Приручение

Окутанный прохладно-лиловыми предутренними сумерками дом всю ночь бережно хранил тепло и уютную тишину, в которой можно было различить лишь размеренное дыхание крепко спящих людей да убаюкивающе-монотонный шум мелкого косого дождя, что тихонько шуршал по подоконнику и окнам, наколдовывая спокойный глубокий сон. Цвет неба недвусмысленно намекал на затяжную непогоду, но неожиданно возникшее из-за туч робкое солнце вполне уверенно прогнало морось и выплеснуло на крышу целый океан медового сияния, заявив о своём праве на весну — тусклые, серые дни постепенно отступали, света становилось больше, и просыпаться рано уже не казалось настолько невыполнимой задачей, как зимой. Озарившие комнату рассветные лучи опередили внутренние часы Игоря, разбудив его гораздо раньше — нехотя разлепив глаза, он со вздохом повернулся на спину и дотянулся до лежащего на тумбочке телефона. Экран показывал пять часов, а это значило, что можно было себе позволить ещё немного подремать. Рядом, повернувшись к нему спиной, спал Серёжа — именно Серёжа, а не Птица — тот никогда не пытался занять на кровати как можно меньше пространства и не прижимал к груди согнутые в запястьях сцепленные друг с другом руки, будто держа в них нечто настолько ценное, что нельзя было отпустить ни при каких обстоятельствах. Гром снова лёг на бок и улыбнулся себе, отметив, что начал различать две личности уже вполне профессионально, ориентируясь не только по платку на плечах или шее, но и по менее очевидным деталям — неплохой повод похвастаться Птице, которому было важно демонстрировать свою идентичность и подчёркивать разницу между собой и Разумовским. Почувствовав, что лежащий вплотную к нему Игорь на мгновение куда-то ускользнул, Серёжа повернулся и случайно ткнулся лбом в его грудь — обнаружив потерянный источник тепла, он тут же расслабился и продолжил сладко посапывать. «Моя ж ты радость…» — Гром едва ощутимо поцеловал его в макушку, боясь разбудить, и опустил ладонь на голову, прижав к себе чуть крепче. Неосознанные действия во сне красноречиво говорили ему о том, что Сергей чувствовал себя рядом с ним в абсолютной безопасности, и это было настолько сладкое, трепетное чувство, что от его избытка в груди стало тесно. Разлившаяся в сердце нежность приятно резонировала с пограничным состоянием сна, и, если б не скребущее чувство вины, преследовавшее Игоря последние два дня, он был бы безмятежно счастлив. «Ну и нафига я наехал на него позавчера? Голос повысил, нарычал», — тихо вздохнув, он уткнулся носом в рыжую макушку и закрыл глаза — уговорить себя подремать, к сожалению, не удалось, и переживания, поймавшие его в уязвимый момент, ожидаемо вышли на первый план. «Вроде нормально всё было: я пришёл в себя, извинился, он понял, мы поговорили», — попытался успокоить себя Гром, но едва ощутимый внутренний холодок ему подсказывал, что он то ли обманывал себя, намеренно сглаживая обстоятельства, то ли, наоборот, накручивал. «С другой стороны, это ж Серёжа, который, в отличие от Птицы, обиды не покажет. Хотя, он же сам сказал, что всё в порядке… Сказал ведь? Точно сказал — и утром, и вечером. Когда ему грустно, он становится тихим и отстранённым, а в тот раз так не было — болтали много, поужинали вместе, заснули, обнявшись… Во! Заснули, обнявшись — это хорошо. Да, всё хорошо. Точно всё хорошо, но я ни при каких условиях не должен был на нём срываться». Завершив суд над самим собой, Игорь почувствовал мимолётное облегчение, которое, впрочем, тут же омрачилось новой неприятной мыслью. «А когда мы в последний раз ходили вместе куда-то? Я пообещал кино, прогулку по ночному городу, а в итоге ни-фи-га, — остатки сна окончательно испарились, заставив Грома угрюмо смотреть в окно поверх макушки Серёжи. — Вот же болван». Отличавшийся особой эмпатией Разумовский всегда тонко чувствовал любую перемену в настроении Игоря, и сейчас оно напоминало монотонно завывающий ветер, от которого невозможно было не проснуться — ещё немного, и он обещал налететь на Грома таким шквалистым, страшным порывом, что противостоять ему вряд ли выйдет так просто. — Ещё рано, солнышко, спи, — шепнул Игорь, когда Сергей чуть пошевелился и потёрся щекой о его грудь. — Угу, — ласковая тёплая ладонь бережно опустилась на мускулистое плечо и принялась легонько, будто успокаивающе гладить, отчего разразившаяся было буря постепенно начала утихать, и когда она полностью прекратилась, Серёжа медленно открыл глаза. Гром дремал, едва слышно похрапывая, и ещё немного хмурился, не успев окончательно отпустить навалившиеся на него гнетущие мысли, которые он по привычке крепко удерживал, как настойчиво ускользавший из рук воздушный змей. Улыбнувшись, Сергей ласково коснулся его колючей щеки кончиками пальцев — чутко спящий Игорь заулыбался ему в ответ и, прижав тёплую ладонь к своему лицу, мягко поцеловал запястье. — Доброе утро. — Доброе утро, — от приятного хрипловатого голоса у Разумовского разбежались по спине мурашки. — Как ты? — Я… — Игорь немного замялся, потому что не мог врать в ответ, но и грузить любимого человека своими переживаниями с самого утра не хотел. — Всё хорошо, вроде даже выспался. Серёжа внимательно смотрел в его глаза, видя в них то, о чём Гром так хотел умолчать — затихший ураган отступил, но пока не ушёл полностью. — Нет, с тобой точно что-то не так — я же вижу, — потянувшись, он сел в кровати и чуть сощурился от непривычно яркого белёсо-медового света, залившего всю комнату. — Вы не в ссоре с Птицей? А на работе как дела? — С Птенцом всё замечательно, на работе — тоже, дело идёт бодро, — Игорь тепло улыбнулся и смирился с тем, что от проницательности Разумовского ему никогда не удавалось убежать, и в этот раз не получится тоже. — А вот мы с тобой сто лет на свидания не ходили — я совсем перестал уделять тебе внимание. Судя по озадаченному виду Серёжи, он ожидал услышать что угодно, но только не это. — Погоди-погоди… — он потёр заспанные глаза и машинально пригладил помятые волосы, казавшиеся в солнечном свете не медными, а апельсиновыми, неестественно-яркими, как на рисунках в детских книжках. — Ты из-за нас переживаешь, что ли? Из-за меня? — непонимающе моргнув, Серёжа изогнул выразительные брови. — Игорь, родной, ну что ты… — Я вдруг понял, что за последнее время отличился перед тобой только тем, что нарычал, — Гром смотрел на него виноватыми глазами преданного пса. — Чего? — Разумовский не сводил с него удивлённо-любящего взгляда, — Когда ты на меня нарычал? Решительно ничего не помню! Не было такого. Он замотал головой, смеясь, и лёг обратно, заключив Грома в крепкие объятия — тот обнял его в ответ ещё крепче и чмокнул в щёку, приласкавшись. — Тебе, как и Диме, нужен отпуск, — продолжил Серёжа, бережно поглаживая его по спине. — Чем больше ты думаешь, тем больше надумываешь лишнего — надо взять передышку. — Угу, — Игорь ткнулся носом в ямочку под ушком и щекотливо выдохнул. — Но это не отменяет того факта, что я повысил на тебя голос и вообще стал меньше радовать. — Какие глупости! — взяв лицо Грома в свои ладони, Разумовский повернул его к себе и серьёзно посмотрел в глаза. — Послушай меня внимательно. Ты извинился передо мной в тот день раза три, и все три раза я тебя простил, хотя было совершенно не за что. Ты не орал на меня и руку не поднимал — твой ответ был совершенно нормальной реакцией на опасение, ставшее реальностью: я влез в твои дела, и ты частично потерял контроль, который для тебя так важен. Когда почва уходит из-под ног, мы не можем оставаться спокойными, так что хватит себя винить, пожалуйста. Всё хорошо, слышишь? Я ни в коем случае не обижаюсь. — Слышу, солнце, — удивительная способность Серёжи дробить в песок даже самые тяжёлые твёрдые камни, стремительно тянущие душу на дно, искренне восхищала Игоря, и с каждым словом ему становилось всё легче и легче. — Но я всё равно не должен был срываться на тебе. Больше так не поступлю, обещаю. Тепло улыбнувшись вместо ответа, Разумовский мягко, но крайне уверенно поцеловал его в губы и бережно погладил небритые щёки. — Кажется, мне правда нужен отпуск, — признался Гром, с нежностью глядя в светло-голубые глаза. — Ты верно заметил: чем больше я думаю, тем больше надумываю. Нездоровая фигня какая-то, не замечал за собой раньше. — Зато я замечал, и не раз, — спокойный, вкрадчивый голос Сергея почти убаюкивал. — Взять хотя бы прошлую осень, когда на тебя свалилось какое-то мутное дело про мошенников. Пока ты сидел в моём офисе и ждал, когда я закончу дела, от нечего делать осмотрел там каждый угол на предмет прослушек и скрытых камер, надумав себе, что за мной следил кто-то нехороший. Было же? — Было, — фыркнул смешок Игорь, вспомнив свой предельный фокус на работе, от которого его отвлекали вечерние прогулки с Серёжей и разговоры на разные темы, в которые он, правда, включался далеко не сразу. — Вот, — продолжал Разумовский. — А переезд? У нас обоих тогда какой-то ужас на работе происходил, и ты каждый день извинялся за то, что никак не получается ни помочь вещи разобрать, ни по-человечески провести время вдвоём, хотя я сам был вообще не в состоянии что-либо делать — только падать рядом с тобой в кровать и спать. Так что брось себя винить без повода — просто период такой, ты устал на работе, да и общение с Птицей порой требует душевных сил. Нужно отдохнуть, найти тихую гавань. — Ты — моя тихая гавань, — искренне сказал Гром, скользнув взглядом по его лицу, и бережно погладил по бедру под одеялом. — Даже не представляешь, насколько ты меня уравновешиваешь. — Как и ты — меня, — ответив мягкой полуулыбкой, Серёжа опустил ладонь на плечо Игоря, где ещё совсем недавно болел старый шрам. — Точнее, нас с Птицей. И, кстати, с чего ты взял, что стал меньше меня радовать, м? — он удобнее лёг на бок, не сводя с Грома заинтересованного взгляда. — Ну как бы… — охапка огненных гербер за спиной Разумовского крайне его смущала. — Когда я тебе дарил цветы? Никогда? Проследив за его взглядом, Сергей обернулся. — Это же Птице, да? — он просиял, разглядывая герберы с благоговейным трепетом художника. — По оттенкам вижу. Очень красиво! — Давай я тебе тоже букет подарю, а? — безнадёжная растерянность Грома выглядела умилительно-комичной, отчего Серёжа добродушно рассмеялся и замотал головой. — Нет-нет, не надо! Я довольно спокойно отношусь к цветам, — он снова повернулся к Игорю и придвинулся ближе. — Мы с Птицей не братья-близнецы, которым нужно всего поровну. Да и к тому же, ты меня знаешь — я не люблю широких жестов. — Букет — это, по-твоему, широкий жест? Серьёзно? — настала очередь Игоря удивляться. — Ты только не думай, что я на миллион алых роз замахнулся. — И хвала небесам! — фыркнул Сергей, закатив глаза. — Широкий жест — это если б я подкатил к башне на каком-нибудь новеньком чёрном «Порше», весь при параде, в начищенных туфлях… Завидный жених, короче, — изобразив жестом галстук-бабочку, Гром игриво дёрнул бровями. — Ну прикинь: ты выходишь, я открываю багажник, а там всё забито цветами! И как вишенка на торте — я отдаю тебе ключ от машины, потому что это подарок. — Фу, Игорь, перестань! — рассмеялся в голос Разумовский, перекатившись на спину и закрыв лицо ладонями. — Какая пошлятина! — Ладно, согласен, хренота вышла, — смеялся Игорь, лёжа рядом. — Тачка — избитая тема, поэтому представим лучше, как я подъезжаю к тебе на карете! — То есть, ты прямо с Дворцовой собрался стартовать, я верно понимаю? — Серёжа попытался изобразить на лице вежливую заинтересованность, но не выдержал и снова фыркнул смешок, уткнувшись в плечо Грома. — Абсолютно, — серьёзно кивнул Игорь, трясясь от смеха. — Карета с цветами — вот это действительно широкий жест. Да что мы мелочимся — и тачка пусть будет, и карета! Гуляем! — Помилуй — я ж на месте умру от такой роскоши, и даже Птица ничего не сможет поделать, — вытерев проступившие от смеха слёзы в уголках глаз, Разумовский медленно выдохнул, чтобы успокоить своё разыгравшееся воображение. — Кошмар какой! — Ладно, шутки шутками, но я правда хотел бы радовать тебя чаще, — Гром приобнял его одной рукой. — Я Птенцу сейчас уделяю больше внимания, и это как-то… Неправильно, что ли. — Всё правильно, — Серёжа вновь одарил его тёплой улыбкой, от которой неприятный холодок на сердце окончательно испарился. — Птица сейчас гораздо активнее меня, поэтому логично, что с ним ты проводишь больше времени, и ваши отношения развиваются. А ещё ты прекрасно знаешь, как тяжело мне даётся