Кукушата

Матвей с Федькой сошли на перрон в половине третьего. В подсвеченном противными холодными лампами здании вокзала почти никого не было. Матвей оглянулся на осоловелого Федьку, гадая, дать ему поспать на скамейке или разбудить окончательно. Деваться с вокзала было особо некуда. Искать гостиницу не хотелось: дорого, да и кто их знает, заселят ли среди ночи. Вваливаться к Кире тоже было нельзя, тем более что Матвей в суматохе забыл ее предупредить о приезде. Оставался вокзал. Матвей устроил Федьку на скамейке, сел рядом и прикрыл глаза, спасаясь от назойливого голубоватого света. Федька заерзал, пытаясь улечься поудобнее. — Спи, — сказал Матвей. — Дать куртку? — Не надо. Федька придвинулся ближе, положил голову ему на колени. То ли для удобства, то ли из боязни, что Матвей сбежит, пока он спит. Матвей всё же укрыл его своей курткой и положил руку на кудрявую макушку, стараясь создать хоть какое-то чувство защищенности. Федька, кажется, уснул, и время поползло медленно-медленно. Жесткая скамейка впивалась в зад, заставляя его неметь, но встать или хотя бы сменить позу, не потревожив Федьку, Матвей не мог. Теперь, когда до встречи с Кирой оставалось всего ничего, мысли хлынули сплошным потоком, и остановить их не было ни малейшей возможности. Прошлой ночью из Руслана удалось выудить несколько сбивчивых, отрывочных признаний. Информации было критически мало, Руслан всячески препятствовал, теребя занавеску, кусая губы, без конца потирая ожог на ключице, но слова всё-таки прорывались, будто копились слишком долго и теперь просто не умещались внутри. Матвей так до конца и не понял всех нюансов. Раньше Руслан упоминал, будто бы Вадим потушил об него сигарету, не найдя пепельницу, а теперь к этому каким-то образом приплелся кот. Сплошной линии в истории Матвей не наблюдал — и именно поэтому верил. В жизни вообще мало ровных линий. Это в школьном сочинении требуют строгой хронологии и построения: «Утром я проснулся, умылся, позавтракал и пошел в школу. Вернувшись домой, я пообедал и сел учить уроки». По-настоящему важное таким причесанным никогда не бывает. Слова наскакивают друг на друга, сюжет скачет взад-вперед, потому что хронология уступает деталям, нужно вернуться, чтобы упомянуть что-то важное, а потом забежать вперед, чтобы увязать одно с другим. В истории Руслана всё увязывалось, хотя и отвратительным, невозможным образом. Шрам от ожога был, хотя Кира его и отрицала, а уже к нему крепилось всё остальное, по крохам собранное из слов и не только. Что бы там ни происходило все эти десять лет, у Руслана выстроилась проверенная схема: маленьких и слабых взрослые будут использовать в качестве рычагов давления. Поэтому он так отчаянно отбрыкивался, когда Матвей пытался всучить ему крысу, поэтому кот Матроскин остался жить у Савельевых. Ото всех этих мыслей у Матвея голова шла кругом. Желание врезать Вадиму — да и Кире тоже — росло, но голос разума пока еще напоминал, что нужно сохранять хладнокровие. Драка не сотрет ни воспоминания, ни шрамы. А вот проблем наделает, это точно. Нет, прошлое всё-таки в прошлом, его можно отпустить и жить дальше. Но что будет, если Кире и Вадиму вздумается вернуть Руслана? Чем дольше Матвей думал, тем менее невероятной казалась эта мысль. Если Руслан вернется, с ним вернутся и алименты, а еще он прекрасная бесплатная нянька. И боксерская груша для Вадима. Матвей до боли сжал в кулаке подбородок. Жалобно заныл во сне Федька, и Матвей потянулся, чтобы поправить сползшую с его плеча куртку. Федька вздрогнул, открыл глаза и сел, ошалело осматриваясь. — С добрым утром, Федь, — вздохнул Матвей и глянул на вокзальные часы. — Пошли на автобус.