Глаз бури

      Там, куда они трансгрессировали, оказалось холодно, намного холоднее, чем на обрыве, и Элисса машинально обхватила себя руками — вот тут греческий наряд определенно не подходил для романтической прогулки. Воздух был колким, студеным, сухим, от него закружилась голова. И здесь наступил настоящий вечер — они переместились куда-то в горную местность, и солнце уже скрылось за вершинами и склонами. Вдалеке слышался равномерный шум, и Элисса решила, что тут должна быть река. Зуб на зуб не попадал, но Волдеморт тут же ее куда-то повел — она успела рассмотреть, что они шли по каменным плитам террасы, с которой простирался вид на горную долину, но почти сразу за ними закрылась тяжелая дверь, и они очутились в помещении.       Почему-то теперь они спускались по лестнице вниз — хотя, насколько Элисса знала, обычно входная дверь находится на первом этаже дома, и дальше оттуда можно только подниматься на верхние этажи. Или он ведет ее в какую-нибудь подземную темницу?..       Как выяснилось — нет. Комната, в которую он ее привел, вдруг оказалась ей знакома, хотя физически Элисса никогда не бывала здесь раньше: это была та самая гостиная из последних легилиментивных снов. Здесь снова горел огонь в камине, и Элисса тихо вздохнула с облегчением, чувствуя, как в продрогшее тело возвращается тепло. Возле камина, свернувшись кольцами, лежала Нагайна, которая при виде Элиссы приподняла чешуйчатую голову и зашипела. Здесь же горел один-единственный торшер возле кресла, и на столике рядом лежала раскрытая книга. Должно быть, он читал, когда получил ее Патронуса.       — Извини, если отвлекла от чего-то важного, — брякнула она очевидную глупость, но невозможно было дальше выносить эту тишину. Элисса очень старалась оставаться спокойной, вспоминала его взгляд на обрыве и повторяла про себя слова Каталины про то, что ей не сражение предстоит, но просто взять и моментально сменить всю манеру поведения, привычки и ожидания оказалось крайне сложно.       Волдеморт слегка раздраженно повел плечом, подтверждая ее собственную мысль о том, что замечание было откровенно бессмысленным, и что-то зашипел на змеином языке. Нагайна внимательно выслушала его, после чего разноцветная чешуя пришла в движение, и змея яркой широкой лентой потекла к дверям — прямо к Элиссе. Не поняв ни слова, та на всякий случай отошла к окну, пропуская ее.       Нагайна скрылась в темноте коридора, и Элисса осталась с ним наедине. За окном быстро сгущались сумерки, в комнате царил полумрак, и это все нехорошо напоминало ее последнюю ночь в поместье Малфоев — когда она сбежала. Еще и находилась в знакомой гостиной, что словно бы специально подчеркивало тот факт, что это больше не сон.       К тому же, если она все понимала правильно, он ее привел именно в свое убежище, в свой дом, туда, где жил и скрывался сам — а значит, вообразить страшно, сколько здесь навешано защитных, охранных, маскирующих чар от посторонних глаз и уж тем более от чужого вторжения! И едва ли в этом месте может произойти хоть что-то, что осталось бы ему неведомо, что ускользнуло бы от его внимания!       — Что, на этот раз не будет никаких угроз? Условий? Обещаний? — спросил он с холодной усмешкой. В полумраке она видела его глаза, неотрывно наблюдающие за ней. Будто она в самом деле была бабочкой, по собственной глупости залетевшей в паутину, прямо на радость голодному пауку!       Элисса отвернулась к окну и прислонилась к стеклу, выставив между ним и лбом сжатый кулак. Глаз выцеплял снаружи странные силуэты и очертания, но у Элиссы не было желания их изучать.       — Нет, — только и ответила она.       — И все же тебе хватило храбрости вернуться. Или меня ждет очередное твое безрассудство, граничащее с безумием и глупостью?       — Мне страшно.       Это признание слетело с губ прежде, чем Элисса успела себя остановить, и было поздно что-либо менять. Он сразу понял, какой смысл она вкладывала в свои слова. Элисса и раньше могла заявить подобное — когда Волдеморт злился и было необходимо поскорее признать его превосходство и грандиозность, и он прекрасно знал все случаи, когда она лукавила. Сейчас — нет. Сейчас он услышал, что она не лгала.       — Это правильно, — раздалось тихое шипение ей в спину.       Шелест мантии, шаги — и Элисса поняла, что он стоит прямо за ее спиной. Подаренное Каталиной платье было таким открытым, что она ощутила чужое тепло и щекотное прикосновение ткани к ее полуобнаженной спине.       Рука дернулась к боку чисто машинально, но тут же сумочка со всем содержимым, включая волшебную палочку, сорвалась с плеча и отлетела в дальний угол комнаты.       