Кукушата

Тишина в квартире была непривычной, наполненной своими крошечными звуками, запахами, ощущениями. По-другому гудел лифт, по-другому хлопали двери соседей, всё это было новым и поэтому не ускользало из поля зрения, мешало расслабиться и уснуть. Матвей решил было выйти на балкон подышать, но дверь раскрывалась шумно, не хотелось тревожить мелких. Поэтому он встал и крадучись вышел в коридор, притворив за собой дверь. Пошел на кухню, открыл окно в теплую ночь. Вид отсюда был красивый: аккуратные новостройки, кирпичный детский сад за пестрым забором, резная листва кленов, в которой прятались фонари. Всё чистенькое, ухоженное, даже ночью не зловещее. Здесь детям жить намного лучше. Не только в плане безопасности — сравнить хотя бы эти улицы с жуткими подворотнями и покосившимися заборами дачного поселка! — но и в плане общего самочувствия. Всё-таки прав был Достоевский, многие психические болячки процветают на почве нищеты и беспросветности. Предположим, Раскольниковыми дети и не станут, но вот разочароваться в жизни, подхватить депрессию в развалинах намного проще, чем в нормальной квартире. Хорошо Руслан придумал с этим переездом. За спиной раздались тихие шаги — и тут же смолкли. Матвей обернулся и спросил: — Не спится? Руслан поколебался, явно передумав заходить на кухню, потом всё-таки шагнул к посудному шкафу, достал стакан. — Как у вас там, не душно? — продолжал Матвей. Почему-то очень хотелось, чтобы Руслан не молчал. И он откликнулся: — Нормально. Налил воды, отпил, спросил: — А ты чё не спишь? И тут же добавил: — Она спит. Не ревела. Матвей благодарно кивнул и сказал: — Я не поэтому. Просто не спится, слишком много впечатлений. Он закрыл окно, опустился на стул, и Руслан тоже сел рядом. Поводил пальцем по клеенке, сделал еще глоток из стакана. — Как ты? — спросил вдруг Матвей. — А что? — Ну, вообще. На тебя всё так свалилось… — Матвей пожал плечами. — Ты же вроде как единственным ребенком был, а теперь так. — Да лучше уж так, — задумчиво пробормотал Руслан и провел пальцем по ободку стакана, заставив стекло скрипнуть. — Нормально я. А ты? — Бывало и лучше, — признал Матвей. — Но и хуже тоже бывало, чего уж. — Всё болит, а значит, жив, — всё так же задумчиво кивнул Руслан. — Примерно. Они замолчали. Матвей хотел было налить и себе воды, но вдруг побоялся спугнуть что-то важное и хрупкое лишним движением, так и остался сидеть. — Я спрашивал у Киры про твой ожог, — сказал он наконец. — Какой ожог? — с притворным удивлением спросил Руслан, и Матвей понял, что это он цитирует мать, кивнул: — Именно. Она не знала? Руслан скептически глянул исподлобья, мол, сам всё понимаешь, потом сжалился, сказал словами: — Да всё она знала. Матвей пригладил бороду, собираясь с мыслями. — Как… Так же нельзя, есть же опека, в конце концов, — беспомощно сказал он. Руслан фыркнул, стиснул стакан, пролил воду на клеенку. — Опека только по маргиналам ходит. — То есть я у тебя еще и маргинал, — кивнул Матвей и невесело улыбнулся. — Да никуда я не позвоню, — устало сказал Руслан. — Тебе так надо знать про шрам? — Надо. — Ничего интересного на самом деле. Вадим просто не нашел пепельницу, ну и вот, — буднично сообщил Руслан. Матвей изо всех сил вцепился в бороду. — Я сам ему позволил, — сказал Руслан. — Да как? Зачем? Руслан пожал плечами, поднялся и поставил стакан в раковину. — Руслан, ну подожди! — вполголоса воскликнул Матвей. По стене и потолку медленно проплыл отсвет фар, выхватил из полумрака бледное лицо Руслана. Матвей встал, и Руслан тут же отступил к двери. — Не уходи, — попросил Матвей. Руслан мотнул головой: — Поздно уже. Спать пора. Матвей остался на кухне. Он слышал, как Руслан пересекает коридор, как мягко открывается и закрывается дверь. Подошел к окну, помедитировал на огни фонарей, потом споткнулся взглядом о силуэт с сигаретой на одном из балконов. Воображение тут же нарисовало картину, в которой Руслан сам подходил к тлеющему окурку, небрежно оттянув ворот футболки, как тогда во дворе. Матвей вполголоса выругался и ушел в коридор. Сел на диван, сверля взглядом темноту, попытался привести в порядок мысли. За спиной приоткрылась дверь. — Пап?