Разница

Это конец. Если отец поймёт, если кто угодно в этой комнате доберётся до мысли, что план пришёл в движение, Лайт окажется в тюрьме или на электрическом стуле. Уже сейчас всем телом он ощущал, как свет окон его дома отдаляется, и свобода, непривычная, но яркая, затухает за дверью очередного судебного заседания. Он не может проиграть. Он не может допустить, чтобы отец поддакивал L. Очевидно, если они объединятся против Лайта, план не дойдёт до убийства. Однако принявший решение Соитиро тянет за собой Мацуду. За ним встанет Ямамото, и в отделе не останется ни единого полицейского, способного сказать: «Лайт не виновен» с уверенностью, достаточной для смены курса расследования.

Ничего, Соитиро.

Разберёмся.

— Рюдзаки. Если нужно проверить клинику, я не смогу быть рядом. Несмотря на то, что я отец Лайта, с этого момента…я собираюсь действовать исключительно как бывший полицейский. «Бывший полицейский»? Соитиро намерен снять себя с должности? Это, несомненно, лучше прямых подозрений. Но попытка отречься от расследования означает: «я не согласен с твоими принципами, но готов закрыть на них глаза. Я знаю, кто ты, но намерен отречься от целей, чтобы ты вернулся домой». Так ли это? Способен ли человек, который угрожал застрелить сына и себя, так просто смириться, что легально вернёт домой серийного убийцу? Конечно, план не был ему известен, но слепая готовность уйти может расцениваться, как согласие на любые методы. — Именно из-за меня половина Отдела находится в смертельной опасности, — Соитиро снял очки, устало потирая стекло об угол пиджака, — я беру за это ответственность. Стоп. Почему это не обсуждают остальные? Мацуда молчит? Ямамото? Миса? L заметил, как взгляд Лайта забегал в череде громких, но бесшумных мыслей. Будь план построен на доверии Соитиро, по комнате уже летали бы просьбы не уходить. Давай, Лайт. Раскрой себя. Тебе нужно, чтобы отец оставался частью расследования? Причина, по которой Соитиро так долго числился в Отделе, крылась в желании вытащить сына. Нет, не «желании». Надежде. В течение пяти лет, будучи занятым другими делами, он неизменно поддерживал мысль, что Лайт вернётся. Что ему удастся вытащить себя или выйти на свет, окружённым помощью. Сейчас Ягами и правда грелся во внимании и смутных предположениях. Каждый в этой комнате скрыто полагал, что расследование ошиблось. Что все они, глядя в документы, полные доказательств, на самом деле обманутые дураки. К несчастью для всех, — думал L, — сложно сформулировать теорию, которая ведёт к этим выводам. Лайт, ты сможешь? — В таком случае, — Рюдзаки прикусил ноготь, — мы поедем в клинику вместе с Айзавой и Ватари. Завтра днём. Лайт помотал головой. Нельзя отвлекаться. Не имеет значения, продолжит ли Соитиро работу. Сейчас важно слушать, чем собирается заниматься Отдел. «Завтра днём»? Нет, днём он мог бы поговорить с отцом. — Может быть, лучше вечером?.. — После случившегося они сократили приёмные часы. Чёрт. Если Рюдзаки раздаст указания, Отдел опустеет. Это явно не последнее, что он был намерен сказать. Чем больше полицейских занимается поиском информации, тем меньше остаётся времени. Лайт сглотнул, пытаясь сохранять спокойствие, однако выражение его лица стремилось к падению: уголки губ опустились, и горло, казалось, сжалось до предела. Что можно найти в клинике? Тетрадь? Подозреваемых? Документы? L наверняка захочет проверить всех, кто застал смерть Икиру. Плохо. Что, если новый Кира окажется глупее, чем можно представить? Казалось, Лайт уже держался за его ноги, если не выпрашивая о спасении, то угрожая. «Пожалуйста, помоги мне» врезалось и отталкивалось от «ты обязан меня спасти». — Соитиро Ягами, — начал Рюдзаки, отвернувшись к окну, — вы можете идти. Ямамото и Мацуда, пробейте информацию о клинике за последние пять лет. Распечатайте списки сотрудников и пациентов. Вы мне…очень этим поможете. — Спасибо, что вспомнили, что мы в этой комнате. Никому не интересно, что тебя не заметили, Мацуда. Заскрипели стулья. Отдел закопошился, обсуждая цели и задачи, прерываясь на болтовню о том, что Ямамото хочет суши. Сквозь голоса Лайт с трудом мог различить обрывки фраз, растерянность ударила его также сильно, как недавняя радость, и смесь страха, смущения и усталости, сковала тело. Вдохи застряли в груди, окаменели, вытесняя слова, и вид отца, силуэт которого становился всё дальше, прибил Лайта к стулу. Двигайся.

