Кукушата

С уходом Руслана исчезла напряженная неопределенность, стало как-то спокойно и тоскливо от понимания, что порке быть. — Федь, я правда не могу, — сказал Матвей, доставая из шкафа ремень. — Сердишься, — вздохнул Федька. — Сержусь, — согласился Матвей и убрал с длинной стороны дивана всё барахло, оставив посередине одну подушку. — И накажу, чтобы это никогда больше не повторилось. — Прости. — Да при чём здесь? — Матвей оглянулся, притянул расстроенного Федьку к себе. — Федь, вот это всё — не для того, чтобы я мог тебя простить. Это чтобы ты больше так не делал. — Я не буду. — Мне вроде как и не за что тебя прощать, — продолжал Матвей, понимая, что прояснить ситуацию всё же надо. — Я за тебя испугался, я сержусь, но я не обижаюсь. Просто у каждого поступка есть последствия, и я лучше тебя сейчас выпорю, чем потом хоронить. — Я бы не упал, — упрямо сказал Федька. — Конечно. У тебя не могла закружиться голова, ты не мог за что-нибудь зацепиться, перила не могли заржаветь и обломиться прямо под тобой, — кивнул Матвей. — Я уже молчу о том, какой пример ты подаешь. Федька прерывисто вздохнул. — Ладно, давай уже… — Матвей кивнул на диван. Федька медленно, осторожно встал на диван правым коленом, пошатнулся, будто собираясь потерять равновесие, потом улегся, подложив под живот подушку. — Федь, вот сейчас ты бы поручился, что не упадешь? Если бы прямо сейчас сидел на перилах. Федька помотал головой. — Это тебя адреналином кроет, — продолжал Матвей, аккуратно складывая ремень пополам и выравнивая концы. — Руки трясутся, ноги не слушаются, да? Федька кивнул, зарывшись лицом в диван. — А если бы на тебя с козырька какая-нибудь птица налетела? Если бы кто-то сверху что-то бросил? Ты бы не испугался? — Я понял уже, — всхлипнул Федька. — Ну и хорошо, что понял, — кивнул Матвей и с силой стегнул ремнем. Федька дернулся, вскрикнул, тут же поймал второй удар и разрыдался. Матвей, уже готовившийся размахнуться в третий раз, остановился. — Федь, всё хорошо. — Да что хорошего? — расстроенно вопросил Федька и шмыгнул носом. — Ну, все хотя бы живы… — Матвей погладил Федьку по вздрагивающему плечу. — Давай успокаивайся, еще не всё. — Угу… Федька старательно задышал, всхлипывая всё реже. С предыдущей его порки прошел почти год, видимо, вкус ремня за это время подзабылся, да и переживания наложили свой отпечаток. — Федь, правда, всё хорошо. — Матвей помялся и решил всё же добавить: — Я тебя люблю. Федька снова заревел и отчаянно помотал головой. — Люблю, — твердо повторил Матвей. — Ну что ты… Он присел на диван рядом с Федькой, запустил руку в его русые кудри и вздохнул. — Если бы я тебя не любил, разве порол бы? Мне это всё тоже не в радость же… Но иногда надо. — Тогда получается, ты Славку любишь больше всех, — пробубнил Федька. — Ну здрасьте, приехали. А ничего, что вы все разные? — У нее вон тюлень есть… — А у тебя, можно подумать, за всю жизнь ни одной игрушки не было! — полушутливо возмутился Матвей. — Чья железная дорога половину комнаты занимала? О чьи машинки я спотыкался? — Это не то, — вздохнул Федька. — Если тебе нужно… именно для этого, я куплю, — пообещал Матвей. — Но это дает какую-то неправильную установку. — Угу. — Хочешь, возьми пока подушку. Федька заворочался, и Матвей отодвинулся, чтобы не мешать ему подняться. Федька выудил из шкафа пушистый Анин свитер, каким-то образом перекочевавший на новую квартиру, скомкал его и вернулся на диван. Матвей закусил губу, запрещая себе проявлять слабость. Федька должен научиться вовремя врубать логику, должен привыкнуть сначала думать, а потом действовать. И хорошо, что он так плохо переносит порку, тем полезнее для него будет этот урок. — Готов? Федька поерзал, зарылся лицом в свитер и уже оттуда невнятно буркнул: — Угу. Матвей приспустил его пижамные шорты с дурацким принтом: — Так доходчивее. Федька промолчал, и Матвей перехватил ремень поудобнее. — Не смей больше влезать на перила. — А-а-ай! Федька рванулся, завалился на правый бок, вжавшись задом в спинку дивана, и покрепче вцепился в свитер. — Федь, я жду. Федька медленно вернулся на место, всхлипывая в свитер. — Я не хочу, чтобы ты умер. Следующий удар пришелся ребром, и Матвей мысленно чертыхнулся, пока Федька выл и корчился от боли. — Подожди. Матвей поменял жесткий ремень на мягкий, более хлесткий и обволакивающий. Боль от него не такая тупая, зато жгучая, да и попасть ребром не так страшно. Федьку смена ремня явно напугала, и Матвей пояснил: — Этот удобнее. Федька уже без напоминаний лег ровно, продолжая всхлипывать. На следующем ударе Матвей придержал руку, но Федька этого, кажется, не заметил, вскрикнул, увильнул, потом лег ровно. Матвей мысленно проклял необходимость пороть несчастного Федьку, проклял все балконы на свете в целом и балкон их квартиры в частности, проклял померещившегося близорукому Федьке Иисуса, а потом с особым удовольствием проклял себя за свою идею поговорить с Кирой без свидетелей. Федька тем временем вскрикивал и извивался, переживая удары, и почти перестал соскальзывать с подушки. — Уже почти всё, — сказал Матвей. Федька понял, сам приспустил трусы, и Матвей отсчитал ему десяток быстрых ударов, придерживая за плечо и не давая увернуться. — Всё. Федька снова разревелся, на этот раз как-то очень опустошенно, и Матвей сел на пол рядом с диваном, полностью разделяя это чувство. Он ткнулся лбом в Федькино плечо и попросил: — Федь, ну начни ты уже носить очки, а?