Kintsugi

Мир вокруг Малфоя полнится тишиной – и выпуклым звуком бьющегося о рёбра сердца, наркотического прибоя. Пульсирует в пальцах, дрожаще-замерших, скрюченных словно когти, болезненно стиснувших раскалённую пряжку. До треска впившихся в золочёные нити обивки – разрывающих узоры цветов и хрупкие тела вышитых птиц. Драко смотрит, как сквозь загустевший от жара воздух и золотую смолу пробиваются чужие движения. Слишком быстро – и одновременно чудовищно медленно проступают через раскалённое марево янтаря. Время свивается лентами под горлом, запрещает любой звук, пустотой запечатывает губы, склеивает изнутри горькой солью. И взрывается фонтаном осколков, когда Поттер, чужой и графитно-чёрный вторгается в фарфорово-глянцевый мир Драко. Глазурь идёт кривыми трещинами, расцветает кракелюрным узором, обнажая сланцевую суть. Костно-жёлтую, слоистую, тонкую. До хрупкости ломкую. Пуговицы со стуком осыпаются на пол. Две или больше – Малфой не смотрит. Он слышит их торжественную дробь и не может отвести взгляда от сияющей бронзой груди. Вздымающейся словно кузнечные меха, в самом центре которых беснуется живое пламя. Драко видит его там, в тесной клетке из рёбер. Слышит его рокочущий отзвук, зачарованный им, словно «Империо». «Покажи мне» звучит мольбой. Отдаётся в кончиках пальцев холодом. Слишком контрастным по сравнению с внутренним жаром, выплавляющем в Малфое уверенность. Он ловит взгляд Поттера, и изумрудная зелень оплавляется раскалённой ртутью. Он касается длинными фарфоровыми пальцами обжигающей бронзы и слышит, как испаряется лёд. Он ничего не говорит. Потому что слова лопаются на языке искрами. Потому что сейчас им нет места в сузившемся до предела пространстве-времени. Потому что пальцы Малфоя повторяют свой маршрут по груди Поттера. От мочки уха, по горлу, через ярёмную впадину, по полукольцам рёбер, по выпуклым мышцам пресса до тяжёлой пряжки ремня. Не отводя глаз. Не нарушая хрупкий контакт. Сталь – бронза – каменеет почти мгновенно, тело, сведённое новой статичной позой, замирает, как замороженное... На несколько тысяч лет, на пару мгновений. Вечный лёд поднимается коркой – тут же трескается, опалённый жаром, расплавленный плотью. Расплавленный тем, кто не боится касаться. Разодранный в клочья ладонью на горле. Гарри втягивает в себя воздух – свистяще-сипло и глухо, будто внезапный сквозняк поселился между камней. Будто ветер пробрался в запертое нутро старого склепа оглушающей свежестью. Тело пытается осесть назад, упереться куда-то – помнит, что там, за спиной, холодная ткань – но подаётся вперёд, просит ещё прикосновений... Которых не чувствует. Которых не понимает: воспринимает только самую тень, самые яркие из акцентов – боль, непривычный холод. Облако жара, окутавшее правильную руку. Просит ещё – и не получает, будто не может. Отчаяние поднимается, ледяным шипом прорезает шею, горло, входит под рёбра, заставляет ключицы проступать резким изломом. Танцует в глазах изумрудным огнём. Пальцы на колене сжимаются так, что кость будто крошится. Тоже замирают, изломанно-мёртвые. – Мало, – должно получиться сипло – получается молящим, болезненным стоном, – я... Не чувствую... Дай мне... Ещё. С каждым словом каркас груди раскрывается, что-то между плотно сошедшимися камнями меняется, исчезает. Текучим золотом заполняет узкие щели – и расширяется. Легче – становится? Пальцы обеих рук синхронно срываются, подвластные этому потоку, слушаются – снова – подрагивают и, на мгновение задержавшись в середине пространства, осторожно касаются разгорячённого фарфора и мрамора: плечо, низ живота. И нежно скользят по коже, едва прикасаясь: кажется, что тому, кто способен чувствовать этого будет достаточно. Для начала. Пока. Под фарфоровыми пальцами дрожит не кожа – броня. Плотные листы старинной позолоченной бронзы, иссечённые временем, изрубленные сотнями тысяч войн, залитые кроваво-красной патиной, расползшейся по зазубринам и вмятинам словно плесень. Под фарфоровыми пальцами, раскалившаяся