весна: если я более-менее хорошо себя чувствую, то стараюсь максимально включиться в работу, чтобы наверстать упущенное, и мне важно, чтобы после продуктивного дня можно было просто полежать с тобой под пледом, послушать любимую музыку и спокойно заснуть. При такой жизни на энергосбережении на большее я пока едва ли способен, но наступит лето, и мы всё-всё наверстаем, обещаю. — Наверстаем обязательно, — мягко поцеловав его в тёплую щёку, Игорь с улыбкой посмотрел в светлые глаза. — Правда, я надеюсь и сейчас поймать какой-нибудь день, когда у нас дел будет меньше, а твоё самочувствие станет лучше. — Конечно, давай попробуем! — охотно согласился Разумовский. — Думаю, есть все шансы — тяжёлый апрель уже на исходе, а в мае всегда становится легче. — Даже солнце начало выглядывать, а это уже нифига себе заявочка, между прочим, — важно заметил Игорь и, взяв тонкое запястье, нежно коснулся губами костяшек пальцев. — Никогда не перестану удивляться, как у тебя всегда получается находить нужные слова. Спасибо, Серёж. — Ты тоже всегда находишь для нас с Птицей верные слова, но то ли не замечаешь этого за собой, то ли не ценишь, — Сергей с нежностью смотрел на Грома, не в силах отвести взгляд. — Мы очень любим тебя, родной. — И я вас очень-очень сильно люблю, мои птенчики, — Гром улыбнулся в ответ на улыбку Серёжи, которую через мгновение украл горячим поцелуем. Обняв Игоря обеими руками, Сергей притянул его к себе ближе и, упоительно целуя в ответ, снова заулыбался в губы, отчего Гром тоже улыбнулся и мягко отстранился. — Птенчики: хилый воронёнок и чудо в перьях, — мягко усмехнулся Разумовский, прижавшись лбом ко лбу. — Не, я же говорил, что вы у меня сплюшка и сычик, — возразил Игорь, коснувшись его кончика носа своим. — Побудь пока ещё сплюшкой, а я пойду умоюсь и приготовлю завтрак. — Я согласен, — сладко чмокнув его в губы, Серёжа сполз под одеяло и, хитро улыбаясь, утащил подушку Грома почти из-под него. — Понял — мне пора, — смеясь, Игорь встал с кровати, размял затёкшие плечи и ушёл в ванную, пока Разумовский, лёжа на его половине кровати, дремал в рассеянных лучах утреннего солнца. Звонок мобильного телефона совершенно его не потревожил — он слышал лишь обрывки фраз, по которым понял, что звонил Дима, и, кажется, в его словах не было ничего срочного. — Понял тебя, Дим, — донеслось из ванной — Игорь заканчивал бриться. — Тогда давай ты сегодня попробуешь договориться со Стольниковым, чтобы не терять время, а я доеду до «Радуги». Услышав последнее слово, Разумовский недоумённо нахмурился, подумав, что ослышался, и приоткрыл сонные глаза как раз в тот момент, когда Гром вышел в комнату, вытирая лицо полотенцем. — «Радуга»? — спросил он, не отрывая голову от подушки. — Вы про мой детдом? — Ага, — Игорь выглядел немного растерянным — он явно не ожидал того, что ему сегодня снова придётся оказаться там, где когда-то узнал о Серёже всю правду. — Помнишь, ты нашёл данные о Ване Беликове? — Да, он был среди выпускников детского дома номер тридцать семь, — Сергей зевнул в кулак. — Всё верно, выпустился он действительно оттуда, хотя всю жизнь провёл в твоей «Радуге». Димка сейчас сообщил — он вчера занимался этим вопросом, — почесав затылок, Гром пожал плечами. — Да и ладно — какая мне, в принципе, разница. Поеду туда. — Странно. Обычно в последний год мало кто переводится. Да и вообще, перевестись в другой приют — огромная морока, и администрация почти всегда отговаривает от этого решения, — задумался Разумовский, нехотя сев в кровати — по-хорошему уже надо было вставать, иначе повышался риск провести весь день в разбитом состоянии. — В таком случае, у Вани должна была быть какая-то веская причина. — Мне непонятно, зачем вообще было менять «Радугу», которая с твоей поддержкой стала таким крутым прогрессивным местом, где ребятам действительно дают путёвку в жизнь, на какое-то условное «туево-кукуево», — хмыкнул Игорь, завернув на кухню ленивым шагом, где поставил на одну конфорку плиты медную турку с кофе, а на другую — сковороду, чтобы пожарить яичницу. — Я, кажется, знаю, — Серёжа немного неуклюже вышагнул из одеяла и прошёл на кухню следом. — Они таким гадким образом себе рейтинг успеваемости сглаживают. — А, типа, там живут и учатся дофига способные отличники, а тех, кто не вывозит, переводят в другие заведения? Шикардос, — ухмыльнулся Гром, разбив над разогретой сковородой четыре яйца. — Но, в таком случае, если Ваня не оказался гением, то зачем его так долго мариновали? Перевели бы раньше — делов-то. Может, и в семью бы попал, а то в «Радуге» он явно проигрывал одарённым ребятам. — Наверняка не скажу — причин может быть много, — пожал плечами Разумовский, доставая из кухонного шкафа посуду, ножи и вилки. — Судя по тому, что ты рассказал, у него могли быть серьёзные проблемы с социализацией. — Ладно, всё это выяснится, — подковырнув яичницу лопаткой, Игорь разложил её по двум тарелкам и вдруг услышал, как плита издала характерное «пш-ш». Чертыхнувшись, он тут же снял турку с огня — жадный до внимания кофе никогда не прощал равнодушия, а потому выкипел, оставив на белой поверхности расплывшуюся тёмно-коричневую кляксу. — Блинский блин! — прошипел Гром сквозь зубы, быстро перелил кофе в кружку, вымыл турку и принялся оттирать пятно. — Ничего страшного, давай я помогу, — Сергей хотел было забрать тряпку, но Игорь его остановил. — Не надо, я сам всё вытру — фигня, — чмокнув Серёжу в ещё совсем тёплую ото сна щёку, Игорь ему улыбнулся. — Лучше поставь всё на стол и, если хочешь, возьми себе мой кофе — я сейчас ещё сварю. — Я подожду, не торопись, — вернув поцелуй, Разумовский улыбнулся и отнёс на стол всё необходимое, краем глаза заметив что-то пёстрое в углу около хлебницы. — Так, а это что у нас такое? Протянув руку, он достал две расписанные под гжель фигурки-уточки — солонку и перечницу. — Какая прелесть! — продемонстрировав их Игорю, Серёжа рассмеялся. — Птица продолжает заниматься благоустройством дома? — А ты как думал! — Гром подошёл ближе и взял солонку из его рук. — Я раньше даже не подозревал, что у нас столько всяких вещиц с птицами. — Чайник с гусем пока мой фаворит, — Разумовский посмотрел на пузатый заварник с изображением гуся в соломенной шляпе. — Это бесспорный лидер, — согласился Игорь, на этот раз вовремя сняв кофе с плиты, и сел за стол. — Раз Птенец так радуется посуде с птицами, надо сделать ему сюрприз. Проснётся, а тут бац — кружка с вороной. — Он оценит! Особенно, если это будет винтаж или какая-нибудь керамика ручной работы, — уверенно кивнул Сергей, принявшись за завтрак. — Вот видишь, опять я что-то для Птенца придумал, а не для тебя, — Гром сделал глоток кофе и заулыбался, встретив осуждающий взгляд светло-голубых глаз. — Перестань! — легонько пнув его ногу под столом своей, Серёжа по-мальчишески ловко увернулся от ответного тычка, хихикая. — Не перестану, — упорствовал Игорь. — Всё равно что-нибудь придумаю. — Что угодно, только не карету с розами, — вспомнив утренний разговор, Разумовский снова рассмеялся его абсурду и, взяв вилку, начал ковырять яичницу. — Блин, как жаль, — наигранно вздохнул Гром и, наблюдая за постепенно пустевшей Серёжиной тарелкой, посмотрел на него взглядом, полным гордости — ещё в начале марта он не ел с утра вообще ничего, и сегодняшний аппетит был настоящим прогрессом. — Раз мы заговорили о том, что ты можешь для меня сделать… Ты же сегодня в мой детский дом поедешь, да? — робко спросил Сергей, пряча глаза, как всегда, когда не решался о чём-то попросить — сохранившаяся с детства привычка, когда любая просьба воспринималась в штыки, и чтобы получить желаемое, нужно было умолять и приводить веские аргументы. Гром прекрасно знал эту особенность, а потому никогда его не мучил и не заставлял подбираться к себе окольными путями. — Ага, — он ободряюще закивал, расправившись с завтраком с армейской скоростью. — Передать что-нибудь? — Да, я был бы очень тебе благодарен, — с облегчением выдохнул Разумовский и поднял взгляд. — Если я сейчас сделаю заказ в магазине игрушек, сможешь забрать и отвезти? — Конечно, вообще без проблем, — Игорь допил остывший кофе одним глотком и встал, чтобы собрать тарелки. — Только… — Серёжа снова набрался смелости, немного нервно поглаживая свою любимую белую кружку по бороздкам подрагивающими пальцами. — Не говори, что это от меня, ладно? — Почему? — занятый мытьём посуды Гром обернулся и удивлённо посмотрел на него через плечо. — Ты же продолжаешь финансировать детдом, разве нет? — Продолжаю, но не от своего имени — таково было условие, — Разумовский неловко повёл плечами. — Мне, в общем-то, всё равно. Главное, чтобы финансовая помощь доходила. — Нормально они устроились, — недовольно хмыкнул Игорь, вытерев руки о полотенце. — «Мы будем брать деньги Сергея Разумовского, но при этом делать вид, что после той истории его вообще не существует!» — Игорь, я же сказал: мне всё равно, — повторил Сергей со всей искренностью, прижав ладонь к груди. — Мне ни тогда, ни сейчас не были нужны ни благодарности, ни почести, понимаешь? Я не люблю, когда о добрых делах пишут во всех новостных сводках, а потом ещё и на здание вешают бронзовую табличку с именем благодетеля. — Я вообще не про табличку бронзовую, а о более простых вещах, — Гром скрестил руки на груди, тяжело вздохнув. — Хрен с ним, с финансированием — игрушки-то почему нельзя от твоего имени передать? — От имени сумасшедшего преступника, серьёзно? — огонёк во взгляде Серёжи медленно померк, как угасающее пламя оплывающей свечи. — От имени воспитанника этого детдома и основателя соцсети «Вместе», который отбыл наказание за проступки, совершённые в острой фазе психического расстройства, прошёл серьёзный курс лечения и стал на путь исправления, — отчеканил Игорь, будто на совещании, не сводя глаз с Разумовского. — Вот, как это должно звучать. — Я всё понимаю, но и ты пойми, — Сергей шумно втянул носом воздух. — Реабилитироваться в глазах людей — задача не из лёгких, и… — И если ты продолжишь называть себя сумасшедшим преступником, то так никогда не реабилитируешься, — завершил начатую фразу Гром, хмурясь, но Серёжа мягко улыбнулся ему в ответ, вернув своему взгляду живую искорку. — На самом деле, ты прав, — кивнул он, согласившись. — То, как мы себя преподносим, во многом определяет наш имидж в обществе. Я уже несколько лет честно пытаюсь всё наладить, и у меня даже что-то получается: я ответил на кучу неудобных вопросов во многих интервью и подкастах, соцсеть не развалилась и сейчас обретает вторую жизнь, сотрудники от меня не шарахаются, недавний форум имел успех, многие компании хотят возобновить сотрудничество. Всё потихоньку становится лучше, но мой детский дом год от года чётко даёт мне понять, что там я — персона нон грата. — Вот же сволочи! — бросил в сердцах Игорь, почувствовав едкую горечь обиды. — Они имеют на это полное право, я их не виню, — спокойно ответил Сергей и, допив свой кофе, посмотрел на гущу, слившуюся в изящный силуэт вороньей головы. — Там же дети, а детей нужно охранять даже от самых раскаявшихся, пролеченных и реабилитированных. — Ладно, пусть так, но ты же лично там не появляешься, — продолжал упорствовать Игорь, защищая Серёжу перед ним же. — Да, но мало ли, что я могу передать: заминированные игрушки или с отравой — вдруг у меня торжество шизы, — Разумовский беспомощно развёл руками. — Короче, всем будет лучше, если ты скажешь, что подарки не от меня, а, например, от полиции. — Чего? — брови Грома удивлённо поползли на лоб. — Сомнительная легенда: мы не то что бы занимаемся благотворительностью, к сожалению. — Прекрасный повод начать, разве нет? Ты и мне поможешь, и заработаешь плюсик в репутацию полиции. — Допустим… — Игорь всерьёз задумался. — Но, чтобы всё было честно, я со своих мужиков и девчонок из отдела тоже денег стрясу на доброе дело. — Сильно не тряси только, а то знаю я тебя, — на всякий случай предупредил Разумовский. — Как ставки на моё увольнение делать, так они с барского плеча по пять тыщ в общак кидают, а на игрушки сиротам зажмутся? — усмехнулся Гром, покачав головой. — Это я так, образно, а на самом деле думаю, что ребята откликнутся. — Тогда всё вдвойне здорово, — Серёжа просиял. — Значит, договорились? — Договорились, солнце, — с любовью посмотрев в светлые глаза, Игорь печально вздохнул. — Только всё равно мне за тебя кошмар как обидно. — Не рви себе сердце, пожалуйста. Мы с тобой оба знаем, что я никогда не отмоюсь