиме смотрел на крупные капли. Маленький, никому не нужный человек на набережной. Он сейчас и самому себе-то едва был нужен. А дождь все разрушал ровную гладь залива. Маленькая вода разбивалась о большую. Коко не думал. Впервые не думал ни о чем. И, почему-то, не испугался, когда на плечи вдруг легло пальто. Не его пальто, все его пальто были лёгкими, а это было тяжёлое и шерстяное. В похожих ходил Дракен. — Холодно, — следом за тканью на плечи легли руки. — А вода красивая. Коко увидел Санзу сквозь муть в глазах. Неужели он все это время плакал? — Красивая, — тихонько согласился Хаджиме, утирая, на всякий случай, щеки. — Постоим ещё? — предложил Харучие. Он был раздет, в одной рубашке, своё пальто снял, чтобы накрыть им Коко. И руки так и оставил на плечах, но не держал, не давил к земле, а просто положил, придерживал. Наверное, на языке Санзу это было настолько много поддержки, сколько он за всю жизнь никому не выказывал. А ещё он был с распущенными волосами. Коко его почти никогда таким не видел. Длиннющие мокрые пряди прилипали к таким же мокрым брюкам на уровне середины бедра, а мутные голубые глаза смотрели на беспокойный залив. — Поедем спать, Хаджиме? Ко мне, — негромко проговорил Харучие. — Поспишь сколько нужно, а потом вернёшься к работе. — Ты разбудишь? — шепнул Коко, ощущая, как его вдруг настигла жуткая усталость, которую он так долго игнорировал. — Не раньше двух. Но я всех предупрежу, — честно бросил Харучие. — Машина… — Брось, отгонят. Я тебя довезу. И Хаджиме подставился под удивительно спокойные руки Харучие, что мягко повели его за плечи к машине. Ему открыли дверь, и он рухнул на правое переднее. Санзу немедленно оказался рядом на водительском, а Хаджиме бездумно кутался в его тяжёлое пальто, ощущая, как вырубается. — Спи, не думай ни о чем, — едва слышно выдохнул Харучие, заводя мягко урчащий мотор. И Коко вырубился в пару секунд, свернувшись калачиком.

***

Хаджиме проснулся ещё более пустым, чем был вчера. И ещё долго не открывал глаза, пока рядом что-то глухо шуршало. Все потерял. Даже нет, не потерял, а именно проебал. Талантливо и полностью самостоятельно. С другой стороны — не думал же он, что Сейшу будет терпеть это бесконечно? Он этого абсолютно точно совершенно не заслуживал. А сам Коко не заслуживал такого, как Сейшу, рядом. Столько терпения в свою сторону не заслуживал. Понимания. Хотел работать, чтобы никто не отвлекал — получил. Теперь можно работать хоть до глубокой старости, а потом мумифицированный труп в кресле найдёт очередной работник, что зайдёт за очередной подписью. Зачем он вообще живет? Коко открыл влажные глаза резко, надеясь, что сейчас его хватит приступ, как Майки, и он умрет здесь же, где лежит. Но нет. Лишь сидящий на кровати рядом Харучие перестал расчесывать волосы, глянув на Хаджиме. Тихо шепнул: — Доброе утро. Но больше ничего говорить не стал, продолжая прочёсывать мокрые длинные пряди, мелкие капельки с которых падали на подушку. Одну ногу Санзу положил под себя, а вторая стояла на полу с другой стороны, не подвязанный шелковый халат сполз с одного плеча до локтя, обнажив широкую белую грудь, располосованную розовыми шрамами. — Спи ещё, сейчас всего семь утра. Коко прикрыл глаза, из которых непроизвольно потекли слёзы. А после прикрыл и руками, стараясь сдержать звуки внутри себя. — Ну, перестань, — осторожно выдохнул Санзу, а после прохладная рука подняла его корпус под спину, прижав к себе, давая уткнуться в такое же холодное голое