в огне ощущений, броня темнеет. Застывает. Расходятся сомкнутые пластины, раскрывая кристально-острое нутро. Графитную тьму, чешую золотисто-чёрных осколков, причудливо сросшихся в рёберную клетку вопреки своей сути. Поттер подаётся навстречу – молит, просит, требует – вжимается раскрытой грудью в напряжённую ладонь. Оказывается слишком близко. Близко настолько, что костяной фарфор пальцев, просвечивающий огнями камина и тонкими жилками вен, трескается. Впивается в кожу ногтями-осколками, цепляет холодным огнём колец. Близко настолько, что становится слишком. Близко настолько, что Драко теряет контроль. И разворачивается всем корпусом. Отпускает последнюю опору: вышитых на обивке дивана птиц, с шелестом вспорхнувших в воздух, едва до прозрачности изящное тело качнулось навстречу Поттеру. Качнулось и замерло на расстоянии двух ладоней и сотни тысяч лет холодной вражды. Качнулось и замерло, пойманное внезапной нежностью, плавящей белоснежную глазурь кожи. Губы Малфоя размыкаются медленно, и дыхание вырывается из них с присвистом, будто ветер, пойманный в узкое горлышко. Бледные и потрескавшиеся от жара, слишком живые на исколотом мраморе лица, они складывают дыхание в тихий стон. В благодарность. В разрешение. А руки Драко, теперь уже обе, почти зеркально повторяют жест Поттера. Касаются плеча, распластываются по животу. Теперь – прикасаются твёрже. Под фарфором крепнет мрамор, наполняя движения силой. Достаточной для того, кто забыл. Достаточной для того, чтобы стереть кроваво-ржавую патину с позолоченной бронзы. Чтобы под графитовой чешуёй прочувствовать золото. Малфой движется вслепую. В Поттере нет ни одного знакомого ориентира – он похож на Бермудский треугольник, на карту, состоящую из тупиков и обвалов. Но это не мешает. Драко чувствует. Просто делится самым сокровенным, самым ценным, что осталось у него в жизни. Раскрывает перед Поттером не душу даже, а прозрачно-ломкую суть. Контакта становится много – так много, что он расплавленной платиной растекается по каждой выемке кожи, от груди под одежду, дальше и дальше. Контакта становится столько, что не замечать его не получается. Зелёные глаза открываются шире, впускают в себя каждый гран света – болотная зелень играет углами и гранями лучших из изумрудов. Контакт, текучий и плотный, становится вдруг так естественно прост, что... Что Гарри чувствует под пальцами костяной фарфор кожи, ледяные разряды искрящихся молний, белизну... Чего-то, что пока не может понять. Это так ярко, так быстро, так резко – накрывает, слепит так, что хочется снова поверить, довериться, впустить внутрь – себя тоже выпустить. Руки движутся по груди, изяществом достойной гипсовых статуй. Тело само, не зная, не спрашивая, тянется вперёд, к слишком алым губам – и Поттер замирает в полудюйме, будто боясь отравить ядовитым дыханием. Вообще почти не дышит секунду – и всё-таки верит. Ведёт губами по слоистому краю слюды, скрывающей сланец – вдоль челюсти – и замирает, остановленный тяжёлым, сильным движением. Ладони с силой вжимаются в раскалённый доспех, меняя рисунок вмятин. Разглаживая зазубрины от чужих ударов. Пальцы царапают пятна патины – по границе рёбер, по линиям выпуклых мышц, по обнажённо-беззащитному горлу до челюсти, сжимаясь под ней полукольцом – чувствуя дрожание сквозняка-дыхания там, в шатких конструкциях. А потом опускаются на плечи мраморными плитами. Давят с силой, плохо сочетающейся с изяществом и ломкостью прежнего Малфоя. Давят, заставляя откинуться назад, лечь. Предлагая позволить больше. Движения Поттера – слишком быстрые, порывисто-резкие – вспарывают загустевшую смолу воздуха, словно шквалистый ветер. Драко видит их только после того, как они заканчиваются – длинными тенями, застывшими перед глазами. Поттер уже лежит на спине, раскинувшись под монолитно-тяжёлыми ладонями, а Малфой всё ещё чувствует на губах его дымный выдох с оттенком сладости и огневиски. Влажный след от поцелуя на острой грани челюсти заполняет