добела, но я искренне благодарен тому, что имею сейчас, ведь при менее удачных обстоятельствах всё могло бы сложиться куда хуже, — Разумовский бережно взял его руки в свои. — То, что кто-то не готов возобновить со мной контакт — нормально. То, что ты меня любишь и отрицаешь нелюбовь со стороны других — тоже. — Ничего я не отрицаю, — пробубнил Гром и сгрёб его в крепкие объятия. — Просто меня бесит эта несправедливость с руководством детдома: вы, как в старом анекдоте, либо крестик снимите, либо трусы наденьте — либо перестаньте строить из себя хрен пойми чего, либо ищите других, кто готов вкладывать деньги, и чьё имя не стыдно будет вслух сказать. — Не забывай ещё одну важную фигуру — меня. В первую очередь мне важно быть причастным к развитию этого места, и если меня лишат этой возможности, как, например, ограничили меценатскую деятельность, я весь изведусь, — прижавшись к Игорю всем телом, Серёжа обнял его в ответ за шею и посмотрел в глаза. — Это как запрет отправлять деньги своей неблагополучной семье, понимаешь? Когда ты всё детство видел страшную нищету, то, выбившись в люди, начинаешь помогать — даже если тебя особо не любили, даже если унижали и поколачивали. Меня всю жизнь преследует необъяснимое желание всё исправить, обеспечить более светлое будущее другим и одновременно будто переписать своё прошлое, затереть в памяти дни, когда нельзя было попросить второе одеяло или новую игрушку. Не вини руководство детдома — мы нашли выход из положения, который более-менее удобен и мне, и им. — Хорошо, я понял, — шумно выдохнув, Гром смирился с тем, что ничего нельзя было исправить, и ему лучше было не лезть, чтобы не нарушить хрупкий мир. — Всё сделаю, солнышко, всё передам. — Спасибо тебе большое, — Сергей мягко коснулся его губ. — И за завтрак спасибо! — Всегда пожалуйста, — большие ласковые ладони скользнули по его спине вверх, забравшись под широкую ночную футболку. — Я бы с радостью задержался, но пора собираться — ещё нужно в отдел заскочить. — Давай, — заботливо пригладив тёмные вихры, Серёжа почувствовал, что волосы стали короче. — Ой, ты постригся? Я и не заметил, — он чуть отстранился и осмотрел причёску со спины. — Ага, постригся, — Игорь широко заулыбался, — У меня новый парикмахер. — Вижу — немного по-другому получилось, но здорово смотрится, тебе идёт. К хорошему мастеру попал. — Да, Птенец — отличный мастер, — согласился Гром и от души рассмеялся, видя, как Сергей мгновенно поменялся в лице, опешив. — Это… Это мы так умеем, что ли? Я так могу? — в его глазах застыло по-детски искреннее удивление, граничащее с восторгом. — Талантливый человек талантлив во всём, — на мгновение ещё раз стиснув Серёжу в крепких объятиях, Игорь ткнулся носом в его шею и тепло выдохнул, трепетно коснувшись губами ямочки под ухом. — Ладно, солнышко, мне пора. Тебя до башни довезти? — Нет, я ещё не составил себе список задач, — Разумовский тоже обнял его как можно крепче, став на цыпочки. — Может, поработаю сегодня из дома, если у команды всё в порядке, и нет дел, требующих моего присутствия. — Только зрение береги, ладно? — нехотя разжав объятия, Гром серьёзно посмотрел в его глаза. — Да, я буду в очках, — в спокойном голосе уверенной ноткой прозвучало обещание. — На самом деле, со зрением всё в порядке, так что не переживай. Просто нагрузка сейчас высокая. — Ты меня не проведёшь, — Игорь покачал головой, вспомнив предупреждение Птицы о том, что Серёжа будет вести себя именно так. — На обследование нужно обязательно — это даже не обсуждается. Я знаю, что ты боишься докторов и того, что Птенец вылезет в неподходящий момент, но, поверь, у нас есть план. — Вы обсуждали моё зрение с Птицей? — удивился Разумовский, проводив Игоря взглядом. — И с Димой. Нам твоё здоровье небезразлично, — Гром одним решительным движением снял майку, и Серёжа тут же смущённо опустил глаза, не в силах спокойно смотреть на рельефный торс — сердце затрепетало и сладко сжалось, отправив приятное щекотливое ощущение в солнечное сплетение, а оттуда — под рёбра. — Хорошо, если есть п-план, — рассеянно ответил он, начав запинаться, как всегда, когда волнение брало над ним верх, и почувствовал, как запылали скулы. — Я тебе обо всём расскажу вечером или уже завтра, — Игорь торопливо вскочил в джинсы и открыл шкаф, чтобы достать футболку. — Если на совещание опоздаю, Фёдор Иваныч с меня три шкуры сдерёт. — Угу, договорились, — кивнул Разумовский, притихнув, и включил компьютер, чтобы сместить фокус внимания с подтянутого тела на составление списка задач. — Какое-то невнятное у тебя «угу, договорились», — выглянув из-за двери шкафа, Гром заметил пунцовый лоб над экраном ноутбука. — Серёж? Нормально всё? — Да-да, всё хорошо, — согнав краску с лица и придав своему голосу уверенности, Сергей поднял взгляд и, немного замявшись, сказал: — Ты очень красивый. — Я-то? — Игорь немного растерялся, получив неожиданный комплимент, и тепло улыбнулся Серёже. — Кто бы говорил! Сергей одарил его ответной смущённой улыбкой и, не в силах бороться с собой, принялся наблюдать за одевавшимся Игорем, подперев голову кулаком. В каждом его взгляде, жесте и прикосновении всегда было столько ласки, невыразимой любви и искренней нежности, что Грому казалось, будто он случайно попал в кино или повесть, занял чужое, совершенно не подходящее ему место, но всё же именно он был здесь, и это на него так бесконечно-любяще смотрел Серёжа, называвший его квартиру домом, а его самого — родным. Игорь ещё не ушёл, но ему уже хотелось скорее вернуться.

***

Полицейская машина всегда приковывала внимание детей, даже если проблесковые маячки или, как они их называли, мигалки, были выключены. Больший восторг вызывали только напичканные разным оборудованием красные пожарные автомобили — благо, у приюта они почти никогда не появлялись, и неугомонное детское любопытство хотя бы частично утолялось экскурсиями в пожарную часть. Когда поднялся шлагбаум, Игорь заехал на ухоженную территорию «Радуги» и почувствовал себя, как минимум, суперзвездой: гулявшие во дворе малыши побросали свои игрушки и, шлёпая по лужам одинаковыми резиновыми сапожками, побежали следом за машиной, весело подпрыгивая и не обращая внимания на воспитательницу, которая тщетно пыталась призвать их к порядку. — Здрасьте! Дядя полицейский! Погодите! — наперебой кричали они, сбиваясь с ног. — А пикните мигалкой! Пикните! — Не, ребят, не положено, — Гром вышел из машины и, закрыв дверь, объяснил: — Мигалка громкая — вдруг напугаю совсем маленьких? Вы-то уже взрослые — должны понимать. — А, ну да… — толпа «взрослых» шестилеток разочарованно вздохнула, но один смелый мальчик, очень вежливо подняв руку, как на уроке, поинтересовался: — А тихонечко нельзя? — Тихонечко тоже не получится, — виновато улыбнулся Игорь, который был бы рад и мигалку включить, и посигналить вдоволь, но привлекать лишнее внимание не хотел. Поздоровавшись с подоспевшей к детям воспитательницей и попросив не ругать их за любопытство, он зашёл в главный корпус, где остановился у поста охраны и невольно вспомнил, когда и при каких обстоятельствах был на этом месте последний раз. Назойливое чувство дежавю не заставило себя ждать и, встретив его на пороге, как дорогого гостя, приняло в свои липкие объятия. — Добрый день, — мельком осмотревшись, Гром предъявил удостоверение. — Майор Игорь Гром, главное управление МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. — Добрый день, — охранник встал со своего места и с положенной ответственностью внимательно изучил документ. — Чем могу помочь? — Я при исполнении — мне нужно поговорить с заведующей, — кратко ответил Игорь, ощущая на себе изучающие взгляды собравшихся неподалёку от турникета детей и подростков. — А ещё я игрушки привёз. Благотворительная акция. — Я сообщу, а вы подождите пока в рекреации — прямо по коридору и налево, — повернувшись всем корпусом к детям, охранник нахмурился. — Так, шпана, марш отсюда, нечего глазеть! У вас тихий час через… — он посмотрел на часы на своём запястье — Через час. — Вот-вот, через час! — мальчишки и девчонки звонко захохотали и разбежались врассыпную кто куда, но большинство, как услышали — прямо по коридору и направо, потому что новый взрослый, да ещё и полицейский, вызвал у них бурный восторг, и с ним непременно нужно было познакомиться поближе. — Понял, спасибо, — Игорь поставил свою подпись в книге посещений и прошёл через турникет. Строгие светло-серые стены приюта, как и путь в рекреацию, были ему знакомы — он появлялся здесь не раз, пока занимался делом Чумного Доктора, и это место невольно навевало тяжёлые воспоминания о непростых временах, которые хотелось если не забыть, то оставить в самых далёких уголках памяти. Завернув по пути в небольшой музей, посвящённый выдающимся воспитанникам детского дома, Гром специально поискал фотографии Разумовского и вырезки из газет со статьями о его достижениях, которыми директор так кичилась в своё время, но не нашёл ни одной, будто Серёжи никогда здесь не было. Обнаглеть и спросить напрямую тоже вряд ли бы помогло — сотрудники наверняка были обучены делать максимально вежливое удивлённое лицо в ответ на неудобные вопросы. Медленно втянув носом пахнущий библиотечной пылью воздух и шумно выдохнув нахлынувший гнев, Игорь прошёлся меж рядов стеклянных витрин в поисках уже другого лица, но Вани среди отличников и умников ожидаемо не оказалось. — Эй, мелочь! Не охренел на мою зону заходить? — послышался не в меру борзый голос из коридора. — А ну вали! — Ты… Сам вали! — отозвался другой — робкий, пытавшийся показаться смелее, чем был на самом деле. — Тут нигде не написано, что это твоё! — Да? А я тебе сейчас так объясню — на всю жизнь запомнишь. — Отстань! Дай пройти! — А то что? Ну? — Я всё расскажу Татьяне Михайловне! — Ссыкло. — Она сама сказала, что ещё одно предупреждение, и ты вылетишь отсюда. Вот и вали! — А ты чё, ночами уже спишь спокойно, да? — в перепалку включился парень постарше — ломающийся голос придавал его словам вес, а ему самому — авторитет. — Забыл, когда просыпался с подушкой на лице? Настучишь — не проснёшься. Это я тебе обещаю. Зацепившись слухом за последние слова, Гром резко развернулся и вышел на детские голоса. Как бы руководство «Радуги» ни пыталось позиционировать приют элитным заведением для одарённых ребят, от жестоких разборок, характерных для любых закрытых заведений, не был застрахован никто. — Эй, — он свистнул двум мальчишкам, которые зажали третьего в углу. — А ну повтори, что сказал. Слово в слово. — Ничего я не говорил… — пробубнил старший, который даже не додумался убежать — все трое замерли, как вкопанные, пока Игорь шёл к ним быстрыми широкими шагами. — Ты за дурака меня не держи, — он показал документы, пронзительно глядя на жертву и обидчиков: невысокого щуплого мальчика с крупным родимым пятном на щеке и двух долговязых бритоголовых парней, которые явно были старше его года на два. — Ещё раз, слово в слово про подушку. Я жду. — Ничего я не говорил, — упёрся он, шумно дыша и, глядя на Грома исподлобья, сжимал и разжимал кулаки. — Ничего! — Говорил! — огрызнулся обиженный парнишка, почувствовав защиту. — И делал! — Умышленное причинение вреда здоровью и угроза убийством — значит, у нас намечается статья сто девятнадцать и сто пятнадцать. Это я удачно зашёл, — решив припугнуть обидчиков, Игорь для солидности достал блокнот и карандаш. — Имя, фамилия. Не назовётесь сами — я всё равно узнаю. — Вы что, в тюрьму нас забрать хотите? — услышав что-то ужасно серьёзное про статьи, обидчик побледнел и, отшатнувшись, наткнулся на стену. — Не надо! — А думать о последствиях не надо было? — строго спросил Гром, повысив голос, и перешёл на более понятный им язык. — За базар отвечать не учили? — Учили, — поджав губы, парень нахмурился и сглотнул нахлынувшие от волнения слёзы. — Ну и? — хмыкнул Игорь. — Как щемить того, кто младше, так пальцы веером и сопли пузырями, а как только жареным запахло, то хвост поджал и сдал назад? Не по-пацански. — Игорь Константинович! — окликнул его женский голос, приглушённый звонким цоканьем каблуков. — Здравствуйте. Прошу прощения за ожидание — заканчивала совещание. Что у вас происходит? К Грому торопливой пружинящей походкой подошла директор детского дома — миловидная женщина средних лет в классическом костюме мышино-серого цвета и чёрных лаковых туфлях на таком высоком каблуке, что казалось, будто она передвигалась исключительно на цыпочках. Её