Длинные изящные пальцы властно легли ей на плечо, а ледяной шепот, от которого по всей коже побежал табун мурашек — черт подери проклятое летнее платье, которое никак не скрывало ее состояние! — раздался прямо у ее уха:       — Знаешь, Эржебет, — на звуках этого имени на его губах она содрогнулась уже по-настоящему, и он это, разумеется, почувствовал, — я не помню, когда в последний раз испытывал такую жажду убийства!       Его вторая рука провела по рассыпавшимся по плечам Элиссы черным волосам, коснулась спины — в том месте, где ткань скрывала беззащитный позвоночник. Единственный утешительный вывод, который Элисса могла сделать, из последних сил цепляясь за рациональное мышление, — в эту секунду он не держит ее под прицелом тисовой палочки. Но утешение какое-то слабое.       — Никто никогда не вел себя так со мной. Даже в юности, когда я был никому неизвестным волшебником, только-только закончившим Хогвартс, — продолжал Волдеморт. Шепот исчез, теперь голос звучал тихо и вкрадчиво, и Элисса чувствовала, как от этих интонаций у нее подрагивают колени, будто из них в один момент убрали кости и суставы. Его пальцы тем временем прошлись по ее спине и поднялись на шею. — Никто не смеет угрожать мне. Предъявлять требования. Ставить условия. Шантажировать. Играть со мной. Так нагло врать мне в лицо. Использовать меня как пешку в своих планах, рассчитывая моими руками решить свои проблемы. Но ты…       Элисса зажмурилась, но тут же распахнула веки. Встречать опасность с по-детски закрытыми глазами, словно надеясь, что эта опасность в последний момент передумает и обойдет стороной — нет, так она не поступит.       Большой палец погладил ее шею в ямке, где начинались волосы и закручивалось несколько наивных завитков. Рука скользнула дальше, аристократичные пальцы легли на мягкое, нежное горло, прошлись подушечками по нему. По телу Элиссы в очередной раз пошла неконтролируемая дрожь — от того, как близко он стоял, от ощущения его дыхания на шее, на щеке, от его легких, почти невесомых прикосновений.       — Но ты позволяешь себе все это. Ты ведешь себя так, словно я… простой смертный! Ты держишься даже не так, как если бы мы были равны, нет, ты ведешь себя так, словно ты выше меня, будто ты владычица миров, а я — так, никто, и со мной действительно можно так себя вести… Последние шестьдесят лет никто не смел обращаться со мной подобным образом. И ладно бы ты была дурой, сумасшедшей — но нет, чем больше я наблюдаю за тобой, тем больше убеждаюсь, что ты сообразительнее большинства людей, кого я встречал! Так что же дает тебе право думать, что ты можешь не принимать меня в расчет?!       Последние слова больше походили на рычание. Ее будто обожгло арктическим холодом, и у Элиссы вырвался какой-то судорожный вздох. Но чувствуя, как опасно дальше молчать, позволяя его ярости разгореться с новой силой и смести все вокруг с лица земли, тихо и решительно она произнесла:       — Я так не думаю.       Хватка на ее горле усилилась, но все еще не перекрывала доступ кислороду и не делала больно.       — Неужели? — прошипел голос над ее ухом.       — Я всегда воспринимала тебя исключительно всерьез. Если хочешь знать, то ты самый опасный из всех противников, с кем мне доводилось сталкиваться. Со всеми моими врагами я просто сражалась. Своего дорогого мужа, а заодно моего отца я смогла обмануть дешевым спектаклем сломанной, подчинившейся куклы, — взгляд Элиссы был устремлен в окно, хотя она едва видела в ту секунду вообще что бы то ни было; все ее существо было обращено к одному-единственному человеку, находившемуся прямо за ее спиной. — Ты бы на такое никогда не купился. Никогда в жизни мне не приходилось вести настолько сложную игру, предусматривать столько возможностей и просчитывать просто каждый мой шаг, чтобы только не подпустить тебя вплотную. Противостояние с тобой требовало от меня столько сил и времени, что выжало досуха, и я начала совершать одну ошибку за другой. Именно ты полностью владел ситуацией и держал ее под контролем. Так что ты ошибаешься. Я могу не разделять твоих взглядов, у меня собственные интересы, далекие от твоей идеологии и планов — это правда. Но я давно перестала недооценивать тебя. И уж точно я не ставлю себя выше. То, что ты самый умный и опасный человек из всех, кого я знаю, — в этом никаких сомнений.       Если честно, она не знала, почему говорит то, что на самом деле думает. Интуиция подсказок не давала, и Элисса понятия не имела, какой эффект в результате произведут ее слова. Отсрочат они ее казнь или, наоборот, помогут вынести окончательный приговор? Стоило догадаться, что Волдеморт захочет немедленно утвердить превосходство, не мог он просто взять и махнуть рукой на все случившееся между ними…       Но его рука оставалась расслабленной, не прикладывала это последнее усилие, чтобы причинить боль, доказать силу, и тут до охваченного лихорадочным напряжением рассудка Элиссы дошло, что происходит что-то непривычное. Что это все еще не допрос и не кара за ее проступки и за то, что она бросила вызов лорду Волдеморту.       