кракелюрные трещины фарфора расплавленным золотом. Жидкое золото плещется на плечах, стекает по горячему камню – и поддаётся, разрешает. Гарри закрывает глаза – обивка дивана растекается под спиной узорами водопадов – и вверяет себя окончательно. Внутри что-то взрывается: сила, молнии, до того сведённые единым кольцом, расходятся в стороны дугами. Разносят остатки каменных стен, и золото, освобождённое, льётся на руки, стекает за пояс, на лице проступает отсутствием маски. Драко кажется, что он увязает ладонями в податливой – поддавшейся – бронзе. С каждым движением, с каждым прикосновением к упруго резонирующим мышцам всё глубже. Настолько, что не чувствует границы своей-чужой кожи. Настолько, что даже кольца на пальцах почти раскаляются, вбирая в себя чужой жар. Это длится минуту – всего пару секунд – а потом руки Поттера сами обхватывают изящный изгиб живой мраморной статуи, тянут за собой – рубашка кажется лишней, ужасно мешает – и... Гарри ныряет. Движется навстречу, сокращает невидимое – огромное – расстояние, и губами касается губ. Сминает алеющий алебастр поцелуем, отчаянно, отрывисто-жарким, слишком влажным для пересохших – наверное – губ. Драко не чувствует опоры, когда руки Поттера смыкаются на его поясе кольцами. Касаются обнажённой спины с острыми гранями позвонков-кристаллов, высекают холодные искры, стекающие по рёбрам. Он падает в эти объятия как в омут – внезапно, с головой и без звука. Только удивлённо-хриплый стон срывается с губ и, подхваченный золочёными птицами, устремляется к сводчатому потолку, растворяясь в нём, как многие до него. Воздух смыкается над головой янтарной скорлупкой и давит теплом на лопатки. Драко чудом успевает соскользнуть ладонью между плечом и подушкой – упереться локтём возле лица Поттера. Коленом между его раскинутых ног. Широкий – до этого – диван, кажется слишком узким для двоих. Губы встречают губы – бледный алебастр, исколотый трещинами, и остропряная киноварь с привкусом дыма и спирта – в поцелуе, больше похожем на вспышку. Малфой поддаётся жадному напору, позволяют Поттеру вести – чувствовать – в этом падении. Кожа касается кожи – костяной фарфор сплавляется с пластинами золота – так близко и плотно, что дыхание становится общим. Драко пьёт его как огневиски: обжигая горло, залпом, до дна. Отдаёт своё: горькая сладость полыни и ягод с лёгкой плёнкой ядовитой наледи. Ощущений становится много – так много, что даже привычный к фактурности чувств Драко не может сдержать тягучий стон. Звук теряется в поцелуе, упруго вибрирует на губах, стекая по чужому горлу и отдаётся в собственном. С трудом разрывая поцелуй – в глазах пляшут тёмные пятна – Малфой замирает. Слишком поздно: Поттер захлёбывается, теряется, тонет. Плохо понимает, что делает: руки скользят по изгибам фарфора… Который внезапно вдруг ощущается податливо-твёрдым. Наполненным уверенной силой и чем-то ещё, что Гарри пока не может понять. Горячим, согретым неведомым солнцем – нет, лучше звёздами. Созвездиями, настолько таинственными, насколько далёкими. Созвездиями, каждое из которых не достойно носить имя Драко Малфоя. Потому что он, живой, искристый и чувственный, кажется Поттеру целой галактикой, вселенной, глубинами мира. Обещанием сладчайшего из падений – и ледяной горной вершиной. И всё это, сейчас, в едином тягучем мгновении принадлежит только Гарри – нет, им обоим. Контакт сплавляет их вместе, разводами белоснежного золота вспыхивает. Оглушает тишиной, когда обрывается. Вместе с Малфоем замирает и время. Останавливается, словно заклятое. Замирают языки пламени в почти прогоревшем камине, замирают искры, взлетевшие в воздух, замирают даже тени, оседая на пол призрачным пеплом. Поттер тоже останавливается – только пальцы слегка поглаживают изгибы рёбер, путаются в тонкой ткани ненужной рубашки. Поттер останавливается – и смотрит снизу вверх, просто-напросто смотрит – и серебро обрамляет изумруды в бесконечной череде отражений. Поттер останавливается – и, наконец, понимает, где находится и кто рядом. ...