светлые волосы были собраны в высокий тугой пучок, открывавший бледноватое скуластое лицо, которому совершенно не шли персиковые румяна, явно использовавшиеся для того, чтобы компенсировать нехватку отдыха и сбросить несколько лишних лет. — Здравствуйте, Татьяна Михайловна, — Игорь улыбнулся ей уголком губ. — Да так, стал невольным свидетелем инцидента. — Неужели? — она продемонстрировала свой талант перевоплощения из улыбчивой вежливой феи в мегеру, и трое мальчишек почти сжались в комок под её ледяным взглядом, не сулившим ничего хорошего. — Я просто шёл по коридору в дырку… — начал было пострадавший мальчик подрагивающим голосом. — В рекреацию, — поправила его директор, прошипев сквозь зубы цивильное слово. — Что было дальше? — Эти шли навстречу и прицепились, а я вообще ничего им не делал! — он сдерживал слёзы из последних сил и, боясь смотреть на заведующую, поглядывал на Игоря в робкой надежде на то, что тот за него заступится, если дело будет совсем плохо. — Даня, Саша, вы зачем к Грише пристали? — Да я вообще ничего не делал! — начал тот, кто затеял перепалку. — Никто его не трогал, а он разнылся. — Словом можно тронуть. Более того, словом можно убить, — отрезала Татьяна Михайловна и перевела колючий взгляд на его товарища. — Даня, чего молчим? Ты тоже никого не трогал? Не думаю, что Игорь Константинович стал бы вмешиваться в пустяковую ссору — у него и без вас дел полно. — Я сказал Грише, что… — долговязый парень с опаской покосился на Грома, ожидая, что тот вытащит наручники, если он не скажет правду. — То есть, предупредил. Спросил, не забыл ли он, как просыпаться с… — Даня осёкся, — с подушкой на лице. — Как?! — женщина опешила и побледнела сильнее, отчего нелепые румяна на острых скулах стали казаться ярче и сделали её ещё более похожей на восковую куклу. — Как просыпаться? — волевой голос почти сорвался на испуганно-истеричную нотку. — С подушкой на лице? Ты в своём уме?! Последняя фраза прокатилась звонким эхом по пустому коридору, и даже голоса, что были едва слышны вдалеке, вмиг стихли. — Да я не хотел! — Даня с размаху стукнул кулаком о стену, побагровел и заревел в голос, как безутешный трёхлетка. — Я вообще не знаю, что на меня нашло! Не знаю! Отвалите! Он принялся со всей дури молотить и пинать стену, а потом, рассвирепев, снова с безумными глазами кинулся на Гришу, но Гром оказался быстрее и, отработанным движением перехватив руку Дани, заломил её за спину. — Дурак ты малолетний, — вполголоса выругался он, вжимая парня лицом в угол и крепко удерживая его запястье за спиной, пока тот всхлипывал, подвывал и скулил от обиды и внутренней злобы, постепенно приходя в себя. — Агрессию тебе некуда деть — иди в спортзал, займись боксом, ну! Чего на людей кидаешься? Сам же понимаешь, чем чревато. — Господи, какой кошмар, какой позор, — шептала директор, закрывая собой Гришу, который вцепился в её юбку и отвернулся, чтобы не видеть того, что происходило. — Дмитрий Семёнович, у нас ЧП, — она позвонила охраннику, и уже через несколько секунд к ним подоспели молодые ребята в форме — дежурные по этажам. — Даню — в медчасть, пусть успокоительное дадут, — распорядилась она ледяным тоном, не терпящим возражений. — Может, лучше всё-таки в спортзал, а? — Игорь чуть ослабил хватку. — Что ж вы сразу таблетки? Ему надо пар выпустить — пусть под присмотром проорётся и грушу поколотит до одури, а потом — ледяной душ. — Он заведётся ещё сильнее, — директор недоверчиво смотрела на своего подопечного, как на разбушевавшегося циркового зверя, от которого можно было ожидать, чего угодно. — Не заведусь, — Даня упёрся лбом в холодную стену, перестав сопротивляться, и Гром его отпустил, похлопав по плечу в знак одобрения. — Ладно. Сейчас оба идите переодеваться и в спортзал. Вас проводят, — Татьяна Михайловна сжала губы в тонкую нить, смерив парня и его товарища тяжёлым взглядом. — У меня на столе лежат заявления о вашем переводе в другой приют, и… — Татьяна Михайловна… — начал было Саша, нервно сцепив дрожащие пальцы в замок. — Молчать! — рявкнула она так громко, что загудевшие было в рекреации голоса снова проглотила мёртвая тишина. — Я не потерплю больше ни одной угрозы по отношению к другим воспитанникам. Если б не ваши медали за достижения по плаванию, вы бы давно вылетели отсюда, как пробки. Но хватит, моё терпение лопнуло. Незаменимых нет, — она не моргала, чеканя каждое слово, чтобы их слышали не только хулиганы, но и все, кто находились поблизости — предупреждения подобного рода работали идеально, впиваясь в сознание детей острыми шипами, которые невозможно было вытащить до самой старости. «Незаменимых нет» имело тот же смысл, что и «вы никому не нужны» — подумав об этом, Игорь похолодел от ужаса. Было сложно не вписывать Серёжу в окружающую обстановку, и с каждой минутой ему становилось всё понятнее, почему Разумовский так упорно искал подвох в тех коротких свиданиях и давних встречах в больницах — незаменимых людей ведь не было, и то, что Гром не пытался забыть о нём, а наоборот, делал всё, чтобы показать, как он был ему нужен, просто не сочеталось с его картиной мира. До кабинета заведующей Игорь дошёл молча, борясь с навязчивым желанием позвонить Серёже и ещё раз напомнить ему обо всём самом хорошем, добром и светлом, что его теперь окружало. — Мне жаль, что вам пришлось это лицезреть — не так мы должны были начать беседу, — директор тяжело вздохнула, сев на своё место за дубовым столом, налила себе из хрустального графина и предложила гостю: — Воды? — Нет, спасибо. И не переживайте — я видел вещи гораздо хуже, — Гром усмехнулся, сев напротив, и положил рядом с собой папку с делом. — Часто у вас такие разборки происходят? — Реже, чем у других, но чаще, чем хотелось бы. Естественно, мы стараемся следить и принимать меры, — она кивнула, нервно постукивая по граням стакана аккуратно накрашенными ногтями, похожими на клубничные леденцы. — Особо конфликтных ребят стараемся направлять — у них сессии с психологом, спорт, но… — она вздохнула, покачав головой. — Когда некоторые начинают понимать, что их вряд ли не заберут в семьи, у них отказывают тормоза, уж простите за выражение. Мотивация быть хорошим и послушным перестаёт работать — они воспринимают жизнь здесь, как тюрьму, в которой нужно «домотать срок», и начинают строить всех по своим правилам. Мы боремся с этой «системой» постоянно — у нас ведь созданы все условия для развития в любой области наук, но им это совершенно не интересно. — Юношеский максимализм. В их возрасте любое ограничение — это «тюрьма», — усмехнулся Игорь. — Только тюрем они, к счастью, не видели, и пороху в своей золотой клетке не нюхали, зато гормоны играют, агрессия прёт, и надо как-то самоутверждаться, отсюда и иерархия. Главное, чтобы до настоящей беды дело не дошло. — Этого и боюсь, — призналась Татьяна Михайловна, подняв на него уставший взгляд. — Каждый день чего-то боюсь. Вот и вы пришли ко мне явно не по хорошему поводу. — Не делайте поспешных выводов — я привёз целую машину игрушек, — улыбнулся Гром в ответ на её удивление. — Правда? — женщина будто помолодела на несколько лет — искренняя радость была ей к лицу, — Это… Очень неожиданно и здорово! Ребята будут счастливы. — Вот и чудно, — в груди Игоря разлилось тепло, — Решили в отделе провести благотворительную акцию. — А назвали как? — участливо поинтересовалась Татьяна Михайловна, мило улыбаясь. — Э… Кого? — переспросил Игорь, не поняв вопроса. — Ну, акцию, — объяснила она. — Обычно дают какое-то название, разве нет? — А, ну да, конечно, — Гром изобразил забывчивость, на ходу выдумывая название. — «Дядя Стёпа». — «Дядя Стёпа»? — директор умилённо рассмеялась и похвалила его идеально поставленным преподавательским тоном: — Это просто очаровательно! Какие молодцы у нас в полиции! — Ну да, мы старались, — Игорь гордо расправил плечи, почувствовав себя любимчиком учительницы. — В детской книжке милиционер дядя Стёпа помогал ребятам, вот мы и решили взять его в качестве символа. — Отличная идея! Надеюсь, ваш добрый порыв подхватят другие тоже — все приюты нуждаются во внимании и помощи. К сожалению, детей меньше не становится, и им всем необходимы личные вещи, особенно мягкие игрушки. Они помогают снизить стресс и тревогу даже у взрослых — что уж говорить о малышах… — она снова вздохнула, вспомнив неприятный инцидент в коридоре, но тут же попыталась взять себя в руки. — Спасибо вам, Игорь Константинович. Я отправлю в ваш отдел официальную благодарность. — Это совсем не обязательно, правда, — отмахнулся Гром, наконец прочувствовав то, что ему пытался донести утром Серёжа — сочетание слов «официальная» и «благодарность» резало слух и ощущалось чем-то фальшивым и инородным, будто у благодарности, как и у добра, была градация по важности и значимости. — Быть может, я могу быть чем-то полезна? — от внимательного взгляда директора не ускользала ни одна деталь, и лежащее на столе дело намекало на то, что Игорь пришёл к ней не только с жестом доброй воли. — У меня есть сведения, что этот молодой человек долгое время был воспитанником вашего приюта, — Гром достал из папки несколько фотографий красивого белокурого юноши. — Расскажите о нём, что знаете. Открыв ящик стола, женщина достала кожаный футляр, аккуратно извлекла из него изящные очки-половинки и, надев их, взяла фото из рук Игоря. — Это Ваня Беликов. Находился у нас почти до самого выпуска, но в последний год мы его перевели в тридцать седьмой детский дом — мальчик он был совсем слабенький, а мы не могли позволить себе так сильно понизить рейтинг успеваемости среди выпускников. Перевели бы раньше, но психолог не разрешала, а к семнадцати годам он начал более-менее социализироваться, поэтому и ему не так травматично было уйти, и нам стало ощутимо легче. Выпустился он года два назад или около того, — она непонимающе нахмурилась, поглядывая то на фотографии, то на Грома. — Что же он натворил? — А что мог бы? — задал встречный вопрос Игорь, не сводя с неё глаз. — В том-то и дело, что совершенно ничего. Я бы не удивилась, если б вы пришли поинтересоваться Эльдаром Ильиным, например — он тем ещё бандитом рос, управы на него не было, а когда он ушёл, то весь коллектив перекрестился и выдохнул, — она пожала плечами и откинулась в кресле, задумчиво кусая тонкие губы. — Но Ваня… Тихий старательный мальчик, который мухи не обидит — я даже не представляю, что такого страшного он мог совершить. Если только попал в нехорошую компанию — тогда да. Он достаточно ведомый. — Тихий, старательный, ведомый, — сделал заметку Игорь. — В детстве комиссия ему поставила задержку психического развития, — продолжала Татьяна Михайловна. — Учёба лет до десяти давалась ему совсем тяжело, но, как я уже сказала, перевести его в другой приют было невозможно из-за психологической неподготовленности и трудностей с социализацией. Мы же не звери, чтобы ломать ребёнка, поэтому оставили. — А здесь с социализацией было нормально? — Относительно, — женщина неопределённо пожала плечами. — Мальчишки его не уважали, к себе играть не звали, а как стали постарше, то в ход пошли кулаки и оскорбления, как всегда. А вот с девчонками он дружил, да, — вспомнила она, улыбнувшись уголком губ. — Какого-то романтического интереса не проявлял — ему среди них было просто спокойнее, а девочкам с ним дружить было выгодно — он делал замечательные украшения из бисера, поэтому очередь из желающих чуть ли не на месяца растягивалась. Все говорили, что он будущий дизайнер или ювелир, и я, честно говоря, тоже так думала, потому что при всех трудностях и странностях парень он интересный, творческий. — Очень любопытно, — Гром постукивал карандашом по столу, отрешённо глядя в окно на зарядивший дождь, и, спустя несколько секунд, перевёл взгляд обратно на собеседницу. — Вы сказали «при всех странностях». Какие именно странности? — Да как вам сказать… — она задумалась, снова нахмурив свои аккуратно выщипанные брови. — Нелюдимость, пассивность… Сложно описать. Давайте я попытаюсь объяснить на контрастном примере, который знаком нам обоим — на Серёже Разумовском. Игорь выпрямился, почувствовав, как вокруг сердца обвилась холодная стальная змея — снова слышать информацию о Серёже из уст директора детского дома было невыносимо, до дрожи неприятно, и страшная шальная мысль о реальности той самой временной петли, которая возвращает в прошлое, уже не казалась ему настолько фантастической. — Серёжа тоже был тихим, замкнутым