плечо. Коко не сопротивлялся, уткнулся носом в пахнущего чистотой Харучие и продолжил плакать, глотая звуки. Санзу ничего не говорил, лишь обнимал, замерев статичной фигурой. За панорамным окном ещё была глубокая ночь, светало зимой поздно. Хаджиме и сам был холодным. Инуи постоянно подшучивал, обзывая его «хладнокровным» и «ящеркой», обнимая своими всегда тёплыми руками со спины и прижимая к груди крепко, словно никогда не отпустит, а Коко фыркал, изображая из себя недовольного, и запрокидывал голову, выпрашивая поцелуи. — Не плачь, — Санзу осторожно погладил его по голове. — Для чего я живу, Хару? — судорожно втянул воздух Коко. — Я же ничего не умею, кроме как зарабатывать гребанные бабки… Я даже любимого человека удержать не смог. — Сейшу не собака, чтобы его удерживать, Хаджиме, — проговорил Харучие, позволяя ему отстранится и аккуратно вытирая с уголков раскосых глаз слёзы, пока руки Коко безвольно висели вдоль тела, тяжёлые, словно пудовые. Хаджиме смотрел в его спокойное лицо сквозь текущие слёзы, а Харучие продолжил: — Ты живешь, чтобы быть счастливым. Все живут. Но не всегда у нас получается. Просто выдохни, ты ведь любил Инуи, а значит надо дать ему поступать так, как он считает нужным. Разве то, что было между вами в последнее время, делало тебя или его счастливым? — Нет, — выдохнул Коко, опуская взгляд. — Но от меня словно… кусок оторвали. — Это пройдёт, — уверенно шепнул Санзу, вновь прижимая его к себе. — Сейчас тебе лучше отдохнуть и обдумать все это. Не работать, не забивать голову другими проблемами. — Но работа… — Никуда не убежит. Побудет и без тебя, — шепнул Харучие. — Позаботься о себе хоть раз, побудь эгоистом. — Я и так эгоист, — всхлипнул Хаджиме. — Сейшу ушёл именно потому, что я эгоист, я не уделял ему столько внимания, сколько себе… — Себе? — Санзу хмыкнул. — Ты уделял его партнерам, сотрудникам, коллегам, другим командирам, но никак не себе. А нужно позаботиться именно о себе, Хаджиме. Особенно сейчас. Ты не сможешь ничего изменить, если не научишься. Коко прекрасно знал, что Санзу был далеко не фанатом долгих речей, но сейчас говорил ему все это, и Хаджиме не понимал, то ли это Харучие всегда был таким мудрым, то ли все это было давным-давно настолько очевидным всем, кроме него самого. — Будешь чай? — тихонько спросил Санзу. — Нет, спасибо… посиди со мной ещё, пожалуйста… Харучие не отказал, продолжил мягко поглаживать по голове, а Коко не понял, как снова отрубился прямо у него на груди. А Санзу терпеливо сидел, не желая его будить, беспокойно пялясь на занимающийся рассвет, придерживая Хаджиме левой рукой, покрытой шрамами, предназначающимися другому.

***

— Я не помешаю? — Сейшу просунул голову в дверной проем, глянув на Сано. На вид тот порядочно посвежел по сравнению с тем, что было на собрании, очевидно, таблетки и капельницы делали своё дело. Разве что потускневшие глаза не посвежели, не приобрели ни грамма блеска, оставаясь безразличными. — Какие люди, да в моей обители, — окинув взглядом Сейшу, хмыкнул Сано. — Подай сигареты, на комоде. Инуи протянул ему новую пачку, проходя внутрь, решив, что это сойдёт за разрешение, и Майки закурил. Сейшу же устроился на краю кровати, бездумно наблюдая, как Сано бегал пальцами по клавиатуре. Видимо, сидел он так достаточно долго, потому что Майки негромко выдал, не отвлекаясь от экрана: — Ну, жалуйся. Сейшу глянул ему в лицо и тихо бросил: — Даже о поводе догадался? — Трудно не догадаться, — хмыкнул Сано. — Сам