кто? Драко не кажется больше врагом, не вызывает неприязни... Драко кажется невероятно прекрасным. Гарри ведёт пальцами по его щеке, касается вельветового мрамора кожи. Выдыхает беззвучно, боясь разрушить призрачность, хрупкость их близости, замершей в невесомости. Замершей посреди океана жидкого пламени, развернувшегося их личной галактикой. – Какой... – звук резонирует в застывшем воздухе между ними, – ты... красивый. Пальцы сами собой сползают на ворот лишней, недостаточно белой рубашки, тянут, пытаются снять и отбросить. Всё, кроме Поттера и его проклятых зелёных глаз, чертовски горячих рук, становится неважным. Лишним. Выпадает, ускользает от внимания, сосредоточенного только на нём. И его лице. Драко рассматривает Гарри так, словно видит впервые. Ртуть его глаз перетекает по контурам жёстких черт – резкий излом бровей, прямой нос, уверенно-чувственный изгиб губ – чуть темнее чем кожа. Драко рассматривает лицо Гарри – а хочет касаться. Руками, губами – не важно. Хочет разгладить тонкую морщинку между бровей. Смягчить острые выступы скул. Вывести упрямую линию челюсти поцелуями – и не понимает, зачем всё ещё медлит. Не помнит. И, чувствуя пальцы на щеке, беззастенчиво, откровенно ластится к сильной руке. Касается губами центра ладони и смотрит на Поттера долгим, туманным взглядом. Прочитать в нём что-то не проще, чем разгадать послание хрустального шара. Слова звучат незнакомым наречием. Почти ускользают, унесённые золотыми птицами, растащенные на звуки и смыслы. Но всё же достигают разбитого на миллионы осколков сознания. И озаряют его вспышкой сверхновой. Заливают кипящим золотом, скрепляя в монолитно-целое, фарфорово-мраморное осознание. И Малфой не был бы собой, если бы даже так, одурманенный и до безумия пьяный от ощущений и чувств, упустил бы возможность. Он улыбается – то ли смущённо, то ли обещающе – и поднимается над Поттером, чувствуя его руку на своей шее. Снимает рубашку – словно сбрасывает кожу – одним гибким движением, от которого проступают под бледной кожей тугие мышцы. Картинно-небрежным жестом позволяет ей упасть на ковёр. Улыбка Малфоя кажется росчерком молнии, холодным разрядом и электричеством – она перестуком сбегает по рёбрам, отсветами играет на бархатном золоте. Долгую вечность – полузаметную долю секунды – Драко смотрит на ножны. Три белых ремня охватывают предплечье, удерживают волшебную палочку и кажутся очень важными, безумно нужными – но всё-таки лишними в абсолютной близости. Драко расщёлкивает крепление, сомневаясь – а стоит ли? – но всё же отбрасывает ножны на столик. Остаётся в руках Гарри почти обнажённым. Совсем беззащитным. Открытым. Красуясь, он расстёгивает змеиную пряжку и выдёргивает ремень из пояса брюк. Роняет его куда-то за спинку дивана и снова склоняется к Поттеру. Прижимается коленом, открытой грудью. «Слишком мало» очередной раз выплавляется в «хочется больше», но Поттеру теперь просить словами кажется неправильно-ломким. И тело просит само – сдвигается ниже, чтобы ощутить колено. Одно это прикосновение заставляет галактику вертеться быстрее, пульсировать волнами. Одно это позволяет почувствовать возбуждение, которому возраст уже – неисчислимое множество секунд – тысяча лет. Одно это срывает с опустевших без поцелуя губ стон, больше похожий на удар далёкого гонга. Не просящий, но... начинающий? Драко нависает над Поттером, опираясь одной рукой в подлокотник. Касается губами скулы, спускается вдоль неё к уголку губ – ловит стон, обещающий больше – целует вопросительно. И опускает ладонь на вздымающуюся грудь. Сталкивает рубашку с одного плеча почти до локтя, с другого – зеркально. Скользит кончиками пальцев вниз, между рёбер, оставляя на горячем золоте карминовые разводы патины. До самого пояса брюк, чтобы полувопросительно накрыть ладонью пах. – Ты....хочешь продолжить...