мальчиком, его так же дразнили и не принимали в компании; но в то время, как все искали одобрения старших, он в нём не нуждался, а все его обидчики обязательно так или иначе получали по заслугам. — Злопамятный, получается? — усмехнулся Гром. — Скорее, непредсказуемый и с обострённым чувством справедливости. Ну, вы сами знаете, во что это вылилось впоследствии… — тяжело вздохнув, Татьяна Михайловна нервно забарабанила ногтями по столу, и её взгляд снова скользнул к ящику, будто в нём лежало то, что назойливо занимало её мысли, мешая успокоиться и сосредоточиться. — Хотите курить? — предположил Игорь, считывая её поведение. — Можем выйти. — Да нет, не нужно, я просто открою окно, если вы не против, — она немного замялась, но всё же достала из стола пачку сигарет, а за ней, немного пошуршав бумагами, коробок спичек и тяжёлую стеклянную пепельницу. — Пожарка не сработает? — Гром покосился на датчики. — Если дымить в окно, то не сработает, — со знанием дела ответила она, на секунду став похожей на девчонку, затеявшую великую шалость, и, выйдя из-за стола, открыла окно нараспашку. Влажный ветер тут же парусом раздул лёгкие шторы, и с улицы повеяло весенней тёплой сыростью, в которую мягко вплёлся запах жжёных спичек и приятный дымно-вишнёвый аромат тонких сигарет. — Будете? — женщина протянула ему пачку, но Игорь отрицательно качнул головой. — Спасибо, я бросил. — Вы большой молодец! — она снова по-учительски искренне похвалила его, словно за отлично выполненное домашнее задание. — Надо мне брать пример — ваша работа куда более нервная, а обходитесь без этого «успокоительного». — Я просто в какой-то момент очерствел ко всему, что вижу на работе, — равнодушно пожал плечами Игорь. — Да и одышка после бега — такой себе побочный эффект, а мне форму терять нельзя. Короче, не стоит оно того. — Я каждый раз обещаю себе, что брошу, и каждый раз нахожу повод не бросать, — от глубокой затяжки огонёк на кончике тонкой сигареты стал ярче. — Так вот, на чём мы… Ах да, — выдохнув струйку дыма в окно, женщина стряхнула пепел в пепельницу. — Серёжа был непростым подростком — скромным, погруженным в свой внутренний мир, но при этом с убеждениями, характером и задатками достаточно категоричного лидера-одиночки. В его поведении всегда прослеживалось негласное «либо вы со мной, либо я и без вас всё сделаю». — Угу, — кивнул Гром, прекрасно понимая, о чём она говорила — Разумовский имел привычку засиживаться допоздна с рабочими делами, которые не мог никому делегировать, перерабатывал, страдал, но продолжал тянуть всё на себе, пока не находил людей, которым точно мог бы довериться. — Ваня — полная его противоположность, — Татьяна Михайловна выкурила сигарету в три глубокие затяжки, потушила её в мутном хрустале пепельницы и тут же достала из пачки следующую. — Он не отличался живым умом, делал то, что ему говорили, как по инструкции, и проявлял себя только в рисовании и создании украшений. Тянулся к старшим, но те считали его чудаком и то и дело обижали, а он не отвечал и даже позволял себя бить, представляете? Уже позже признался, что если не оказывать сопротивления, то обидчики успокаиваются быстрее. — Отчасти это правда, — согласился Игорь. — Если мы говорим про обычную шпану, конечно же. Дракой они либо выясняют отношения между своими и чужими, либо просто выпускают пар, получают адреналин и эмоции — чем сильнее сопротивление, тем азартнее, а если жертва просто лежит мешком на полу, то какой интерес? Никакой. Да и вообще, лежачего не бьют. — Вы бы знали, как я устала от этих бесконечных разборок, — спичка чиркнула о коробок, вспыхнула и подожгла кончик новой сигареты. — На нас такая ответственность за жизнь и здоровье каждого, а они… — А им всё равно — не объясните, — усмехнулся Гром, вспомнив мальчишеские разборки в своём детстве. — Увы, — выдохнув вишнёвый дым, женщина стряхнула пепел и, облокотившись о подоконник, продолжила. — К сожалению, я забыла, поставили Ване аутизм или нет — по признакам то было похоже, то не совсем… Кажется, дело не дошло. С ним психиатр работал — это точно помню. Может, у него стоит уточнить. — Уточню, — кивнул Гром, сделав пометку в блокноте. — Психиатр ваш? — Нет, он приходил дважды в неделю из районного диспансера. Сейчас приходит другой — тот ушёл как раз, когда Ваня перевёлся, — задумчиво произнесла директор и взглянула на Игоря. — Вы пока можете изучить медицинскую карточку — в нашем архиве точно остался сокращённый вариант. — Было бы отлично, — охотно согласился Гром, продолжая увлечённо записывать наблюдения и связанные с ними мысли. — Вы сказали, что девчонки вокруг него вились, но романтического интереса он не проявлял. — Так и есть, с отношениями у него особо ничего не складывалось, — пожала плечами Татьяна Михайловна. — Либо я не была в курсе. Одно время за ним бегала какая-то девочка, но, кажется, он был к ней так же равнодушен, как и к другим. — А к мальчикам? — К мальчикам, думаю, тоже. Понимаете, мне сложно судить — я хоть и подозреваю, кто с кем целуется в подсобках, но, естественно, всего не могу знать. Он будто всегда был в молчаливом ожидании кого-то или чего-то, но сам никогда ни к кому первым не подходил — стеснялся. Если мы вернёмся к контрастам, то Серёжу и Ваню отличал, в первую очередь, социальный навык: оба одиночки, но Серёжа, даже будучи застенчивым, никогда не испытывал больших трудностей при знакомстве или в личном общении, а Ваня хотел идти на контакт, но не мог, и был очень избирательным. Хотя, знаете, это, наверное, не какая-то особенность, а последствия травмы отвержения — наш психолог со всеми её прорабатывает, но у одних раны заживают быстрее, а у других не затягиваются вовсе. — Вы очень помогли, спасибо, — пошуршав листками блокнота, Игорь нашёл описание Ивана со слов Игната и пробежался по нему глазами. — И ещё, последнее. Каким вы запомнили Ваню? Я имею в виду внешность и особенность поведения. — Мы не так часто общались и пересекались, но… — женщина задумалась, и тлеющая сигарета обожгла ей пальцы. — Внешне такой же, как на кадре с камеры, что вы мне показали — особо не изменился за это время. Портрет и фоторобот тоже похожи, но слишком уж глаза у него страшные получились, как у наркомана. — Да? — Гром почувствовал нарастающий азарт и внимательно посмотрел на собеседницу — та потушила окурок и облизнула пересохшие губы, в трещинках которых ещё остался въевшийся цвет алой помады. — У Вани был вполне обычный взгляд, — уверенно сказала она, подняв глаза на Игоря. — Обычный осознанный взгляд обычного человека. Но если он связался с дурной компанией, то, конечно, наркотики не исключены. — Понял, — он внимательно слушал, стараясь не упустить ни одной детали. — Касательно поведения, я уже сказала, что он был мальчиком нелюдимым, пассивным, тихим, спокойным. Никакой агрессии от него никогда не исходило, — Татьяна Михайловна нервно покрутила браслет на запястье. — Поэтому я не понимаю, что он мог натворить. — Не переживайте, пожалуйста, — попытался успокоить её Игорь, прекрасно понимая, что дежурные фразы ещё никогда никого не приводили в чувства. — Я не могу раскрыть детали следствия, но ваша информация была очень важна. — Надеюсь на лучший исход, что бы там ни было, — тонкие губы сложились в печальную улыбку. — Я напишу вам подробную характеристику и пришлю на почту, либо можете завтра заехать. — Заеду, пожалуй, — ответил Гром, не раздумывая — после недавнего происшествия с вирусом доверия к технике у него не прибавилось. — Спасибо вам. — Это вам спасибо за благотворительную акцию. А я всегда рада помочь, — вежливые слова прозвучали из уст заведующей удивительно искренне. — Давайте я провожу вас до больничного крыла? — Да, идёмте, — Игорь спрятал блокнот во внутренний карман куртки, взял со стола папку и направился в коридор, где были слышны детские голоса, спорившие, за кем именно пришёл полицейский. — Кстати, если хотите, могу договориться с коллегами из воспитательной колонии, чтобы они провели профилактические беседы о том, что такое хорошо, и что такое плохо, — предложил Гром, услышав краем уха, как один мальчик, захлёбываясь эмоциями, красочно рассказывал другому про какого-то Максима, который попытался окунуть его головой в унитаз. — Мне кажется, будет полезно. — Отличная идея, — подтвердила Татьяна Михайловна. — С другой стороны, мы тоже проводим эти беседы, а толку нет. — Вы доходчиво разговаривать на такие темы не умеете, — криво усмехнулся Игорь. — А они умеют. Всё покажут в лицах, событиях, фотографиях и видео. Уголовный кодекс идёт в подарок приятным бонусом. — Слушайте, как же хорошо, что вы пришли, Игорь Константинович! — директор снова вся расцвела и расправила плечи, будто с них рухнул неподъёмный груз. — Ну вот и славно, — улыбнулся ей Гром, петляя по коридорам, и когда впереди замаячил стеклянный переход между двумя зданиями, она остановилась. — Вам прямо по переходу, и дальше крайняя дверь слева — кабинет сто один. Если будет закрыто, загляните в сто второй и попросите Софью Андреевну. — Спасибо, — Игорь поблагодарил её, кивнув, и ещё раз уточнил: — За характеристикой завтра примерно в это же время приеду. Удобно будет? — Да, вполне, — женщина кивнула, улыбнувшись уголками губ, — Тогда, если не пересечёмся больше сегодня, до свидания. — До свидания, — попрощавшись, Гром развернулся и торопливо зашагал по переходу, пытаясь понять, почему имя женщины из сто первого кабинета показалось ему знакомым. «Софья Андреевна, Софья Андреевна… Доктор, детский дом, Софья Андреевна… Детский дом, Серёжа, доктор, Софья… — повторял он про себя, по привычке собирая обстоятельства, ассоциации и воспоминания в единый ком, пока на него не спустилось тревожное озарение, от которого он резко остановился на полпути. — Софья Андреевна. Та самая тётя Софья? Доктор, которую любил Серёжа и думал, что она заберёт его в семью?» Нервно покусывая губы, он никак не решался идти дальше, понимая, что морально не был готов посмотреть в глаза человеку, который разбил сердце маленькому Серёже, но любопытство, как и всегда, взяло над эмоциями верх. Дойдя до заветного кабинета спокойным шагом, он постучал и услышал бодрое «открыто, заходите!». Коротко выдохнув, как перед погружением в холодную воду, Гром опустил ручку и толкнул дверь от себя. — День добрый, — он заглянул в светлый кабинет, где у самого окна сидела женщина, которую едва было видно из-за стопок с карточками и папками, занимавшими почти всё пространство за её столом и вокруг него. — Мне бы это… — Игорь немного замялся. — С Софьей Андреевной поговорить. — Это я! Чем могу? — она забавно выглянула из-за кипы бесконечных бумаг, и, увидев посетителя, мгновенно поменялась в лице. — Боже, я знаю вас. Вы же Игорь Гром, да? — Да, — сделав шаг в кабинет, Игорь закрыл за собой дверь и достал документы. — Вот моё удостоверение на всякий случай. Татьяна Михайловна сказала, что вы сможете найти медицинскую карту Ивана Беликова. — Найду, конечно, — поправив круглые очки, женщина окинула немного растерянным взглядом множество бумаг на столе, подоконнике и полу. — Как раз архивы разбираю, где-то тут и Ванина карточка. Если вы мне поможете, быстрее справимся. Не сильно торопитесь? — Нет, вообще не тороплюсь, — Гром визуально оценил фронт работ. — За пару часов в четыре руки всё разберём. Вы их как-то по-особенному сортируете? — Да, по годам, когда ребята выпустились, перевелись или ушли. Смотрите, тут всюду есть цветные пометочки… — женщина обрадовалась помощи и встала, чтобы объяснить Игорю, в какие стопки что нужно было складывать, а он, слушая, невольно её разглядывал, будто пытаясь представить, какой она была в Серёжином детстве: невысокая, округло-мягкая, с детскими ямочками на щеках, открытым, чуть близоруким взглядом за толстыми стёклами очков, и серебристо-белой сединой в подстриженных чуть выше плеч тёмных волосах. Гром предположил, что она была ровесницей тёти Лены, может даже чуть старше, но выглядела гораздо моложе своих лет. — Так, ну… — он почесал затылок, прослушав инструктаж. — Я всё понял. — Вот и хорошо, тогда давайте приступать, — Софья Андреевна вернулась за стол, Игорь сел напротив и начал сортировать карточки в поисках нужной. — Раз вы по поводу Вани, он что-то натворил, да? Или с ним беда случилась? — осторожно поинтересовалась она. — А вы хорошо его знали? — задал встречный вопрос Гром. — Как думаете, что могло произойти? — Скорее, с ним беда, — казавшиеся огромными за стёклами очков карие глаза