же его бросил, теперь сам страдаешь. Логика где? — Я заранее знал, что будет больно, но иначе не мог. Никогда не доводилось поступать так? — Доводилось, но я о сделанном дольше двух минут не жалею. Нерациональная трата времени, — дернул плечом Майки. — Если хочешь мое мнение — ты все правильно сделал. Терпеть ты больше этого не мог, изменить ничего — тоже. — Умеешь ты утешать, — мрачно усмехнулся Сейшу. — Ну тогда хоть расплачься ради приличия, — хмыкнул Сано. — Может тогда я найду для тебя утешительную речь. — Нажраться подойдёт? — осведомился Инуи, вынимая из сумки вискарь. — Подойдёт, — Сано отставил ноутбук, задумчиво поправив волосы. Сейшу вскрыл бутылку и сделал три щедрых глотка, безо всякого стеснения неаккуратно занюхав рукавом. Майки молча притянул к нему руку. — Тебе ж нельзя, — нахмурился Инуи. — Во мне столько лекарств, что это даже на йоту не сдвинет моего давления, — усмехнулся Майки. — К тому же, сердце у меня такое уже как минимум пару лет. Да и мне сейчас много не надо. — Почему ты молчал про это? Может, если бы начали лечить раньше… — вздохнул Сейшу, но протянул ему бутылку. Майки неопределённо пожал плечами и сделал глоток. — Где он ночевал? — чуть покривившись от резкого вкуса, бросил Сано. — Не знаю. В офисе, наверное, — хмыкнул Инуи. — Я сначала подумал, что к тебе поедет, но потом решил, что он не станет беспокоить тебя такими вопросами. — Ну, — Майки ещё раз пригубил виски и закурил, — у меня его не было. — Надеюсь, он хотя бы поспал, — вздохнул Сейшу, делая ещё два мощных глотка. — Как ты считаешь, он изменится? Я даже не про то, чтобы он изменился и вернулся ко мне… Просто хотя бы ради себя — он изменится? — Нет, — спокойно бросил Сано. — Глобально — не изменится, не жди чудес. Тебе надо научиться принимать его таким. — Не могу. — Врешь, — качнул головой Майки. — Со мной же спорить на тему бухла сейчас не стал. Хотя это одно и то же, по большому счёту. — Но ты не… — Единственное реальное различие между мной и Коко в том, что ты со мной не спал, — хмыкнул Сано. — Любимый человек — не собственность, Сейшу. Захочет разрушать себя — будет разрушать, чужая душа потёмки, насколько бы вы не были близки. — Мы все равно разошлись, — отмахнулся Сейшу с горькой усмешкой, ведь каждый глоток сбивал с него выдержку. — А с таким как Коко захочет быть каждый первый. У подростков из-за этой манги он вообще секс-символ практически… — Сомневаюсь, что Коко стал бы спать с несовершеннолетними, — чуть усмехнулся Майки. — Фу, — фыркнул Инуи. — А если серьезно — то сам Коко не захочет быть с каждым первым, — сменил тон Сано. — У него ни грамма не низкий стандарт. Это, кстати, комплимент в твой адрес. — Спасибо, — без удовольствия фыркнул Сейшу. — Но то, что он ни с кем не сойдётся — тоже, объективно, вряд ли, — продолжил Сано. — Надеюсь, ты не пойдёшь бить ебальники в честь этого. — Я бы Коко никогда в жизни не ударил, — возмутился Инуи. — А я не про Коко, а про его ухажеров. Хорошо подумай, прежде чем кому-нибудь насовать. — Я не планировал никого не избивать, — поморщился Сейшу. — Ну это до тех пор, пока этот кто-то не появится у тебя перед глазами рядом с Коко, — уверенно хмыкнул Сано. — Такое ощущение, как будто ты уже знаешь события наперёд, — мрачно хмыкнул Инуи. — Не знаю, — тут уже резко помрачнел Майки и резковато дернул из его рук бутылку, делая большой глоток. — Что ясно доказывает нынешняя ситуация. — Прости, — тут же выдал Сейшу, понимая, что случайно надавил на больное. После