Эти прикосновения… Зачем, если есть волшебная палочка, а окружающих ты вовсе не воспринимаешь как живых людей? Именно так всегда поступал Иштван, в глазах которого Элисса была лишь вещью, неодушевленным предметом, лишенным собственных чувств и переживаний — как, к примеру, тумбочка у кровати. Прикосновение же означает что-то более личное, а что личное может связывать тебя с тумбочкой? Но человек, который стоял позади нее, снова дотрагивался до ее кожи так, будто его неодолимо тянуло к Элиссе, будто это было в порядке вещей, будто он имел на это право…       Сглотнув — и поскольку его ладонь все еще лежала на ее горле, это движение он тоже ощутил, — она едва слышно шепнула:       — Чего ты хочешь?       — Я? — он как будто даже удивился, а затем с его губ сорвался тихий смешок, от которого желудок Элиссы сделал сальто. Голос Волдеморта звучал все так же тихо, неторопливо, как если бы он всерьез размышлял над ее вопросом. — Я хочу запытать тебя до полусмерти, услышать твои крики, хочу, чтобы ты на всю жизнь, во всех красках, запомнила, что я не тот человек, которого можно использовать или недооценивать. Я хочу увидеть тебя униженной, беспомощной, беззащитной, молящей о пощаде, осознающей, что твоя жизнь в моих руках, что ты принадлежишь мне. Хочу увидеть тебя на коленях у моих ног, называющей меня Господином…       Элиссу потряхивало уже по-настоящему, дыхание вырывалось из груди с присвистом, но она не могла понять собственных чувств — она больше не испытывала того ощущения безнадежности, которое охватило ее, едва Волдеморт привел ее в эту гостиную. И страх отчасти улегся, сменившись чем-то… другим, и подобрать название этому незнакомому ощущению Элисса не могла. И дрожь проходила по всему ее телу не от ужаса.       Она неосознанно затаила дыхание, будто этой уловкой могла остановить время и разобраться в происходящем. Дело в его голосе и прикосновениях. Он злится, но не использует силу — свой главный способ достижения целей. Он злится, но в его голосе нет ненависти, обещания боли, презрения — в общем, того, чего она действительно страшилась. Он злится — но по неведомой причине сдерживает самую агрессивную и разрушительную часть своей натуры, которой каждый волшебник в этой стране до одури боится. Ограждает ее, Элиссу, от этой части себя.       Коротко выдохнув, Элисса развернулась. Волдеморт позволил ей сделать это, пальцы пропали с ее шеи, но он все равно стоял к ней слишком близко, их тела почти соприкасались. Насмотревшись куда-то в район его груди, Элисса наконец подняла взгляд. В темных глазах вспыхивали красные блики, будто тлели свежие угли; четко очерченные губы были приоткрыты. Как и Элисса, он тяжело дышал. Бледное лицо, впалые щеки, прямой нос. Темные волосы. Лицо, в котором она знала каждую черточку.       Как во сне, она положила ладонь ему на грудь — туда, где билось сердце. Волдеморт наблюдал за каждым ее движением, густые пушистые ресницы дрогнули.       — Ты меня презираешь? — выдохнула Элисса не совсем разборчиво; она смутно понимала, что с ней происходит, и вопрос сам сорвался с губ.       Если он скажет «да», я повешусь, — пронеслось в голове отчетливо, будто ей озвучили какую-то не требующую доказательств аксиому. — Я вынесу от него что угодно, но только не презрение.       После очень долгого молчания, показавшегося ей вечностью, до ее слуха донеслось невыразительное:       — Нет.       — Ты меня ненавидишь?       Мерлин, что я творю?       На этот раз тишина была еще более долгой и давящей. Но Элисса продолжала смотреть на него, впервые за многие месяцы не пытаясь надеть на себя чужую маску и не скрывая истинных чувств. Она не представляла, какой калейдоскоп смятенных эмоций выражало ее лицо, но Волдеморт смотрел на нее неотрывно, будто не просто считывал эти эмоции, а впитывал их в себя.       — Нет.       Уже не допрос, не запугивание, не демонстрация его силы. Будто, стоило им остаться вдвоем, между ними тут же возникло что-то еще. Как и тогда в беседке. Как и раньше — к примеру, когда ее похитила банда Вастага и он явился ее спасти.       И ведь… это не может быть игрой. Не в случае с Волдемортом. Он презирает любые эмоциональные связи между людьми настолько, что даже не стал бы использовать это как оружие. В том числе и против нее. Просто побрезговал бы. А значит — он тоже уязвим перед этим и не может сопротивляться их обоюдному влечению. Все, как сказала Каталина…       — Я… я не хочу быть твоим врагом. И не потому, что ты самый могущественный волшебник столетия, с которым не рискнет связываться любой здравомыслящий человек, — выпалила Элисса, поскольку должна была хоть как-то сформулировать свои чувства.       