Что же Лайт будет делать?

Встань. Он же сейчас уйдёт.

Остановит ли?

— Подожди, — он вскочил, направляясь следом, — дай мне пару минут, пап. Нельзя дать ему уйти. Без Соитиро Отдел — не более, чем прихвостни Рюдзаки. Они будут бегать рядом и повторять то, что он скажет. Прошло слишком много, чтобы уповать на конфликтность. Все эти люди, все, до единого, оставались близки в течение пяти лет. Рюдзаки — что-то вроде семьи. Единственный, кто выше него по должности и доверию — отец. Коридор казался маленьким. От комнаты до выхода не больше двадцати шагов. Может быть, двадцать пять, но не тридцать. Пока остальные приступили к работе, Соитиро стремительно двигался к выходу, и Лайт, торопясь, пытался сократить расстояние. Нельзя кричать «стой!», но и нелепо преследовать его молча. Что сказать? Что Соитиро не так понял выражение лица? А если он на самом деле не заметил и решил уйти по другим причинам? Раскрыть себя, разбрасываясь обвинениями, нелепо. Но, если отец и впрямь обратил внимание, разговор никогда не закончится признанием. Никто не станет объяснять, что сбегает, потому что раскрыл серийного убийцу по движению губ. Что делать? — Тебе нельзя выходить, Лайт. — Я знаю. Я только… Я не хотел расстроить тебя. — Ты меня не расстроил. — А?.. Позади была уже половина коридора, и здесь, в тишине, потребовалось бы усилие, чтобы упустить хотя бы одно слово. Возможно, стоило сказать честно. Не в том, что колокольный звон был единственным, что удалось услышать. В более…приземлённых вещах. Когда для Лайта слово «семья» значило больше, чем отдалённое воспоминание и стыд, когда Соитиро лежал в больничной палате с инфарктом, удавалось подбодрить его обычным признанием в уважении и любви. Сейчас близок к гибели явно не он, но сложно поверить, что Соитиро не оставил фотографии Лайта на кухне или в своей комнате. Значит, даже сейчас он видел ребёнка, который пытался схватить за рукава своего папу. У всех полицейских одна история. Ночные вызовы и поздние возвращения. Каждый сын, каждая дочь рано или поздно начинает просить остаться. Чтобы посмотреть сериал до полуночи или достать настольные игры. Лайт был сообразительным ребёнком, он принимал должность отца с гордостью, даже когда нуждался в более, чем твёрдом плече. Остальным известно, что такое «семейные традиции» или «случайные прогулки». В доме Ягами же хаотичность сменило расписание. Поэтому, даже когда они решали посидеть вместе, дверь закрывалась, оставляя в гостиной всех, кроме Соитиро. Дверь закрывалась, и Лайт говорил, что всё в порядке. Он только один раз попросил, когда мучился от предчувствия: «папа… — Не уходи». Соитиро остановился. — Ради чего ты действительно пользовался той Тетрадью? Спокойно. То, что Соитиро позволил себе остановиться, означает, что он сомневается. Если бы был уверен в виновности Лайта или в том, что его можно оставить одного, не стал бы медлить. Нет, слишком много «или». Нужно понять, что именно заставило его остановиться. Надежда, что Лайт останется честен? Сомнительно. Но что ещё? — Я отвечу честно, — Лайт вздохнул, пытаясь тянуть время. Предположим, L замолчал, когда Соитиро попросил об увольнении, потому, что для него присутствие Соитиро — проблема. Но тишина со стороны остальных напоминает лишь моменты проверки. Они проверяли Лайта? Хотели знать, попросит ли он отца остановиться? Что это за проверка такая? Зачем? Кира или нет, он так или иначе любил отца. И возможность видеться с ним последние недели до казни — подарок, а не преимущество. Соитиро дарил своё присутствие. Иначе это не назвать, — …только если и ты ответишь на мой вопрос. — Лайт… — Послушай. Я…не знаю, зачем использовал Тетрадь. И, если я начну об этом думать, я скорее оправдаю Киру, чем объясню, зачем встал бы на его место. Тишина. — Мне не сложно догадаться, зачем Кира пользуется этой силой. Но мне очень…тяжело понять себя. Это не было ложью. Можно подумать, первое существо, что в ходе эволюции выпрыгнуло на сушу, в точности понимало, как дышать. Прежде чем