они молчали долго, Майки, кажется, ушёл в свои мысли, а Сейшу не знал, может ли завести ту тему, которая его волновала. С Коко-то, в самом деле, все было довольно предсказуемо и тривиально. И Майки прав — это в любом случае его решение. Волновал лишь тот вопрос, оборотное ли оно? Не случится ли так, что они уже никогда не будут вместе. Ведь если ставить вопрос «хотел ли Инуи расстаться с ним?», то ответ был однозначным — нет. Он не хотел. Он был вынужден расстаться, чтобы все не испортилось сильнее. Но было и другое. Инуи совершенно не понимал молчание Сано про Дракена. Он ведь так ни слова и не сказал, кроме того, что приказал усилить его охрану. Не ломился к нему в больницу. Не отдал приказ пойти и прямо сейчас разнести Вальхаллу. Да, уровень жестокости Тосвы в плане противоборствующих им группировок стал порядочно выше, но Майки не психовал. Вообще. Кроме физиологической реакции на стресс, — сердечного приступа, если тот вообще был спровоцирован этим, — он не выглядел нервным. А ведь должен был быть как на иголках, ведь не мог быть уверен, что Рюгуджи не умрет в любую следующую секунду. И Инуи сделал несколько больших глотков, почти прикончив бутылку, не чувствуя вкуса. — Майки. — М? — протянул Сано, кажется, пребывая сейчас мыслями где-то предельно далеко отсюда. — Почему ты не спрашиваешь о Дракене? — решился Сейшу. — Он умер? — неожиданно холодно и четко спросил Майки. — Нет, — тут же выпалил Инуи. — Очнулся? — Тоже нет… — Тогда о чем мне спрашивать? — отчеканил Сано. — Не знаю, как он, например? — растерялся Сейшу. — В коме, — ответил ему Майки. — Я в курсе, и ничего, вроде, не менялось. О чем мне спрашивать? — Не знаю, как он лежит, что с ним делают врачи… — Не сомневаюсь, что вы и врачи постарались, чтобы делалось все необходимое и возможное, — бесцветно проговорил Сано. — Касаемо того, что меня беспокоило — его безопасность — я уже все сказал. — Просто, — Инуи растерялся от такой чёткой логики, — если бы ты был на его месте — он бы сидел возле твоей постели… — Что было бы не самым умным его решением, пока я в коме, — кивнул Манджиро. — Но я уже давно не жду от людей умных решений. Да, он бы так делал, наверное, но это бы не несло никакой пользы. — А как же ситуации, когда человек лежит в больнице с чем-то серьёзным, и с ним сидят его близкие?.. — Это происходит тогда, когда человек в сознании. И делают это, чтобы морально его поддержать. Чтобы дать ему почувствовать себя нужным. Но Дракен в коме, — спокойно проговорил Сано. — И о моральной поддержке там речи не идёт. — А если он… — Я был в коме, Сейшу, — перебил Майки. — В детстве, пока сидел. В какой-то из разов, когда меня пытались отравить. Меня выключило, а потом включило спустя пару суток. Все. Так что никто ничего не чувствует в коме. Инуи вновь замолчал, не зная, что ответить. — Я говорю очень простые вещи простым языком, но ты их вряд ли поймёшь, потому что ты их принимать не хочешь, — тихо закончил Майки. — В идеале, все действия должны иметь положительный коэффициент полезного действия и, хотя бы, смысл. Но из-за того, что случилось с Дракеном, я и так уже делаю слишком много бессмысленных вещей. А на самом деле мне нужно лишь чтобы он вернулся, а не чтобы мне самому стало легче. И Инуи больно кольнуло где-то внутри. Ведь это, внезапно, очень сильно подходило и к его собственным проблемам. Он шепотом повторил: — Мне нужно лишь чтобы он вернулся, а не чтобы мне самому стало легче… И разрыдался, прикрыв глаза ладонью.