печально потускнели. — Спокойный добрый мальчик, которого обижали, а он терпел и пытался найти друзей, — женщина сделала паузу, разложив несколько карточек по стопкам, и тяжело вздохнула: — Никогда нельзя знать наверняка, что в душе творится, и что на уме. — Вы правы, — согласился Игорь. — Сначала Серёженька, теперь Ваня… Бедные мальчики. В голове не укладывается. — Так выросли уже. — Сколько бы им ни было лет, я их всегда буду помнить детьми, — она старалась не смотреть на Грома, но не могла и то и дело поднимала на него свои выразительные глаза, полные переживаний и грусти. — Вы же вели Серёжино дело, верно? — Угу, — кивнул Игорь, не отрываясь от механической работы. — Это правда, что всё случилось из-за психического расстройства? — Ну… Так сложились обстоятельства, — ему не хотелось нырять в вязкий омут своих воспоминаний, а потому решил ответить ёмко, тезисно, без подробностей. — Обострение, нервы, проблемы со здоровьем, внешние триггеры, одиночество. На фоне всего этого незаурядный ум, характер, принципы и финансовые возможности. — Ясно, спасибо, — доктор закрыла тему, быстро поняв, что Игорю разговор был явно не по душе, но, видя в нём единственный источник правдивой информации, связанной с Разумовским, она продолжала аккуратно его расспрашивать. — Сейчас с Серёжей всё хорошо, не знаете? — вкрадчивый голос, робкий взгляд. — Сейчас всё в порядке, да, — на вопросы о счастливом настоящем Гром отвечал куда охотнее. — У него ремиссия, так что больше никаких навязчивых мыслей. Работает потихоньку над крупным проектом, форум недавно проводил. Жизнь продолжается. — Да, я видела открытие форума по новостям, — с благоговейным трепетом сказала Софья Андреевна. — Сначала, правда, я только слушала. Было страшно смотреть на Серёжу — вдруг я бы подняла глаза, а он всё такой же потухший, потерянный и невозможно худой, как в тех старых сюжетах… — Да не, он всё хвастается, что с тех пор, как начал нормально есть, ему удалось пять кило прибавить, и щёки хоть немного появились, — мягко усмехнулся Игорь, вспомнив, с какой радостью Серёжа сообщил ему эту информацию. — Вы настолько близко общаетесь? — женщина улыбнулась ему, удивлённо подняв брови, и до Грома дошло, что он сказал лишнего. — Да, мы встречаемся, — подтвердил он, ничего не подразумевая под последним словом, но вовремя опомнился и на всякий случай добавил, дабы избежать нежелательной двусмысленности: — Время от времени. — Надо же, как удивительно порой складывается жизнь, — взяв небольшую стопку карточек, доктор встала со своего места и отнесла их в шкаф. — Вы простите меня за этот допрос, Игорь… Забыла, как вас по отчеству? — Константинович, но, — он отмахнулся, — можно без него. — Хорошо, — она вернулась и продолжила перебирать бумаги, глядя то на них, то, украдкой, на Грома. — После тех страшных событий я пыталась найти хоть какую-то правдивую информацию о Серёже, но это такая нервотрёпка… Чего только не начиталась: от суицида до смерти от побоев. — Такое правда писали? — паразитирование на страшной истории и имени Разумовского удачно прошло мимо него — вместо сплетен от блогеров и жёлтой прессы Игорь был поглощён короткими тюремными свиданиями, вереницей проблем и своим душевным разладом, от которого хотелось разодрать себе грудь, лишь бы не признавать привязанность и зарождавшиеся трепетные чувства. — Чего только не писали в то время, — Софья Андреевна поджала губы. — Так вот, я искала хоть какую-нибудь правдивую информацию, но всюду писали ерунду, а связываться с вами напрямую было как-то странно — всё-таки я Серёже никем не прихожусь. Но вот вы сами пришли, и я не могу остановиться, — она горько усмехнулась и едва слышно шмыгнула носом. — Простите, пожалуйста. — Да ничего, всё в порядке. Дело-то не конфиденциальное — почему бы и не поговорить, — отправив очередную папку в стопку, Игорь осторожно спросил: — Вы были в хороших отношениях, да? — Да. Были, — подчеркнула женщина, сглотнув комок слёз. — Всё это время во всём случившимся я ужасно виню только себя. Гром замер и отложил документы, молча посмотрев на собеседницу, вот-вот готовую разрыдаться от накопленной годами тревоги. — Я ведь могла усыновить его, — продолжала она, держась изо всех сил. — И почти это сделала — даже начала документы собирать, а потом, — покатые плечи дёрнулись, — испугалась. Струсила. Но если б только я смогла, если б переборола себя… Игорь внимательно слушал, глядя в пол и скрестив руки на груди, и с каждым новым словом эта миловидная женщина ему становилась всё неприятнее, словно наливное яблоко, оказавшееся с червоточиной внутри. Ему не было её жаль — может потому, что он не уважал трусливых людей, избегающих любых важных решений, а может, ему просто не нравилось мыслить категорией «если бы». — Он однажды пришёл ко мне и напрямую спросил, не для него ли я документы собираю, а я возьми да и ответь, что нет, — сняв очки, Софья Андреевна посмотрела в потолок, чтобы не заплакать, но уголки её рта предательски задрожали. — А Серёжа, он ведь… Болезненный, хрупкий, но с такой волей, с характером — кремень! Всегда и во всём «либо вы со мной, либо я и без вас обойдусь». Он и обошёлся — с тех пор между нами стена. Я пыталась возобновить контакт, пока он был здесь, но увы. — Ложная надежда — это всегда больно. — Да, но самая ужасная глупость в том, что надежда была, и планы были, но я трусиха. И дура, — налив себе стакан воды из кулера, женщина сделала глоток. — Переубеждать я вас не буду, — вздохнул Игорь, вернувшись к сортировке папок и карточек, чтобы унять раздражение и обиду за Серёжу. — Но и думать о том, что вы виноваты в той трагедии, не нужно. — Если бы всё получилось, и Серёжа попал в любящую семью, всё правда могло бы сложиться иначе, — уверенно сказала она. — Могло, — хмыкнул Гром, дёрнув плечами. — Или нет. Мы не можем мыслить категорией «если бы» — у нас есть факты, и они говорят, что вашей вины нет — если только в детской травме, — Игорь вспомнил слова директора. — В травме отвержения — кажется, она так называется. Выходит, Серёжа получил её дважды. — Да, я… Это всё я. Моя вина. Я… Гром почувствовал, как внутренний зверь, готовый защищать Серёжу и расправляться с его обидчиками, больше не мог терпеть эти бесконечные «я» вперемешку с никому не нужной показушно-приторной жертвенностью. Ему претило смотреть на женщину, строившую из себя великомученицу, у которой, как ей казалось, не было ни единого шанса хоть что-то исправить, а поэтому оставалось только страдать и каяться, уповая на жестокую несправедливость судьбы. — Хорошо, раз вы начали с «если бы», я тоже попробую. Я считаю, — Игорь перебил её, с трудом справляясь с нарастающим гневом, — что если бы вы действительно любили Серёжу, то не струсили бы тогда. И если бы вам действительно было важно знать о его судьбе, вы бы нашли способ, а не сидели на форумах, слушая ерунду и пытаясь найти правду там, где её не могло быть. Вы даже себе оправдание придумали, чтобы меня не искать, — он смотрел на неё исподлобья, наблюдая за тем, как она мужественно выслушивала правду о себе и кивала. — Неужели было сложно прийти в участок и спросить? Я б не отказал — дал бы дозированную информацию, которую вам вполне допускалось знать. — Я трусиха, — беспомощно повторила она, закрыв лицо ладонями. — И дура. — Если вам удобно с таким клеймом жить, то кто ж запретит, — немного выпустив пар, Игорь успокоился и медленно выдохнул. — Простите за прямолинейность. Нахлынуло. — Нет-нет, вы абсолютно во всём правы, — Софья Андреевна вытерла увлажнившиеся глаза запястьями. — Я не сержусь на вас и не обижаюсь — правду нужно глотать, как горькое, но необходимое лекарство. Мы действительно не можем изменить прошлое — все эти «если бы», все допущения, они как будто дают шанс заглянуть в другие пути, но какой в этом смысл, если все они закрыты? Только будущее можно изменить. — Значит, надо менять, пока оно тоже не превратилось в прошлое, — глубокомысленно изрёк Игорь и вдруг завис над тремя стопками документов с очередной карточкой в руке. — Слушайте, а тут вообще никаких пометок… Её куда? — Давайте мне, без пометок в отдельную стопку, — она взяла карточку из его рук и пролистала. — В общем, Игорь, спасибо вам за встряску и за то, что выслушали. Нужные люди приходят в нужное время. — Время развивать смелость? — он мягко улыбнулся, украдкой на неё посмотрев. — Пожалуй, пора — хотя бы на излёте жизни, — доктор кивнула и взяла следующую карточку из стопки. — О, а вот и Ваня. Держите. — Спасибо, — Гром взял документ и пролистал его, уже предвкушая завтрашнюю кропотливую расшифровку записей — ему самому на это терпения не хватало, зато Дима был настоящим профи. — Можно сканером воспользуюсь? — Конечно, только возьмите бумагу вон оттуда, — она указала в сторону на старенький шкаф, буквально державшийся на книгах и папках, расположенных в нём. Немного опасаясь за сохранность его хрупкого внутреннего мира, состоящего из кривых полок, Игорь открыл скрипучую створку и, будто играя в дженгу, аккуратно вытащил стопку белоснежных листов. — О, а это что такое? — его взгляд зацепился за чуть выцветшую фотографию в рамочке — группа детей, классически расставленная по росту на лестнице у главного входа, с улыбающимися воспитателями по обе стороны от них. На фото не было ничего примечательного, кроме рыжего мальчишки, закрывшего своё лицо игрушкой, напоминавшей ворону. — Это… Это Серёжа, что ли? — едва справившись с приступом умиления, он взял фотографию, чтобы рассмотреть её поближе. — Вы про общее фото? — заулыбалась доктор и, оторвавшись от дел, подошла поближе. — Да, ему тут лет восемь, кажется. Это была важная фотография для первой полосы газеты, и было нужно, чтобы все выглядели цивильно. Но, как видите, кое-кто отличился. — Ну бунтарь! — фыркнул смешок Игорь, не сводя глаз с изображения и чувствуя, как сердце то и дело замирало от нежности. Было странно видеть Серёжу маленьким — на всех фотографиях, что когда-то были приложены к делу, не было ни одной подобной, и Гром только сейчас задумался об их существовании. — Он очень любил эту ворону — сам сшил и всюду с ней таскался, а потом случилась трагедия — корпус, где находилась его комната, закрыли на ремонт, ребят быстро переселили, и в этой суете ворона пропала, — Софья Андреевна ностальгически вздохнула. — Столько слёз было пролито… — Представляю, — желание Игоря как можно скорее приехать домой и крепко обнять Серёжу росло в геометрической прогрессии. — Вы не поверите, но пропажа нашлась буквально пару лет назад в библиотеке, — вдруг сообщила ему женщина, и у Грома округлились глаза. — Да-да, вот так бывает! Библиотекарь — моя хорошая подруга, и мы вместе проводили уборку летом. Я вызвалась ей помочь — вдвоём всё-таки бодрее. Увлеклись так, что решили разобрать подсобку, и ворона как раз оказалась в коробке со старыми, богом забытыми детскими книжками — я её сразу узнала, забрала домой, постирала, и с тех пор храню здесь как память, — она на мгновение задумчиво замолчала, а затем вдруг вся просияла, будто на неё снизошло внезапное озарение. — Вы же встречаетесь с Серёжей? Время от времени. — Встречаемся, — кивнул Игорь, не сводя глаз с женщины, чтобы не упустить ни секунды из последующего волшебства: вот она подходит своей медленной, утиной походкой к небольшой тумбочке, нагибается, достаёт оттуда старую мягкую игрушку, идёт обратно, бережно стирая с неё пыль, и вкладывает прямо в предательски дрогнувшие руки Грома. — Передайте Серёже, пожалуйста, — она тепло улыбнулась и повторила: — Он очень любил эту ворону, долго по ней горевал и так и не нашёл замены. Может, это будет, как сейчас модно говорить, закрытым гештальтом. Игорь молча кивнул, изо всех сил пытаясь сохранить серьёзно-сосредоточенное выражение лица и не обращать внимание на то, как в носу начало щипать от нахлынувших эмоций. Старенькая игрушка растерянно смотрела на него маленькими чёрными глазками-пуговками, расставив плотно набитые скомкавшейся ватой серые крылья, и Гром не мог не думать о том, как Серёжа кропотливо кроил её и сшивал стежок за стежком под чутким надзором, потом носил везде с собой, засыпал с ней в обнимку и прятал от любопытных глаз. Потрёпанность вороны говорила не только о её возрасте и нелёгкой судьбе, но и о том, насколько сильно Разумовский её любил — самые дорогие сердцу игрушки никогда не выглядели как выставочные образцы; а была ли она детской попыткой воплотить Птицу, мог рассказать только сам Серёжа.