Она знала, что ее слова он может посчитать слишком дерзкими, глупыми, что может посмеяться над ее самонадеянностью, наивностью, превратно истолковать…       Но… темные глаза продолжали мерцать красным — не бешеным алым пожаром, а переливающимися, но от этого не менее яркими всполохами, от которых у нее подгибались ноги. И с замершим сердцем Элисса осознала, что он ее понял.       Даже не так. Он с самого начала понимал. Чувствовал то же самое, что и она, не мог сопротивляться этому так же, как и она, и именно по этой причине до сих пор не обрушил на нее свой гнев во всей его необузданной мощи.       — Тогда почему же, Эржебет? — прошептал он чуть слышно, наклоняясь к самому ее уху. Расстояние между ними сократилось почти полностью, Элисса чувствовала его дыхание, ее обоняния касался его запах, смешанный с нотками дыма и дерева — будто кто-то снова разбил флакон Амортенции, честное слово!       Элисса посмотрела ему в лицо с бессилием человека, которого загнали в ловушку, понимающего, что деваться больше некуда. И что самое неотвратимое — теперь он поймет, какой властью обладает над ней. Мерлин, какая же это глупость — десять лет скрываться, воспитать из себя расчетливый механизм, руководствующийся холодной логикой, а на тридцать третьем году жизни влюбиться в человека, чьи подлинные замыслы и планы остаются для нее полной загадкой!       Привстав на цыпочки и не видя вообще ничего вокруг — от собственной смелости у нее будто потемнело в глазах, — она припала к губам Волдеморта, целуя его с какой-то отчаянностью и обреченно признаваясь самой себе, что он снова ее победил.       В душе Элисса была готова к тому, что его воля и самообладание окажутся куда сильнее, и сейчас он оттолкнет ее, окатит градом насмешек, нашлет проклятие за не поддающуюся никаким меркам наглость и все-таки перейдет к полноценной мести, но…       Издав какой-то трудноопределимый горловой рык, он вдруг с силой прижал ее к себе, даже оторвав на секунду от пола. Элисса ощутила, как его пальцы тисками сжали ее затылок, не давая вырваться, а вторая рука надавила ей на спину, вынуждая выгнуться и теснее прильнуть к нему, чтобы сохранить равновесие. Его губы больше не были мягкими — рот стал жестким и алчным, пока он яростно целовал, почти терзал ее, лишив возможности отстраниться.       Она тихо всхлипнула от этого каскада ощущений и эмоций, чувствуя, как его язык проник ей в рот, изучая и дразня. И вновь — никакой осторожности, неуверенности, сдержанности; в этом безумном поцелуе опять чувствовалась истинная натура Волдеморта — подчинять и завоевывать. Особенно сейчас, когда они были не во сне, а находились на его территории, в его владениях, где уже никто не мог помешать ему, остановить его.       Только когда она начала задыхаться, он наконец-то дал ей возможность глотнуть воздуха. Кровь набатом стучала в голове. Из груди Элиссы вырывались короткие рваные вздохи, дыхание Волдеморта было таким же тяжелым и прерывистым. Глаза горели дьявольским пламенем — и от осознания, что именно она была тому причиной, у нее в очередной раз чуть не подогнулись колени. Мерлин, да когда он перебил похитивших ее венгерских наемников или вампиров Кристин на следующий день — и то выглядел образцом спокойствия и хладнокровия!       — Ну а теперь ты мне скажи, — он кое-как восстановил дыхание и теперь говорил тихо, но от звучащего в его голосе приказа Элиссу в очередной раз пробила дрожь. Как зачарованная, она не отводила взгляд от его опухших губ, — что же мы будем делать дальше?       Разум, еще не до конца отправившийся к праотцам, вновь подал признаки жизни и отчаянно засигнализировал. У Элиссы, разумеется, было наготове несколько более или менее безопасных ответов, которыми еще можно было спасти положение, вот только…       Вот только идти на попятный не хотелось. Во-первых, она могла оценить происходящее: он не мстил ей за уязвленное самолюбие, больше того — позволил увидеть его с совершенно чуждой ему стороны — стороны, где он сам не может бороться с ненавистными ему чувствами и поддается им. Стороны, где он позволяет увидеть свою слабость, где прагматичный ум становился бессилен. Если она сейчас даст неверный ответ, то просто собственными руками уничтожит ту хрупкую и совершенно невероятную связь, что существовала между ними.       И во-вторых… ей самой больше не хотелось отступать.       Вместо ответа Элисса вновь потянулась к его губам, попыталась обнять его, но он внезапно отстранился. У нее изумленно и испуганно расширились глаза — что она сделала неправильно? почему он вдруг передумал?.. — однако Волдеморт больше ничего не сделал, только молча смотрел на нее, будто чего-то дожидался. Элисса растерянно глядела на него, силясь понять, что он хотел.       — И ты все-таки пришла ко мне, не так ли? — спросил он тихо и с какой-то нехорошей улыбкой. — Напомни-ка мне, что ты говорила тогда?..       Пару секунд Элисса смотрела на него, все еще не понимая, а потом вдруг ее осенило, о чем шла речь. Возмущение накатило волной, и она даже отступила слегка — нет, ну серьезно, он решил вспомнить об этом именно сейчас?.. Те ее неудачные слова, которые она бросила ему в лицо в ночь побега? Они настолько задели его за живое?..       — Я была неправа. И я на самом деле не считаю так.       — Скажи мне это, — приказал он напряженно. — Сама. Я хочу услышать это от тебя.       Элисса в бессильном раздражении смотрела на него, чувствуя, как от стыда щеки начинают краснеть. Как ни странно — она не чувствовала смущения, пока он целовал ее отнюдь не целомудренными поцелуями, пока его руки так собственнически гуляли по ее телу. Но произнести вслух это признание, облечь его в слова, оказалось непросто.       — Я хочу тебя, — Элисса глубоко вздохнула, набираясь храбрости, и встретилась с ним взглядом. Английские слова внезапно стали какими-то чужими, и венгерский акцент в ее речи прорезался куда сильнее, чем обычно. — Я сама пришла к тебе. И я… я хочу быть твоей. И только твоей.       На красивых губах отразилась предвкушающая улыбка, а красные глаза опасно сощурились.       — Идем со мной.       Короткий переход куда-то по коридору — совсем недалеко, на этом же этаже, — и они очутились в полутемной спальне. Здесь было прохладнее, чем в гостиной, но Элисса была охвачена таким жаром, что толком этого не почувствовала. От близости и неизбежности того, что должно было сейчас произойти, голова кружилась, в ушах звенело, тело было точно чужим. Страх же… Страха не было. Одно какое-то неверие, что это все действительно с ней происходило.       — Сними платье.       Медленно, как во сне, она подняла руки и на ощупь расстегнула застежку на шее. Потом повела плечами. Тонкая белая ткань легко стекла по телу и опустилась к ногам, оставив Элиссу в одном нижнем белье… из которого на ней были только лишь трусы. Тяжелый взгляд Волдеморта скользнул по ней, почти осязаемо обвел обнаженную грудь и остановился на ее ноге — там, где в их прошлую встречу выше колена были пристегнуты самодельные ножны. Он не коснулся ее груди, нет; однако Элисса содрогнулась всем телом, когда тонкие пальцы неторопливо прошлись по ее бедру, невесомо поглаживая в том месте, где в прошлый раз были кожаные ремешки. Кожа горела, будто опаленная его прикосновениями. Все происходящее было так… эротично, так интимно, что Элиссе было не по себе. Ее грудь касалась его жилета, мантии — и это было чересчур осязаемо, почти грубо для ставших слишком чувствительными сосков. И он намеренно поддерживал между ними эту минимальную дистанцию, до сих пор не касался ее слишком откровенно, в отличие от прошлого раза. Словно намеренно изводил ее и себя, наслаждался этим постепенным сближением, ожиданием и предвкушением момента, когда Элисса окончательно станет его.       — И часто ты носишь нож прямо на себе? — спросил он негромко, невесомо касаясь губами ее уха.       — Мне так спокойнее, — непонятно зачем прошелестела она, чувствуя, как колени становятся ватными. — Знать, что даже без магии я смогу уничтожить любого… кто попытается… причинить мне вред… или пленить меня.       Сказала — и тут же почувствовала, как смуглеет от прилившего к щекам румянца под очень выразительным взглядом. После этого мужские руки потянули с нее украшенные кружевами трусы, и Элисса переступила ногами, когда те упали вниз.       В светящихся багрецом глазах будто что-то переливалось — темное, голодное, вожделеющее. От этого взгляда Элисса, которая еще ни разу в жизни не оказывалась ни перед кем настолько беззащитной и безоружной, лишенной последних покровов, чуть не осела на пол. Она знала, что ей далеко до эталонов красоты; пусть за два года Элисса стала выглядеть взросло, и подростковая угловатость ушла, сменившись женственными, плавными линиями, но все равно… Как надо быть сексуальной и раскрепощенной, она пока не научилась.       И в данную секунду это не имело никакого значения, и она забыла о собственном несовершенстве. Поскольку… так… на нее не смотрел никто и никогда. Она в жизни не смогла бы представить, что, очутившись голой, способна вызвать в ком-то такие эмоции — словно она осталась последней женщиной на планете. Нет, не так. Словно никаких женщин, кроме нее, на этой планете от начала времен вообще никогда не существовало.       Хриплым, срывающимся голосом — и от осознания, что причиной тому также была она, у Элиссы вырвался прерывистый вздох, — он выдохнул ей в губы:       — Вниз. Ляг на кровать.       