так? – Драко не узнаёт свой голос. Хриплый и низкий, он словно исходит из самого центра груди. Рокочущий, гулкий и глубокий, он полнится обещанием и предостережением. Оставляет выбор. Не оставляет его совсем. Руки Поттера скользят по обнажённым бокам, останавливаются на грубой ткани. Движение Малфоя ускользает от взгляда, белым росчерком остаётся в тягучей плотности воздуха. Гарри тихо стонет, стоит контакту вернуться, опалить и обжечь. Вот так, кожа к коже – близко, но больше не слишком. Близко так, что снова нужно ещё. Собственная рубашка шуршит по плечам, царапает ставшую такой чувствительной кожу. Палочка сама оказывается в пальцах, и чёрная ткань обращается звенящими искрами. Палочка сама прячется в ножны – и там остаётся. Лишняя, ненужная в одном на двоих времени. Чужая магия отрезвляет Малфоя. Гулкой, хлёсткой пощёчиной напоминанием о том, кто он и с кем. Стекает по напряжённому горлу, забивается в ноздри запахом палёных костей. Холодом сковывает раскрытые створки рёбер. Всего секунда – чёрные искры разлетаются по гостиной. Всего один вдох – палочка Поттера скрывается в наручных ножнах, чёрных близнецах его собственных. Всего одна деталь – сознание наполняется пониманием, прежде чем снова упасть в тактильное безумие. Драко опускает веки и вслушивается в ощущения. Касается пальцами, куда более внимательными, чем самые зоркие глаза, раскрытых граней бронзовых пластин. Тонких кристаллов графита. Хрупких золотых жил, натянутых до звона под горячей кожей. Драко не верит словам, но верит телу и скрытой в нём магии. И только поэтому позволяет касаться себя, пока Поттер думает, чего же он хочет. Искристая вечность кристаллизует, выцеживает этот момент. Мурашками осознания бежит по шее и горлу – отброшенные взрывной волной камни дёргаются, силятся подняться, вернуться на место. Страхом неизвестности отражается в танцующих изумрудах. Переплавляется осознание, что так, возможно, жара будет достаточно. – Не... – слово замирает, остановленное неправильным изломом звучания, – да. С тобой – хочу, – Поттеру абсолютно не важно, в каком из тысячи смыслов, но он добавляет, – так. Пальцы скользят по теням на изгибах идеального мрамора – обводят круги тёмных сосков, спускаются ниже, давят ногтями – так, чтобы белый фарфор расцвёл розовым. Ложатся на границу ткани и каменной мягкости – цепляются за пояс... И разлетаются крыльями: Гарри бросает руки в разные стороны, открываясь, доверяя, позволяя вести, показывать дальше. Драко стонет на выдохе – тихо и тонко, словно сквозняк запутался в фарфоровой статуэтке. Звеняще-глухо, чувственно и честно – когда жёсткие пальцы стирают глянцевую глазурь, расцвечивая прозрачную кожу мраморными жилами, яркими и горячими. Касаются так, что кристаллические решётки внутреннего каркаса трепещут с хрустальным звоном. Слышит в этих жестах – изучающих ласках – больше желания, чем в словах. И не чувствует в них неуверенности. Только осторожность и ожидание. Вновь открывая глаза, Малфой тихо просит, не торопясь менять положение, всё так же нависая над Поттером: – Сними палочку. Я безоружен и не сделаю ничего, чего ты не попросишь сам. – Слова, наполненные серьёзностью, так резко контрастируют с ситуацией. Слишком странно звучат, учитывая, как именно Малфой касается Поттера. И где. Но ему предельно важно чувствовать себя в безопасности. Это невозможно, когда чужая палочка так близко, что метка безмолвно стонет. И поэтому Драко ждёт решение Поттера, каким бы оно ни было. Ждёт, готовый продолжить долгий путь сквозь свои-чужие ощущения к самой высокой точке. И готовый остановиться, полностью оборвав сводящий с ума тактильностью и глубиной контакт. Тонкая вечность тянется ожиданием большего, звенит хрустальной тишиной на кончиках пальцев. Галактика замедляется, не спешит крутиться дальше, подарить новое пламя – галактика замедляется, остановленная серебром насторожённого взгляда. Просьба заклинанием взрезает пространство, кажется такой неуместной и странной, что Гарри смотрит на Драко, не до конца осознавая – и до боли кусает губу, когда понимает. Палочка, настолько же нужная, как