***

Тире-точка-тире, точка-точка-тире. Тире-точка-тире, точка-точка-тире. Услышав знакомое настукивание «ку-ку» азбукой Морзе по двери, поглощённый работой Серёжа поспешно встал из-за стола и побежал открывать. Старый добрый принцип «если нырнуть в дела, то день пройдёт быстрее» в этот раз не сработал, и Разумовский то и дело отвлекался на часы, считая долгие минуты до возвращения Игоря — к счастью, тот не задержался, а это значило, что впереди у них был целый вечер. — Привет! — заулыбался Серёжа и ласково обнял Грома, как только он переступил порог, поставил на пол два пакета из «Пятёрочки» и закрыл за собой дверь. — Привет, солнышко, — Игорь сгрёб его в крепкие объятия и тепло поцеловал в висок, зажмурившись. День в приюте оказался для него неожиданно тяжёлым и эмоционально выматывающим — всё, что так или иначе касалось Разумовского, откликалось в нём с удвоенной силой и настигало его либо в моменте, либо через некоторое время после. Серёжино прошлое было его открытой, незаживающей раной, которая начинала кровоточить каждый раз, когда кто-нибудь неосознанно или намеренно её касался. Несмотря на то, что Гром никак не мог прыгнуть в машину времени и что-нибудь изменить, он продолжал неосознанно чувствовать свою ответственность за благополучие Сергея, которая невольно распространялась не только на настоящее и будущее, но и на те трудные детские годы, когда они даже не догадывались о том, как странно и тесно сплетутся их судьбы. — Ты ключи дома оставил, а я… — начал было Серёжа, но объятия вдруг стали ещё крепче, губы коснулись губ, и он весь затрепетал от нахлынувшей нежности, взяв лицо Игоря в свои ладони. Гром целовал его так чувственно и сладко, что замирало сердце, и будто одновременно проверял происходящее на реальность, с каждым касанием губ убеждаясь в том, что всё это было правдой — ставший совсем родным древесный аромат шампуня, шёлк ещё мокрых после душа волос, бережные прикосновения, счастливая улыбка сквозь поцелуй, и необъяснимый уют, абсолютное ощущение дома, которое дарил ему тот, кто большую часть жизни не знал о том, что такое настоящий дом. — Я… Забыл, что хотел сказать, — промурлыкал Разумовский, посмотрев на Игоря рассеянно-влюблённым взглядом, и тихонько добавил: — Соскучился по тебе очень. — И я соскучился, — Гром заулыбался, почувствовав мягкий поцелуй в щёку, и ответно чмокнул Серёжу в нос. — Честно говоря, ужасно рад, что ты сегодня дома. Просто так решил остаться или чувствовал себя неважно? — Просто так, — забрав пакет с продуктами, Разумовский прошёл на кухню. — Сегодня очень хороший день. — Это здорово, рад слышать, — сняв кепку, куртку и ботинки, Игорь прошёл на кухню следом и включил воду, чтобы помыть руки. — Продуктивно прошёл? — Да, достаточно продуктивно, — поправив перекосившуюся на одно плечо растянутую домашнюю футболку, Серёжа начал разбирать покупки. — Во-первых, я сегодня по-настоящему хорошо себя чувствую, как летом. — Вот это действительно отличные новости! — на душе у Игоря вдруг стало так легко, будто он проглотил воздушный шарик. — Сам в шоке, — пошуршав в пакете, Разумовский отвлёкся. — О, ты купил мятные пряники? И кефир! Идеально. — Кефир пошёл в корзину первым. Дальнейший выбор стоял между шоколадными и мятными пряниками, — важным тоном сообщил Гром, присев за стол. — Победитель был очевиден, — не менее серьёзно ответил Сергей. — Мятные пряники — под кефир, шоколадные — под ряженку. — А, да? — фыркнул смешок Гром, не выдержав. — То есть, ты всё это время был прянично-кефирным сомелье? — Это тайное знание, доступное избранным, — Серёжа повёл бровью и с подчёркнутой важностью объяснил: — Божественная мудрость, утерянная скрижаль. — Точно, там же всё так и было: не убивай, не прелюбодействуй, не кради, ешь мятные пряники с кефиром, а шоколадные — с ряженкой, — закивал Игорь, скорчив одухотворённое лицо, и Разумовский, глядя на него, заразительно рассмеялся, будто звонкий колокольчик. Серёжин искренний смех всегда был и оставался для Грома особым достижением, поэтому он гордо выпрямился, довольно улыбаясь, словно сытый кот. — Так вот, — Сергей попытался вернуть нить повествования и зажмурился, приложив холодную бутылку кефира ко лбу. — Точно, я тебе о хорошем дне начал рассказывать. — Угу, — Игорь подпёр подбородок кулаком, любуясь его длинными ногами в коротких домашних шортах. — Я сегодня, наконец, разорвал контракт с одной компанией, — на лице Разумовского читалось ощутимое облегчение. — Давно хотел. Сотрудничество — это прекрасно, но не когда мне пытаются диктовать условия. Раньше ещё, может, подумал бы, но сейчас уже такого не потерплю. Сам справлюсь — тем более, нам стабильно приходят новые предложения, и они куда более выгодные. «Сам справлюсь» — твёрдая, как гранит, фраза откликнулась эхом на не раз услышанное сегодня «либо вы со мной, либо я и без вас всё сделаю», отчего Гром весь выпрямился, словно ищейка, почуявшая свежий след, тянувшийся издалека. — Значит, поздравляю, — он поймал себя на том, что смотрел на Серёжу немного иным взглядом, не в силах забыть маленького мальчика с фотографии, которого столько раз отвергли и взрослые, и потенциальные друзья, что в нём закостенела категоричная самостоятельность и гордость, явно воспитанная Птицей. — Спасибо! — Разумовский довольно улыбнулся. — Сейчас, правда, начнётся бюрократическая тягомотина, но это меньшее из зол, — закончив разбирать продукты, он сел за стол поближе к Игорю и продолжил: — Днём я пообщался с айтишниками из твоего отдела, пока у них был обед — встретились в кофейне… — Ого-го! — не сдержал удивления Гром — добровольная социализация говорила о том, что Серёжа действительно чувствовал себя гораздо лучше. — Вы настолько хорошо поладили? — И поладили, и ребята они идейные, — отметил Сергей. — Безопасник ваш, конечно, золото — он за эти пару дней такую огромную работу провёл! Отличный специалист, очень ответственный и талантливый. — Вот переманишь к себе последние светлые умы нашего отдела, а у нас кто за копейки и доброе-вечное работать останется, а? — с наигранным укором покачал головой Игорь, улыбаясь шире. — Нет-нет, никто никого переманивать не собирается! Он абсолютно точно находится на своём месте, — честно ответил Разумовский. — Да ладно, это я шучу, — Гром ласково погладил его по предплечью. — Я очень рад, что ты немного развеялся. Знаю, как тебе бывает непросто. — Это действительно маленькое, но важное достижение за последнее время, — в ясных глазах Серёжи сиял неповторимо яркий огонёк жизни, который можно было увидеть у человека, испытавшего облегчение после долгой изматывающей боли. — На меня точно повлиял наш утренний разговор — только я пожаловался, что живу на энергосбережении, как оно вдруг отключилось. Чудеса. — Теперь эту планку опускать нельзя — держим курс на май и лето, — слова Игоря заряжали вдохновением и силами, и Разумовский с улыбкой кивнул, полностью с ними согласившись. — Знаешь, что удивительно? — он привычно приложил ладонь к груди, проверяя присутствие Птицы. — Раньше я себя так легко чувствовал только тогда, когда Птица совсем затихал на долгий период, а теперь я будто нащупал внутренний баланс и спокойствие. — Примирился с собой? — Гром бережно накрыл своей ладонью Серёжину, и тот чуть вздрогнул от тепла, приятно разлившегося по телу — Птица спал, но сон его был чутким, и он не мог помешать желанию отозваться на касание Игоря. — Перестал себя бояться. Больше не боюсь проснуться на пепелище, не боюсь за тебя и за окружающих, — сформулировал Разумовский, на мгновение задумавшись — он тщательно подбирал слова, постукивая пальцами по столу, а Гром не сводил с него взгляда, внимательно слушая. — Я слабо верил в приручение и недоверчиво-долго думал, что Птица ловко сыграл на наших чувствах — просто всех перехитрил забавы ради. Я жил в вечной тревоге, в ожидании какого-то подвоха, и каждый раз очень легко оправдывал своё поведение — как можно доверять той части себя, которая в какой-то момент совершила столько зла, что в его тени любое благо тут же окрашивалось в чёрный? Таблетки давали мне иллюзию контроля над собой, но на самом деле никогда не были выходом — страх того, что Птица снова совершит что-то ужасное, всё равно никуда не уходил, а понимать самого Птицу я наотрез отказывался, пытаясь если не победить его, то хотя бы максимально отделить от себя. Получается, мы только сильнее раскалывались, совсем перестав слышать друг друга за страхами, обидами и гордостью, а ты будто послужил мостиком между нами — в этом был смысл, в том, чтобы собрать разбитое в целое. Я столько раз об этом думал, но почему до меня только сейчас это в полной мере дошло? — Возможно потому, что сегодня тебе легче, и голова яснее? — Игорь едва дышал, чувствуя себя окрылённым — всё, о чём говорил Сергей, находило в нём невыразимый отклик. — А ещё ты на деле видишь, как всё налаживается. Я очень люблю тебя и Птенчика и могу сказать точно, что вы оба большие молодцы, раз перестали отдаляться друг от друга. Ты не говорил с ним об этом? — Я хочу поговорить, но он уж очень крепко спит, — мягко усмехнулся Разумовский, снова прислушавшись к себе. — Поймаю момент завтра — я ещё точно буду бодрым, а Птица как раз более-менее наберётся сил. — Вот и отлично, — подавшись навстречу, Гром мягко чмокнул Серёжу в губы и улыбнулся его счастливой улыбке. — Ты даже не представляешь, как я за тебя рад. — А я невероятно тебе благодарен за всё то, что ты делаешь для нас, — Разумовский взял ладони Игоря в свои. — Понимаю, что за любовь не благодарят, но, честно говоря, ужасно хочется, — он повёл острыми плечами и поднял взгляд. — С тобой я обретаю то, что потерял когда-то, или вовсе не имел. — Радость моя, — Гром встал со своего места, чтобы его обнять, и Сергей тоже поднялся навстречу крепким объятиям, в которых он всегда чувствовал себя настоящим, целым, любимым и нужным. — Всё абсолютно взаимно. С тобой я тоже стал собой, как бы странно это ни прозвучало. Стал тем, кем себя вообще не представлял. Раньше если б меня спросили, кто я, то я б, не задумываясь, ответил «мент». — А сейчас? — с любопытством спросил Разумовский, ласково поглаживая его рельефные плечи. — «Муж», прикинь? Ну а потом уже «мент», да… — рассмеялся Игорь, и Серёжа широко заулыбался, очаровательно зардевшись. — Муж-мент — это очень хорошо! — важно заметил он, мягко поцеловав Грома в уголок губ. — Если бы мне задали этот вопрос какое-то время назад, то я ответил бы «боль» — её было так много — физической и душевной — что я будто сам ею стал. — А теперь? — Гром заботливым жестом убрал за уши рыжие пряди, закрывающие лицо. — А теперь я любовь, — доверительно прошептал Серёжа, сияя от счастья, и зажмурился от атаковавшей его россыпи поцелуев, довольно хихикая. — Такое превращение мне нравится, — стиснув его в объятиях ещё раз, Игорь посмотрел в светло-голубые глаза. — Да, если перемены, то только такие, — трепетно коснувшись губ Грома, Сергей нехотя отстранился и поставил на плиту кастрюлю. — Что-то мы заболтались — ты вернулся с работы голодный, а я