***

Уже полторы недели Коко ночевал на диване в офисе. Отмеченная тридцатка охотно давала о себе знать, и спина болела от слишком мягкого наполнителя. Душ он принимал в офисе, ел за рабочим столом, предпочитая лишний раз не покидать пределы кабинета. Спал, просыпался, работал, снова засыпал. И начал превышать дозу прописанных врачом снотворных, чтобы быстрее засыпать и не видеть сновидений. Просыпался утром разбитый и еле соображающий, но перебрасывал себя в кресло и продолжал работать. Отменил две командировки, потому что не хотел никого видеть. Работал, засыпал, спал. Хината с Такемичи пытались с ним поговорить. Последние дня четыре пытались, пока он не рявкнул на них матом впервые в жизни. Это случилось под вечер, когда Хината прошивала отложенные Коко документы, а подъехавший, чтобы ее забрать, Такемичи рядом сверял с Коко график собраний на следующую неделю, а точнее зачитывал его под монотонные кивки Хаджиме. И все это время Ханагаки с Тачибаной безмолвно переглядывались, а после Такемичи тихо бросил: — Если хочешь — мы можем вместе сегодня поехать к нам в квартиру, поспишь у нас. И, хотя, казалось бы, срываться здесь было не с чего, а ребята просто искренне за него переживали и хотели помочь, Коко сорвало, и он рявкнул: — Блять, со мной все нормально!!! Не надо меня успокаивать, мать вашу, все хорошо!!! И смотреть на меня, как на побитую собаку! У меня все нормально, вы поняли! Пошли вон отсюда!!! Такемичи испуганно отпрянул от стола, а Хина лишь огорчённо поджала губы и, задержав взгляд на Хаджиме, послушно вышла, пропустив вперёд Ханагаки и придержав дверь, чтобы та не хлопала. Коко взбешенно захлопнул крышку ноутбука. На самом деле чужое сочувствие так сильно раздражало, потому что он знал, что не заслужил его. Это он самостоятельно все просрал, и то, что ему сейчас плохо — это справедливо. Что-что, а маяться наедине со своей совестью он заслужил целиком и полностью. Рабочий настрой сбило напрочь, как и концентрацию и Хаджиме раздраженно принялся стягивать с себя вещи, чтобы улечься спать. Погасил свет, оставшись в одних брюках, а после рухнул на диван, завернувшись в плед. А после сжался в клубочек, поджав губы, сдерживая давящий в горле ком и непрошеные слёзы. Это хорошо, что Инуи ушёл. Для Инуи и хорошо. Долгие годы рядом с ним — добрым, заботливым, внимательным, — был очень плохой человек. Самовлюбленный эгоист. Коко Сейшу совсем не заслуживал, и теперь лишь надеялся, что тот найдёт кого-то, кто его достоин. Искренне надеялся. Но ком из горла никуда не пропадал. Хаджиме с жутким удивлением для себя обнаружил, что он никогда не был по-настоящему одинок. Никогда не чувствовал ничего подобного. Потому что всегда знал, что где-то есть Сейшу, который всегда смиренно ждёт и любит. К которому, если что, можно приехать, прижаться, поцеловать. Который, даже если его не просить, будет ежесекундно думать о том, поел ли Хаджиме, поспал ли, в безопасности ли он. А теперь он остался совершенно один, и сейчас был готов как ребёнок разреветься просто от того, что никого нет рядом. А так хотелось, чтобы был хоть кто-то. Он же, на самом деле, никогда не знал одиночества. На работе всегда были люди, дома — Сейшу, а если они ссорились — Коко ехал к Майки или сидел с Санзу. Он не был один никогда. А теперь даже Такемичи с Хиной прогнал, пытаясь сам себя наказать мучительным одиночеством. Но, хоть он себя и наказывал, ему все равно было плохо и одиноко. Каким же он был идиотом, когда раздражался и огрызался на Сейшу за такие моменты, потому что он, якобы, отвлекал его от важных дел. Теперь Коко, кажется, впервые понял, что на самом деле было важным. И злился на себя до одури. Пожалуй, даже ненавидел себя. Но уже все просрал. Назад пути не было. В дверь вдруг постучались, а Хаджиме, со злобой вытерев с щёк слёзы, встал, намереваясь прогнать нахер Такемичи и Хинату до дверей лифта. Он же уже сказал, что не надо его жалеть! Уж точно не его! Наплевав