каждый из пальцев и естественная, как хрупкость дыхания, Малфою кажется слишком опасной – и Поттер его понимает. Принимает его право не опасаться. Почему-то очень важным становится объяснить, что дело – не в недоверии. – Прости... Я забыл про неё. Крылья рук поднимаются за голову, так, чтобы остаться на виду серых глаз, как можно дальше от прохладного мрамора. Пальцы вслепую выпутывают мягкие ремни из креплений – и ножны оседают на пол с бархатным шорохом. Крылья рук движутся обратно, но замирают – глаза щурятся от воспоминания. Пальцы ложатся на грудь – скользят по еле-заметным царапинам на гладком изяществе мрамора. Тень режущей боли всполохами отзывается на остывающем золоте – собственном. Насторожённость вспыхивает острым углом, ползёт по сусальному золоту. И чёрный лёд ожидания тает. Стекает по плечам облегчением. Малфой подаётся навстречу движению, позволяет рукам Поттера вернуться, коснуться кожи, проследить пальцами светлые росчерки шрамов, почти слившихся с мраморной гладкостью кожи. Облегчённо выдыхает: – Спасибо, – и выдох его не похож ни на стон, ни на звук – это словно лёгкий шелест золотых крыльев, едва заметное трепетание губ. Это благодарность, различимая самыми кончиками пальцев, скользящих по бледным трещинам живого изваяния. Иней морозными цветами поднимается к горлу Поттера, расцвечивает золото стальными узорами: они торопятся, множатся, сковывают, они спускаются по плечам, ещё помнящим, что такое огонь. Пытаются снова захватить раскрывшееся было ядро. Отступают, отброшенные взмахом крыльев золочёного снитча. Свиваются чёрной сталью под рёбрами, глубоко оседают тиной и пеплом – стальной каркас дёргается, камни дрожат – но не смыкаются. Сердце стучится о рёбра – резко, неровно... С каждым разом всё тише и тише. Драко ловит руку Поттера – уверенно смещает всё ещё горячую ладонь под правую ключицу, выпирающую под бледной кожей. Чужими-своими пальцами находит тонкую линию шва. Хрупкий фарфор и монолитный мрамор спаяны в этой точке холодной ртутью. Она искрится под пальцами, острыми мурашками отдаётся в спине, щекоткой пробегается вдоль гребней позвонков. И не ноет. Под лаской бронзовых рук унимается старая, холодная боль, пришедшая в самом начале ночи. Под лаской бронзовых рук трещины-швы не кажутся больше наказанием. Под лаской бронзовых рук текучая ртуть шрамов растекается платиной. Рука Малфоя, накрывшая пальцы, кажется Поттеру обещанием, избавлением – разгорается карой, оковами, когда до Гарри доходит, что его просят ощутить и потрогать. Прохладная сталь высекает из эмали и белого золота искры, вспыхивающие отрицанием, нежеланием... Чувством вины? Гарри кусает губу, почти выпадает в реальность – настоящую, плоскую, с почти потухшим камином и шершавой прохладой обивки дивана, холодком по плечам. Ветерок отвлекает, Поттер не понимает – но позволяет вести своими-чужими пальцами по слюдяному песку. Чувствует, что хотя бы так помогает – и снова позволяет собой помогать. Драко выпускает ладонь Поттера из своей лишь тогда, когда проводит вдоль каждого следа – доверяет самые хрупкие места каркаса. Показывает как чувствовать – не боль – удовольствие тонкой кожей. Не чувствует, что где-то в спиралях галактики затерялась ошибка. Драко выпрямляется на мгновение – опускает руку в карман, вытаскивая два кокетливых полосатых фантика. Улыбается. Знает, что Поттер поймёт всё правильно. И закидывает обе конфеты в рот. Одну сразу загоняя под язык, а вторую зажав в зубах. Склоняется ниже – чтобы упереться локтем в диван, соприкоснуться горячими лбами и коснуться губами губ. Толкнуться в них языком, поцелуем не столько жадным – сколько дающим. Новый огонь. Новый шторм. Новые краски чувств, успевшие поблекнуть за время, что они ходили по тонкому льду взаимного откровения. Руку сводит, когда Гарри её забирает, пальцы вцепляются в край дивана у бедра – так, чтобы Драко не видел. Гарри прикрывает глаза – и мороз снова расползается по лицу стальной – ледяной – коркой, целует кончики