И хотя от связного мышления рассудок Элиссы на сегодня уже отказался, почему-то она оказалась способна почувствовать неудовлетворение от такого распоряжения.       — Нет, — прошептала она чуть слышно и прямо посмотрела на него. По коже табуном ходили мурашки — не от холода, а от той темной, хищной, опасной сущности, которая смотрела на нее сейчас из пылающих багровых глаз. И Элисса точно знала, что с этой сущностью ей сегодня суждено познакомиться во всех подробностях. — Я… тоже хочу увидеть тебя. Пожалуйста.       Почему-то он уступил ей, хотя Элисса нутром чувствовала, что его терпение на исходе. Волдеморт не сказал ни слова, только отступил на полшага назад и сделал какое-то неопределенно-приглашающее движение.       Она поняла его желание и подняла руки, чтобы расстегнуть серебряные пуговицы на жилете. В комнате было темно и тихо, плясали отблески пламени в камине, и молчание прерывало лишь шумное дыхание, принадлежавшее им двоим. Стоять нагишом было прохладно, и Элисса чувствовала, как покрылась гусиной кожей, а соски затвердели — отчасти от дуновений воздуха, отчасти — от соприкосновения обнаженной кожи с тканью, но главное — от почти осязаемого напряжения, которое сконцентрировалось в тех жалких сантиметрах, которые разделяли их… Волдеморт ничего не говорил и не торопил ее, только глаза его продолжали светиться безудержным огнем, пока он пристально, напряженно наблюдал за каждым ее движением, за малейшим изменением в ее мимике и жестах, будто запоминал, вбирал их в себя.       Она стянула с его плеч мантию — совсем как в беседке, — за той последовали жилет и белая рубашка, и Элисса, проскользив пальцами по его телу, по бархатистой коже, коснулась ее губами, мягко прошлась по ней языком, узнавая, пробуя его на вкус, вдыхая его запах. Провела пальцами по дорожке темных волос, которая шла от пупка и пропадала под брюками. Он судорожно выдохнул, однако вновь — никак не мешал ей. Ей показалось — он не хотел ее вспугнуть, а потому позволял делать то, что она пожелает. А заодно узнавал — чего она хочет, что ей нравится, чего не боится, а какую грань, наоборот, не рискнет преступить.       Элисса положила руки на ремень. Смущение было, но… не преобладало, и она чувствовала себя странно — это была непривычная… уверенность в себе, будто она точно знала, что именно сейчас все происходит так, как должно, и с ней не может случиться ничего плохого. Может, дело в том, как он смотрел на нее, и Элисса просто знала, что в ту секунду они были в одинаковом положении — его влекло к ней так же сильно, как ее — к нему…       Это было понятно уже по натянутой ткани брюк. Неловко и не с первой попытки справившись с ремнем, Элисса расстегнула их и сдвинула нижнее белье, высвобождая эрегированный член. От остатков одежды Волдеморт избавился сам, воспользовавшись беспалочковой магией — должно быть, окончательно теряя терпение. Элисса же отступила на шаг назад, наконец-то получив возможность рассмотреть его целиком.       И хотя она восстановила его тело из небытия и уже видела обнаженным, сейчас у нее создалось впечатление, будто она видит его впервые. То безучастное тело на полу дома в Годриковой впадине было просто телом, некой конструкцией из костей, мышц и внутренних органов. Теперь же перед ней стоял живой мужчина из плоти и крови — с бьющимся сердцем, со вздымающейся от учащенного дыхания грудной клеткой. Худощавый, жилистый — смотреть на него было приятно. На левом боку добавился шрам, которого не было раньше. Но возбужденным Элисса не видела его ни разу и теперь, слегка покраснев, разглядывала во все глаза. Он терпеливо сносил ее досмотр и любопытство, молчал и не мешал ей. Потом, осмелев, Элисса снова приблизилась, осторожно обхватила член и провела ладонью по всей длине.       От тихого, протяжного стона, раздавшегося у нее над ухом, у Элиссы почти буквально встали дыбом волосы и задрожали даже кончики пальцев на ногах — не от страха, а от потрясения, что этот человек был способен на такую реакцию. Уже смелее она погладила его и обвела подушечкой большого пальца головку, но тут же ее руку перехватили его пальцы. Подняв голову, Элисса увидела его искаженное лицо — и в его облике снова читалось что-то опасное. Не угроза, но предупреждение. Последнее.       И не в первый раз ей не нужны были дополнительные пояснения, чтобы понять его настроение. Быть ведущей в этом действе он ей не даст. Он уже позволил ей слишком многое, причем как в течение всего этого вечера, так и в последние пятнадцать минут. Время вышло. Дальше можно только подчиняться.       