тебя прямо с порога сбил своими историями. — Да ладно тебе, не суетись, — отмахнулся Игорь и снял рубашку, оставшись в нижней футболке. — Пельмени на ужин — плюсы, минусы, подводные камни? — загадочно повёл бровью Серёжа, выглянув из-за двери холодильника с пакетом пельменей, который им вручила тётя Лена. — Одни плюсы! — абсолютно серьёзно ответил Гром. — Пельмени — это в любое время суток отличная идея. — Поддерживаю полностью, — Разумовский снова элегантно прошёл мимо, приковав внимание Игоря к своим ногам, налил в кастрюлю отфильтрованную воду и поставил её на огонь. — Как твои дела на работе, расскажи. — Я сегодня почти весь день в приюте провёл, — Гром расслабленно отклонился на спинку стула и взял «Коровку» из конфетницы. — Игрушки передал, всё удалось. Ребята из отдела тоже денег не пожалели, так что я ещё и на их сумму докупил всякого. — Как хорошо! — Серёжа просиял, обернувшись. — Спасибо тебе огромное. — Да не за что, — откусив половину конфеты, Игорь добавил: — На самом деле, ты правильную вещь предложил. Фёдор Иванович тоже отметил, что дело нужное, так что будем время от времени заниматься благотворительностью, но более официально и организованно, конечно же. — Вам всем лично от меня искренняя благодарность, — налив в два стакана остатки гранатового сока, Разумовский поставил их на стол. — И ещё большая благодарность от маленького меня, который всегда очень радовался, когда кто-нибудь привозил подарки. Я очень хорошо помню это чувство неожиданного счастья и предвкушения чего-то хорошего, которое разбавляло череду серых дней. — Я тебе тоже кое-что привёз, — осторожно начал Игорь, не зная, как подступиться к этой теме. — Погоди секунду. Встав из-за стола, он вышел в комнату, достал папку, вытащил из неё аккуратно вложенную фотографию и вернулся обратно. — Что там? — с любопытством поинтересовался Серёжа. — Вот, смотри, — протянув ему снимок, Гром внимательно проследил за эмоциями, которые должны были стать маячком к следующему этапу — если привет из прошлого окажется неприятным, с игрушкой точно стоило повременить. — Ой, откуда у тебя это? — удивился Сергей и расплылся в широкой улыбке. — Это же я! Во втором ряду прячусь, узнал? — Узнал, солнышко. Именно поэтому и позаимствовал, — Игорь улыбнулся ему в ответ. — Как же меня ругали за эту фотку — ты не представляешь! А мне даже не было особо стыдно, — Серёжа смотрел на себя с непередаваемой ностальгической теплотой. — Это не просто общее фото — к нам приезжали важные дяди-тёти, чтобы снять репортаж о новом корпусе. Нас рано подняли, чтобы всех умыть, красиво одеть и причесать, а я жутко не выспался и не понимал, зачем мне вообще куда-то идти. Настроение было такое себе, ещё и суета эта… — мягко усмехнувшись, Разумовский погладил кончиками пальцев лощёную бумагу. — Вот и решил, что спрятаться за игрушкой будет очень остроумной выходкой. — Совсем жёстко потом досталось? — сочувственно спросил Гром. — Когда газета вышла, меня отвели к директору и там так долго отчитывали, что пришлось пропустить полдник, — судя по разочарованию в голосе Серёжи, он до сих пор об этом переживал. — Как сейчас помню: давали мою любимую творожную запеканку со сгущёнкой, а пока взрослые занимались «воспитанием», мне ничего не осталось, кроме чая и кусочка булки. — С тех пор ты творог не любишь? — предположил Игорь, помня о том, с каким аппетитом обычно уплетал его Птица, и как морщился Разумовский, когда видел его в холодильнике. На мгновение Сергей замолчал, пытаясь серьёзно осмыслить предположение Игоря и сопоставить все факты и события. — Слушай… — он растерянно моргнул, подняв взгляд. — Кажется, ты прав. — Я от балды предположил, честно говоря, — Гром сам удивился своей проницательности. — Подумал, что неприятное событие могло наслоиться на что-то хорошее и дать обратный эффект. — Это буквально так и работает, — подтвердил Серёжа и отвлёкся на несколько секунд, чтобы засыпать пельмени в воду. — Надо бы дать второй шанс если не творогу, то хотя бы запеканке. Она ж ни в чём не была тогда виновата. — Всё правильно, — охотно согласился Игорь. — Хочешь, закажем из разных доставок и определим самую вкусную. Или можем сами приготовить — вроде не высокая кухня, справимся. — Давай сами сделаем — это действительно несложно, а получится всё равно вкуснее, — сев за стол обратно, Разумовский снова взял фотографию. — Ты заметил, кстати, какая у меня тут игрушка? — Ворона, — кивнул Гром, улыбаясь уголками губ — Серёжа даже не подозревал, что та самая ворона была спрятана в другом пакете среди отксерокопированных документов. — Да! — кивнул ему Сергей, улыбаясь. — Я был очень ласковым ребёнком, но обнимать меня было некому — из-за этого развился тактильный голод, от которого игрушки как раз и спасали. Птица уже был со мной в этом возрасте, и мне ужасно хотелось хоть как-то к нему прикоснуться, поэтому я решил, что мне нужна игрушка-ворона. — Вот оно что, — сердце в груди Игоря взволнованно подпрыгнуло от предвкушения долгожданного воссоединения. — Проблема была в том, что, почему-то, мало кто в то время производил плюшевых птиц — мишек, котят и собачек было полно, но ни одной вороны, так что пришлось шить её самому, — воспоминания окутывали Разумовского светлой грустью — той, которую было даже в какой-то степени приятно проживать через опыт минувших лет. — Мы даже с воспитательницей заморочились над красивой отстрочкой на машинке, поэтому получилась имитация перьев, а глаза у вороны были блестящими пуговицами — мы их долго выбирали из огромной коробки со всякой разноцветной фурнитурой. Я обожал эту игрушку — она была ниточкой между мной и Птицей, который тогда ещё просто рассказывал мне сказки и был рядом по ночам, — он вздохнул, поджав губы. — А потом ворона потерялась, представляешь? — Точно? — Игорь посмотрел на него цепким взглядом бывалого следователя. — Ты хорошо искал? — Всё перерыл, и никто её не видел, — пожал плечами Разумовский, отчего футболка снова перекосилась вправо. — Тосковал потом ужасно. Мне предлагали сшить другую, но я отказывался — другая была бы уже… Другая. А мне была нужна та самая ворона. Гром понимающе кивнул, тяжело вздохнув, но приподнятые в мягкой полуулыбке уголки губ выдавали его настоящее настроение. — Я тебе не только фотографию принёс. От услышанного Серёжа вдруг весь замер и затаил дыхание, смутно догадавшись, к чему клонил Игорь, но отчаянно в это не веря. — Нет… Ты же не хочешь сказать… — его глаза удивлённо, будто испуганно распахнулись — было ужасно страшно спугнуть момент, допустить реальность нереального, а потом так глупо и больно ошибиться. — Ты же сам только что сказал, что со мной обретаешь то, что потерял, — когда Игорь снова вышел в комнату, Разумовский не выдержал и метнулся за ним следом, слыша нарастающую барабанную дробь собственного сердца. — Боже мой… — прошептал он, отшатнувшись и закрыв лицо ладонями — только остекленевшие глаза изумлённо смотрели сквозь пальцы. — Боже, Игорь, как?.. — Нужные люди приходят в нужное время, — процитировав Софью Андреевну, Гром протянул ему давно потерянную игрушку, которая так неожиданно нашла своего хозяина, спустя множество лет. — Я случайно познакомился с «тётей Софьей», как ты её назвал. Она просила тебе передать, и я заодно взял её номер. Если захочешь, можешь ей позвонить, но я понимаю твою обиду и… — Она до сих пор там работает? Правда? Я обязательно позвоню, конечно, — не веря в реальность происходящего, Серёжа машинально взял плюшевую ворону подрагивавшими от волнения руками и, сморгнув затуманившую взгляд пелену, посмотрел в глаза-пуговки — всё такие же живые и блестящие, как и в тот день, когда он впервые их увидел. Игорь наблюдал за тем, как Разумовский, бережно поглаживая ладонью мягкую голову, сел на край кровати и принялся рассматривать каждую деталь, помня их на ощупь: — Мне всегда так нравилось, что спинка бархатная, а крылья — нет, — он, едва касаясь, провёл кончиками пальцев от одного крыла к другому и, зажмурившись, крепко прижал ворону к груди. Тихонько всхлипнув, он по-мальчишески утёр катившиеся градом слёзы тыльной стороной ладони, когда в сердце вдруг что-то резко шевельнулось. Взбудораженный ярким всплеском эмоций Птица посмотрел его глазами на знакомую игрушку в руках и снова притих, вспомнив, с какой любовью маленький Серёжа желал ему доброй ночи, а потом так же трепетно прижимал к себе плюшевую ворону, целовал её в лоб и засыпал под сказки об Отце-Вороне и ночных птицах, живущих на огромном вековом дереве. Игорь тихонько присел рядом, обнял Серёжу за угловатые вздрагивающие плечи, и, уже приготовившись его утешать, заметил, как счастливо и светло он улыбался сквозь слёзы. — Это такая важная вещь, Игорь, — он порывисто всхлипнул и медленно выдохнул, прижавшись к Грому. — Это не просто привет из детства, а напоминание о том добром, наивном и искреннем чувстве, что когда-то связывало меня с Птицей. Мне хотелось воплотить, обнять этот голос, — он запнулся, сглотнув ком в горле. — Обнять, а не избавиться от него. Игорь молчал, внимательно его слушая, успокаивающе гладил хрупкие плечи и наблюдал за тем, с какой нежностью Разумовский касался плюшевой вороны, будто на её месте был сам Птица, голову которого он так же всепрощающе ласково прижимал к своей груди.

***

Мягкое туманное утро нового дня великодушно позволило поспать чуть дольше обычного, поэтому Игорь проснулся не за полчаса до будильника, как обычно, а за пару минут. Полежав ещё немного с закрытыми глазами, он собрался с силами, осторожно сел в кровати, стараясь не разбудить ещё совсем крепко спящего Серёжу, и, взглянув на него, широко заулыбался. Разумовский всё так же компактно лежал на своей половине кровати и прижимал к груди согнутые в запястьях руки, но теперь, когда недостающий элемент был найден, они не были просто сцеплены меж собой, а крепко держали плюшевую ворону. Полюбовавшись его спокойным сном ещё несколько секунд и бережно укрыв одеялом чуть выше, Гром тихо прошёл на кухню, стараясь наступать на нескрипящие доски паркета. Прикрыв за собой дверь, он поставил на огонь медную турку и опёрся о столешницу, принявшись наблюдать за постепенно густевшей кофейной шапочкой. Вчерашний день складывался в его мыслях причудливым коллажем, где одни картинки наслаивались на другие, изображая рваными яркими обрывками моменты Серёжиного детства; и этого чуткого, но упрямого рыжего мальчишку с игрушечной вороной хотелось познакомить с другим — долговязым, хмурым, с фингалом под глазом и грамотой за победу в шахматном турнире. Давным-давно Игорь спрятал альбом со старыми фотографиями туда, куда заглядывал реже всего — на полку со старыми книгами. Там, позади одинаковых пыльных томов Дюма, Чехова, Маяковского и советских авторов, о которых мало кто слышал, хранилось настоящее сокровище, о котором не догадывался даже любопытный Птица. Годы шли, а Гром никак не мог набраться смелости снова посмотреть в глаза отца на выцветших снимках и вспомнить своё детство, но теперь будто время пришло, и жизнь сама предоставила идеальный момент.