пальцев, вправляет челюсть и горло. Гарри почти не замечает ни фантиков, ни конфет – будто снова лишился очков и способности видеть мир чётким. Он поднимает веки, когда горячее дыхание касается губ. Смотрит слегка удивлённо – не дольше секунды. Чувствует, как тепло звёздным узором расцветает на лбу. Говорит – прямо в поцелуй. Не сопротивляясь, но почти не раскрывая губ. – Я хотел предложить одну на двоих, но... Тебе решать, ты знаешь лучше – и, отчаянно улыбаясь, не позволяет пока леденцу провалиться между зубами. Руки сами собой ложатся Малфою на бёдра. Драко касается губами губ Поттера, чувствует каждое его слово – и отчаянную улыбку. Смотрит глаза в глаза, и не видит в изумрудном огне ничего, кроме отражения звёздного пепла. – Я начал раньше, – выдыхает в ответ. Вместо паузы просто целует, лаская приоткрытые губы. Ждёт, пока его собственная "искорка" лопнет яркой горечью, растечётся по горлу онемением, осядет в груди дымолётным порохом. Касается пальцами скулы и челюсти Поттера, невольно царапает кольцами вдоль плеча. Чувствует, как одно сердце пытается достучаться до другого сквозь две зеркально-разные решётки рёбер, сквозь камень и металл. И целует уже настойчивее, глубже – проталкивая вторую «искру» в рот Поттера. Разделяя обманчивую сладость собственного зелья на двоих. Целуя до тех пор, пока кончик языка не обжигает лопнувшей карамелью. И отстраняется, переводя дыхание, оставляя всю горечь наркотика Гарри. Накрывает ладони Поттера своими, сдвигает выше – на голую – снова, ещё – прохладную кожу. И сам касается так же – вдоль пояса Аполлона – выводит пальцами границу мышц. Расстёгивает пряжку ремня. – Я хочу показать тебе, как это бывает, когда не один. Малфой выдыхает рвано и резко. Вздрагивает от жаркой волны, окатившей его изнутри. Закусывает губу, чувствуя, как снова оживают под кожей мраморно-слюдяные жилы и приходят в движение кристальные друзы. Как ощущения, угасшие было под слоем чёрного льда, снова вспыхивают зеленью и серебром, разбегаясь вдоль натянутых нервов. Снова склоняется ближе, сдвигается ниже – разбивает янтарно-застывшую тишину звонким шёпотом – ведёт губами вдоль жёсткой линии челюсти к уху: – Я хочу целовать тебя, пока ты не почувствуешь новую волну. Касаться тебя, пока ты не позволишь ей накрыть тебя – нас – с головой. И с каждым словом белоснежный алебастр губ – прохладно-твёрдый ещё минуту назад – расцветает красной медью. С каждым выдохом по глазури расползаются радужные отблески и стекают с зеркального глянца. Драко оставляет первый, осторожный поцелуй под челюстью Поттера, и на бронзовом горле пузырится кровавая патина, расплавленная горячим камнем. Драко царапает зубами вдоль бьющейся под металлом – золотом – жилы и целует увереннее и жарче. Его руки слепо ласкают бронзовые пластины – уже остывшие – медленно согревают потемневший металл, разделяя жар тысячи взорванных солнц на двоих. А за бронёй сердце бьётся птицей в стальной клетке рёбер – не испуганной, но отчаянно стремящейся в небо, желающей больше свободы. Поттер чувствует, как крепчает мороз, вьётся под сердцем, сковывает по краям шею. Отрезает тело от восприятия: даже сладость конфеты ощущается будто сквозь ватный дурман. Поцелуи текут по стали, не причиняют вреда или боли, прикосновения... Искрами отзываются где-то под рёбрами. Мороз не хочет отступать, но пытается – подчиняется разуму и желаниям. Тень смерти проходит совсем-совсем близко, задевает крылом. Слов становится слишком много – но недостаточно. Просто так лежать и ждать кажется невыносимым, мучительно невозможным. Поттер не чувствует почти ничего – знает, что не вынесет ещё одной пытки. Пальцы ложатся на розовеющий мрамор таких ласковых губ. Горечь конфеты растворяется под языком. – Дай мне... Выпрямиться, – не отталкивает, но просит больше свободы. – Встать. Чуть... Больше времени, да? Он смотрит, извиняясь, пытается вдохнуть – и не сможет до тех пор, пока Драко не выпрямляется. Рывком – камни звенят и скатываются в