Кукушата

Федька на звонок ответил почти сразу, и Матвей спросил: — Федь, ты головастиков забрал? В гостиной стало очень тихо. Даже Элька прекратила завывать. — Ну, угу, — смущенно признал Федька. — А зачем? — Давай я потом объясню, ладно? Когда приду. А то сложно. Матвей прикусил язык, понимая, что безопаснее ругаться дома, а не по телефону, и кивнул: — Ладно. Нигде не задерживайся, сразу назад. — Угу. Матвей сунул телефон в карман, глянул на Руслана и развел руками, признавая его правоту. — Я же говорил, — безжалостно заметил Руслан, которого явно не научили, что пинать поверженного противника — низко. — Чё ты на нее наехал сразу? Элька, уловив приближающуюся волну сочувствия, снова заревела, и Данилка, наверняка чувствовавший себя виноватым, буркнул: — Ну вот, строит из себя бедную и несчастную. — Я и есть бедная! — обиженно воскликнула Элька и трагическим тоном добавила: — Как церковная мышь. — Эль, это не про то поговорка, — возразил было Матвей, но Элька, уже почти вылезшая из своей ниши, набычилась: — Про то! Знаешь, какие они бедные в своем цирке? Их там дрессируют и дрессируют, дрессируют и дрессируют с утра до ночи. А кто не хочет дрессироваться, того удаву скормят, вот. Она снова заползла в нишу и продолжила реветь, видимо, из жалости к безнадежным в плане дрессировки мышам. — Так. Стоп. Эль, я был неправ, — признал Матвей и в знак примирения протянул руку, для чего ему пришлось встать на колени перед входом в Элькино убежище. Элька руку не приняла и отползла поглубже, насупившись еще сильнее, чтобы до Матвея наконец дошло: нет ему прощения. От этого противно полыхнуло в груди, хоть Матвей и пытался себя убедить, что обида пятилетнего ребенка недолговечна. — Слышь, пошли ко мне, — сказал Руслан, наклоняясь к Эльке, стоило Матвею отодвинуться. Элька, разумеется, сразу же выползла, прихватив свое барахло, и удалилась в кладовку, крепко держа Руслана за руку. — Прекрасно, — пробормотал Матвей, расчесывая бороду пятерней.