Элисса сделала шаг назад, медленно легла на прохладное покрывало кровати. Вероятно, существовали способы сделать это эротично и красиво, а в ее исполнении должно было смотреться довольно неуклюже и неловко. Но, похоже, Волдеморту это не показалось ни неловким, ни неуклюжим. Несколько секунд он молча смотрел сверху вниз на нее, обнаженную и подрагивающую от волнения, нервозности и возбуждения. У Элиссы сердце колотилось как сумасшедшее, а в красных глазах вдруг сверкнуло что-то такое, отчего у нее мгновенно пересохло во рту, а лоб взмок.       Он приблизился и опустился на нее сверху, неотрывно наблюдая за лицом Элиссы по мере того, как расстояние между ними неминуемо сокращалось. Она содрогнулась всем телом от соприкосновения их обнаженных тел, когда он накрыл ее, вынуждая развести ноги. В его движениях не было грубости, резкости — только, пожалуй, хорошо знакомая ей властность, которой невозможно сопротивляться. Эта же властность читалась в глубоком, страстном поцелуе, которым он запечатал ей рот — будто клеймо поставил.       — Эржебет, — прорычал он над ее ухом, и по этому рыку стало ясно, что его самоконтроль вот-вот благополучно улетит ко всем чертям. Элисса видела, как темноволосая голова склонилась над ее грудью, чувствовала, как жадный рот терзает ее сосок, то втягивая в себя, то прикусывая, как пальцами он гладит второй. Чувствовала, как ее ласкает горячий язык, чувствовала, как по-хозяйски скользят по ее телу его руки — бесстыдно, откровенно, исследуя и запоминая, узнавая о ней все. Скользят, нажимают, гладят, царапают, присваивая и навсегда оставляя следы — невидимые, но воспринималось это так, будто он выжигал их на ее коже, спускаясь постепенно все ниже. На каждое его прикосновение тело отзывалось звенящими, горячими импульсами, будто у нее разом появилось множество новых нервных окончаний, о существовании которых Элисса даже не подозревала, и она неосознанно тянулась к нему навстречу, желая большего. Когда он уверенным, уже знакомым движением положил пальцы ей на клитор, ритмично лаская именно так, как она показывала в прошлый раз, Элисса беспомощно охнула и неосознанно выгнулась дугой, ощущая жаркую тяжесть и влагу между широко разведенных бедер, которую должен был почувствовать и он. С ее губ сорвался громкий, хриплый, совершенно неприличный стон, вызвавший у Волдеморта торжествующую улыбку. — Моя Эржебет…       Ее всю наполнял такой коктейль беззащитности, истомы и желания стать еще ближе, что Элисса даже не вздрогнула из-за неприкрытого собственничества, звучавшего в его голосе. Он сместился, его пальцы ласкали ее внизу — мягко, но настойчиво. Как и в ту их встречу, одним пальцем он скользнул внутрь, осторожно раздвигая тесные стенки, готовя ее к дальнейшему. На этот раз она не сопротивлялась и старалась расслабиться, привыкая к новым ощущениям, и почувствовала, когда он добавил второй палец. Все это время он не отрывал глаз от ее лица, жадно следил за ее откликом, за каждым вздохом, за тем, как она не сопротивляется и отдается ему. Сердце Элиссы колотилось как ненормальное в ожидании того, что должно было за этим последовать, а тело просило больше прикосновений, ласк, больше его. Осознание того, как она лежит под ним совершенно нагая, с широко раздвинутыми ногами, как ее играючи исследуют и дразнят его пальцы, не проникая глубоко, как они оба ждут момента, когда он возьмет ее по-настоящему, и странное понимание неизбежности этого момента — это все заставляло чувствовать ее себя совершенно беззащитной и открытой перед ним, и в то же время — очень сильно распаляло и возбуждало. Раньше она еще никогда не ощущала так однозначно и бескомпромиссно его власть над собой, но то, как он умело и неторопливо пользовался этой властью — сводило с ума. Настолько, что она чувствовала, как его пальцы буквально провалились в теплую смазку, которой внезапно стало слишком много.       Она услышала, как он довольно усмехнулся. После чего приподнял ее бедра, Элисса почувствовала, как влажная головка касается внутренней стороны бедра, и не сдержала судорожного вздоха, когда ощутила внизу резкую тянущую боль и усиливающееся странное давление от чужого проникновения.       Он жадно наблюдал за ее лицом, пока брал ее, с алчным вниманием прислушивался к ее стонам, но, когда черты Элиссы исказились в болезненной гримасе, а все ее тело напряглось как каменное в попытке справиться с этой незнакомой болью, с растягивающим ощущением внутри, замедлился, замер. Их лица разделяли сущие сантиметры.       — Я хочу тебя, — выдохнул вдруг он с какой-то мучительной обреченностью, когда ее пальцы, которыми она впилась в его плечи, слегка разжались. На его коже точно должны были остаться полукружия от ее ногтей. — Хочу обладать тобой. Но не силой. Хочу, чтобы ты стала моей по доброй воле, сама пришла ко мне…       — Я пришла к тебе, — это было единственное, что она смогла прошептать. — Мой Лорд… Только не торопись, прошу тебя. Мне больно.       Его потряхивало, на лбу проступили капли пота.       — Я хочу, чтобы ты верила мне.       — Я верю.       Он как будто без слов почувствовал перемену в ее состоянии. Его действия не ускорились, не стали более резкими, хотя, вполне вероятно, он сам бы того хотел. Выйдя целиком, он дал ей перевести дух, а потом вновь подался к ней и на этот раз вошел на всю длину — неторопливо, но мягко и непреклонно. Их долгая прелюдия, включая раздевание, сработала: она сильно возбудилась, внутри все было влажным и скользким, но он все равно входил с заметным усилием. Элисса судорожно выдохнула, когда впервые почувствовала его так глубоко в себе. Боли больше не было, но оставалось дискомфортное ощущение, что ее распирает чем-то инородным. Она замерла, стараясь не шевелиться и привыкнуть к тому, как он растягивал ее собой.       — Знал, что ты солгала мне перед побегом, — донеслось до нее его торжествующее шипение. — Только моя… Этой секунды я долго ждал…       — Я тоже, — вырвалось у Элиссы против воли, и она почувствовала, как Волдеморт крепче сжал ее пальцы.       — Попытайся расслабиться, — прошептал он ей на ухо. — Я не буду спешить. Тебе ничего не угрожает.       Сердце Элиссы пропустило удар. Это было… настолько не в его духе, что она в полной мере могла оценить его готовность вести себя сдержанно и осторожно, чтобы не навредить ей, даже в такой момент — хотя сейчас он уже вполне мог продемонстрировать свою силу и превосходство в самом что ни на есть древнем, примитивном ключе.       Вместо ответа она выдохнула:       — Поцелуй меня…       Он выполнил ее просьбу. Этот поцелуй был долгим, мучительным и томительным, очень чувственным — дающим ей возможность расслабиться и освоиться. И Элисса, охваченная этой нежностью, признательностью ему, сама выгнулась навстречу, принимая его в себя целиком.       Его ладони сначала мягко погладили ее бедра, а затем она почувствовала, как он уже с усилием сжал их и начал двигаться. Первые толчки были такие же неторопливые, осторожные. Элисса непроизвольно задвигалась сама, подстраиваясь под него, и увидела довольную, победную улыбку на его губах. Темп не ускорился, но его движения стали более властными, настойчивыми. Он все еще сдерживался, это она хорошо видела, все еще контролировал себя, чтобы не овладеть ею так, как ему того на самом деле хотелось — грубо, яростно, с утверждением его власти. Но и время медленной ласки прошло, теперь он хотел получить свое.       И Элисса была готова этот момент с ним разделить, дать ему то, чего он хотел.       Толчки стали более быстрыми, напористыми, Волдеморт уже не останавливался. Элисса прикрыла глаза и судорожно дышала, чувствуя эти фрикции, чувствуя, как откликается ее тело на его движения, как двигаются ее собственные бедра. Это нельзя было назвать удовольствием, которое ведет к оргазму, нет, но все внутри нее внезапно стало очень чувствительным (хотя, казалось, куда больше?), и от каждого движения его члена все ее тело звенело, а каждое нервное окончание буквально вибрировало. Дискомфорт сохранялся, и все было очень непривычно, непонятно, но в то же время… ей нравились эти ощущения. Было жарко, волосы прилипли к потному лбу — и она чувствовала его собственный жар, насколько разгорячен был он. Их тела переплелись так тесно, что Элисса ощущала его всей кожей, всей собой всюду — живого, сильного, властного, охваченного страстью. До ее слуха доносились непривычные хлюпающие звуки, спальня наполнилась густым запахом их тел — пота, мускуса, смазки. Она вскрикнула, когда он вдруг укусил ее в шею — то ли случайно, то ли специально попав в какое-то очень эрогенное место. По всему телу пробежала дрожь незнакомого удовольствия, соски встали торчком, а от интенсивных фрикций внизу ей вдруг стало приятно, и ее тело расслабилось.       Он почувствовал ее отклик, почувствовал, как окончательно пропало ее сопротивление и как она непроизвольно начала двигаться в едином с ним темпе. Что дальше все будет еще активнее, быстрее, глубже, он больше не будет сдерживаться, Элисса догадалась сразу, но уже сама хотела этого, и непроизвольно у нее вырвалось восклицание:       — Сильнее!..       Прямо перед собой она вдруг увидела его глаза — две пропасти, наполненные ревущим, яростным, неудержимым пламенем. Глаза, лишающие воли, рассудка, сметающие любую возможность защититься, оградить себя от него… Вздумай он сейчас использовать легилименцию — и он бы смог прочитать все ее подлинные мысли и чувства во всей красе. Все ее защиты и барьеры перед ним окончательно пали.       Глаза цвета свежей крови в обрамлении густых угольно-черных ресниц. Глаза, всегда сводившие ее с ума.       Чтобы только больше не видеть их, Элисса обвила его шею руками и сама подалась навстречу — навстречу его страсти, его агрессии, его желанию, его силе, уже готовая их принять и разделить.