на свою хваленую педантичность, он даже не накинул рубашку на голый торс, а подскочил к двери с красными глазами, набрал воздуха в грудь и распахнул дверь. И так и остался с раскрытым ртом, ведь за дверью стоял Харучие. Они молчали неприлично долго, пока Санзу чуть изогнул вопросительно одну тонкую бровь. — Я не вовремя? — осторожно осведомился он. — Тогда я пойду. — Нет! — выпалил Коко быстрее, чем подумал. И как бы ему не хотелось наказывать себя одиночеством и грызть себя самого мыслями в темноте кабинета — он не мог удержаться от возможности остаться с кем-то. Лишь бы не один. — Проходи, — выдохнул Коко, беря себя в руки. — Извини, что я в таком виде… Санзу ступил за порог, а после ухватил Хаджиме за руку, аккуратно развернув. — Я хотел извиниться, — прямо глянул ему в глаза Харучие. — Я очень виноват перед тобой. Это из-за меня вы расстались, и мне правда очень, очень неудобно. Коко чуть шире приоткрыл глаза от лёгкого удивления. Он от Харучие ни в чей адрес никогда не слышал ничего подобного. Ему казалось, Санзу до конца усвоил принципы, которые проповедовал Майки. Пожалеешь — не делай, а сделал — так не жалей. Но сейчас Санзу был абсолютно искренен, и, кажется, сам чувствовал себя неловко с непривычки, говоря такое. Но Хаджиме его виноватым не считал. — Брось, — качнул головой Коко, кривовато улыбнувшись и мягко сжав его руку. — Тут нет твоей вины. Любой бы на моем месте поступил так же, а наши отношения с Сейшу были обречены ещё очень давно. И в этом виноват только я. — Не любой, — очень серьезно и честно качнул головой Санзу, продолжая смотреть ему в глаза. И Коко об этом тоже знал. В мире нашлась бы не одна сотня людей, которые не только бы не стали помогать Харучие, но ещё и добили бы. И едва ли нашёлся бы десяток, что спасли бы. Коко опять стало неприятно от самого себя. Разнылся тут про одиночество… Уж кто реально знал про настоящее одиночество — так это Харучие. — Спасибо тебе, — спустя долгое молчание очень серьезно довесил Санзу, глядя ему в глаза. А после обнял. Голую грудь Хаджиме жёг холодный с улицы зажим на галстуке Харучие, а его неглубокое дыхание грело висок. И Коко стало легче впервые за эти полторы недели. Санзу старался никогда не нарушать чужие личные границы, и фанатом объятий точно не был. Все происходящее было редкостью, причём удивительной. И Харучие наконец оторвался от него и бросил: — Я привёз кальвадос. Но, если ты хочешь побыть один — я уйду. — Нет, нет, — рассеянно улыбнулся Хаджиме, хоть и получилось кривовато. — Проходи. Садись на диван, я сейчас достану бокалы. — Укройся пледом, ты дрожишь, я сам достану, — качнул головой Санзу. В кабинете и правда было не жарко — Коко не любил работать в тепле, соображалось в холоде куда лучше. Хаджиме послушался и уселся на диван, накинув плед на плечи, пока Санзу вынимал бокалы и скидывал пиджак, аккуратно устраивая тот на вешалке. Он вскрыл бутылку, разливая по бокалам, так и не включив свет, а после сел рядом. Бледную кожу его подсвечивали только ночные огни Токио из-за панорамного окна. Коко торопливо опрокинул всю половину бокала крепкого напитка, вытирая уголки рта. Санзу же чуть пригубил напиток, тихо бросив: — Ты мог не сидеть тогда со мной так долго. Но, даже зная, чего тебе это стоило… Мне было очень приятно узнать об этом, когда я очнулся. — Я бы тебя не бросил там одного, — слабо улыбнулся Хаджиме, боднув его головой в плечо. — А ты не бросил меня там, на набережной. И не бросаешь сейчас. Спасибо тебе. Алкоголь на пустой желудок лёг приятным тёплом. — Ты мне очень дорог, — просто сообщил Харучие. — Как ты меня нашел? — наливая себе новую порцию, осведомился Коко. — Хотя, идиотский вопрос. — Да, — усмехнулся Санзу. — Точно идиотский. Хаджиме переставил пепельницу на журнальный столик, видя, что Санзу явно хочет курить. В правой руке он держал пачку, хотя Харучие всегда сразу освобождал руки, если не планировал использовать что-то. Коко ещё давно