обрыв, исчезают – садится следом, и благодарно целует – остатками жара опаляет хрустальный абрис плеча. Контакт натягивается тонкой нитью, звенит осколками искренности – но не рвётся, потому что Гарри кладёт обе руки поверх горячих, почти совсем не чужих – и тянет за собой. Драко сглатывает обломки собственных желаний, острыми шипами проваливающиеся сквозь горло в грудь. Врастающие под кожу напряжением. Вспыхивающие в ртутном зеркале глаз отрицанием. Он не хочет – вставать, отпускать, разрывать невесомый призрак откровенности грубым движением. Но встаёт, отпускает – позволяет Поттеру больше – позволяет почти всё. Тонет босыми стопами в пушистом меху, не чувствует вообще ни единой точки опоры в абсолютной пустоте комнаты. Только его собственная рука, лежащая над косточкой бедра Поттера, помогает сохранять шаткий баланс. Только горячие пальцы Гарри, сомкнувшиеся на поясе брюк, удерживают от падения. От бесконечно долгого – короткого как вспышка на солнце – падения внутрь себя. В раскручивающийся воронкой вихрь переломанных чувств и разбитых масок. Водоворот из звёздно-острой пыли и пепла, хрустальной крошки и наркотических искр, собирающий кристаллические решётки рёбер в тонкие вензеля. Прекрасно-ломкие, беззащитные и пустые. Волны жаркого дурмана плавят смолу застывшего воздуха, стекают на напряжённые плечи горячим янтарём, обжигают призрачно-прозрачную кожу, сквозь которую на просвет виден алый пепел дотлевающего камина, от которого плечи Малфоя кажутся тёплыми. Живыми. Гарри делает всего пару шагов по пушистому меху, через каньон такой большой комнаты – до кресла, где древними латами темнеет пиджак. Рука – одна – сохраняет контакт, вторая выпутывает из чернильной ночи кармана пачку сигарет, зажигалку – совсем простую, до ужаса пластиковую, маггловскую. Идеально лежащую в пальцах Поттера. Он достаёт сигарету, кидает пачку в карман брюк – и, почти потерявшись от одиночества, притягивает Малфоя к себе. Свободная рука ложится на пояс, выше границы ткани – на обнажённую кожу. Гарри обхватывает сигарету губами и закуривает поверх чужого плеча. Целует холодеющий мрамор – и только потом затягивается. Зажигалка летит в тот же карман. Спустя мгновение, Поттер запрокидывает голову и выдыхает дым вверх длинной струёй. Обнажает, подставляет горло – движется ближе, буквально просит коснуться губами шеи. Слишком сильно этого ждёт. Следующую затяжку делает, не выпрямляя головы. Тень смерти смеётся, лёгкой улыбкой отражается на губах Гарри Поттера – и растворяется, летит к потолку вместе с дымом. Драко смотрит, как вспыхивает над ладонью Поттера огонь, как разгорается табак в сигарете – поцелуй обжигает всё ещё ледяной мрамор плеча – и едкий дым выбивает хрустальный кристалл слезы из внимательных глаз. Доверчиво обнажённое горло Поттера притягивает взгляд. Ощущается под жадными губами как согретая солнцем сталь. Соль и приторная сладость уставшего металла наполняют раскрытые губы Драко вкусом. Он выдыхает – прямо в кожу горла – и целует. Коротко, влажно и ощутимо. Вкладывая в эти простые, разрешённые ласки всё с трудом сдерживаемое напряжение. Поттер курит – и чувствует, как полы плаща старой подруги гладят щёки, трепещут у ресниц – стекают с лица вместе с холодом. Поттер курит – и на коже всё ярче расцветают огни поцелуев. С каждым выдохом разворачивается, раскрывается клетка из рёбер – Гарри чувствует, как его становится больше. Как тень смерти за плечами обращается собственной тенью – полыхает огнём. Крыльями феникса обнимает двоих, оказавшихся рядом. Накрывает первой горячей волной. Поттер тихо стонет – то ли приветствие ей, то ли благодарность Малфою. Делает последнюю затяжку, выпрямляется – и тушит сигарету о стеклянный бок такого глупого теперь огневиски. Рука, снова свободная, ложится на край фарфоровой челюсти – ускользнувший было образ возвращается с каждым движением пальцев. Губы касаются губ, делятся освобождающей никотиновой горечью. – Пойдём, – тёмный бархат голоса обещает, зовёт.