подметил за ним эту мелкую особенность. — Хочешь поговорить о вас с Сейшу? — спокойно осведомился Санзу. — А что говорить? — грустно усмехнулся Хаджиме. — Это, наверное, было лишь вопросом времени. Надеюсь, ему хотя бы станет легче. А я… да, уже неважно, что я. — Важно, — ровно поспорил Харучие. — Мне важно. И не только. Ты же сейчас точно обвиняешь себя. Даже квартиру не нашёл. — Ну, я и виноват, — вздохнул Коко. — Это не повод мучать себя, даже если ты искренне так считаешь, — хмыкнул Санзу. — Я думаю, Сейшу тоже хочет, чтобы ты был счастлив. Если ты его любишь — попробуй быть счастливым. Это лучшее, что ты можешь сделать. Коко промолчал. Наверное, Санзу прав. Наверное, зря он тут сам себя мучает. Они и так достаточно мучили друг друга, чтобы теперь мучать себя самих поодиночке. — Я могу спросить? — осведомился Хаджиме. — Спрашивай, — закуривая новую, кивнул Санзу. — Почему ты?.. Договаривать необходимости не было, но Коко увидел, как у Санзу в глазах на секунду промелькнула паника и горечь. И взял его за руку. А после и вовсе наплевал на все и лёг на спину, головой к нему, заглядывая ему в лицо снизу вверх. — Я был героинозависимым в юности, — сообщил Харучие спустя время. — Помнишь, когда я типа лежал у главы, потому что болел корью? — Ну, — припомнив те далекие времена десять лет назад, хмыкнул Хаджиме. — У меня был передоз. Глава спас меня и вылечил от зависимости, — проговорил Санзу. — А героин мне продавали как раз Хайтани. Коко озадаченно зарылся рукой в свои волосы, переваривая новую информацию. Казалось, за десять лет они уже знали все друг о друге. Оказывается — нет. — И в тот день я сорвался. Ты и сам знаешь — в последнее время слишком многое случилось, — хмыкнул Санзу. — Из-за Майки? — сочувствующе выдохнул Коко. — Да. Ну конечно. Санзу очень непросто давалось состояние Сано. Коко и до этого замечал. Неудивительно, что накопилось. — Мы справимся, и он в том числе, — постарался ободряюще улыбнуться Хаджиме. — Я рядом. Знай, что всегда можешь ко мне обратиться. — Как и ты ко мне, — серьезно кивнул Санзу. — Я правда очень тебе благодарен. — Я поступал так, как считал нужным. Так что, ещё раз, ты ни в чем не виноват, — Коко выдохнул, а после прикрыл глаза, расслабляясь окончательно, валяясь в темноте офиса на диване рядом с Харучие. — Знаешь, мне очень одиноко. Я понимаю, что это я сам не ценил Инуи, но раньше он всегда был рядом, а теперь такое чувство, будто я остался совсем один. И, с одной стороны, я это полностью заслужил. А с другой — выть хочется. Это как-то совсем нерационально… — Ты не один, Хаджиме, — Коко почувствовал, как прохладная ладонь Санзу легла ему на плечо и мягко сжала. — Вот, даже когда ты меня утешаешь, мне кажется, что я этого не заслуживаю, — не открывая глаз, усмехнулся он. — Знаешь, я привык думать, что я взрослый и самодостаточный, а сейчас чувствую себя как инфантильный подросток… — Знаю, — шепнул Санзу. — И я очень благодарен, что ты тогда приехал за мной, — Коко вновь сел, чувствуя, как припекает глаза, но все равно глядя прямо на Санзу, после чего вновь прикрыл веки. — Даже если это была просто ответная услуга… И вдруг его губ коснулись чужие прохладные. Просто коснулись. Мягко. Аккуратно. А лицо тронула прохладная ладонь. И все это едва ощутимо, почти невесомо. И лишь выдох, коснувшийся его губ, давал понять, что это не наваждение. — Это не была ответная услуга, — шепот и дыхание касалось линии нижней челюсти Коко, и немного — шеи. — Я приехал, потому что хотел. Коко открыл глаза, и Харучие тут же спокойно отстранился, ровно качнул головой: — Извини. Можем забыть это или отложить до времени, когда тебе станет легче. Хаджиме долго молчал в полном смятении. А после, сам не зная толком, зачем, коснулся лица Санзу, осторожно проворачивая его на себя кончиками пальцев. И сам коснулся чужих губ, но уже в настоящем поцелуе, а не в простом касании. Дыхание Харучие сбилось, кажется, впервые на его памяти.