сделать первый вдох, оно ёрзало и брыкалось, подпрыгивало, пытаясь вернуться в воду. В отличие от него, Лайт с трудом осознавал, где находилась его «вода». — И одновременно с этим я не понимаю, зачем так поступаешь ты. — Я не хочу… — Я знаю. Поэтому и не могу тебя понять. — Ты мой сын. — И одновременно с этим ты всё ещё думаешь, что я виновен. На твоём месте большинство оставило бы меня в покое. Более того, большинство испытало бы облегчение, когда преступник попытался бы застрелить себя. Никто не стал бы бежать за мной, зная, что я Кира. Но ты побежал. А сейчас ты уходишь. Тебе стыдно? — Лайт. — Когда мы заговорили об Икиру, я подумал: «как хорошо, что он мёртв». И это…испугало меня. Я обрадовался чужой смерти. Также, как ты и Рюдзаки могли бы обрадоваться моей. Они переглянулись. Во взгляде Соитиро Лайт заметил трещину, которая, похоже, начинала разрастаться. Это потому, что разговор шёл о самоубийстве? Отлично. Допустим, если продолжать, можно вытянуть его на извинение. Или же на обещание, что Соитиро до конца расследования останется здесь. И всё же, находиться под одной крышей и быть заодно — разное. Это не равноценно. Чтобы от Соитиро был толк, нужно заложить тень сомнения. Перевалить разговор в сторону Киры, и одновременон с тем избегать темы Тетради. Ему уже удалось оправдать улыбку. «Я рад, что он мёртв». Но что насчёт остального? — Но ваша радость отличалась бы от моей. Потому что ни ты, ни Рюдзаки не были бы виновны в моей смерти. В то время как я, если я Кира, убил Икиру, и сам не зная, как. — Ты не убивал его. Отлично. Сказал сам. — Но это сделали, чтобы меня вытащить. Послушай, — Лайт остановился у стены, неуверенно приложившись плечом. Так, под тенью Соитиро, он казался ниже и меньше. Будто человек, пряча голову, пытался спастись от гигантского валуна, — тебе необязательно так говорить. Если ты считаешь меня плохим человеком, я доверяюсь тебе. Я перестану спорить с Рюдзаки. Может быть, я зря даже подумал о том, что меня посадили по ошибке. Прошла мучительно долгая минута, прежде чем Соитиро осторожно погладил Лайта по плечу. Между ними сохранялось расстояние, равное недоверию, точно такое же, как за пару часов до поездки в суд. Точно такое же, как «я люблю тебя, но верить тебе невозможно». И всё же, что-то изменилось. Нельзя долго паразитировать на страхе потери, это нелепо и подло, но искренность, с которой Лайту удалось не ответить ни на один вопрос Соитиро, похоже, окончательно разбила его. Прошло слишком много лет, чтобы они знали друг друга. И одновременно с тем Лайт стал достаточно взрослым, чтобы говорить на равных. Расстояние между ними вдруг сократилось, Лайта зажало в неловких, неумелых объятиях. В отличие от встречи в клинике и от разговора у собора, это принесло не благодарность, а мысль: «плюс один на моей стороне». — Я не ненавижу тебя. Я только… — Если я не виновен, мы поймём это в самом конце, да? Соитиро отдалился, вздохнув. Если, если, если… — Лайт, что ты хотел спросить? *** — Думаешь, Рюдзаки зря так с ним? Работать за компьютером — одна скука. С момента, как все убежали в коридор, в комнате остались лишь Мацуда, Ямамото и Миса, а возлагать на них вдумчивость и труд — то же самое, что пытаться прокатиться на акуле. Пока Мацуда хотя бы пытался найти информацию, Миса вертелась на диване, пытаясь удобнее расположиться. Ямамото же старательно изображал рабочий процесс, но в большей степени потягивался и зевал. Иногда говорил: «кому кофе?», а после ответа возвращался без стаканчиков и даже без кипятка: — Видел, как Лайт испугался, когда Соитиро стал уходить? — Да-а… Я и сам на секунду ему поверил. Шеф отличный актёр. — Жаль, — Мацуда прикусил язык, пытаясь закрыть вкладки с рекламой, — что нам никаких ролей не дают. — Не знаю, почему вы не нравитесь Рюдзаки… Вы же очень хорошие. Но я ему тоже не нравлюсь, так что… — Миса поджала губы и пробормотала что-то себе под нос, — Я, может, тоже хочу помогать в расследовании! Но, если так сделаю, Рюдзаки скажет, что я Кира, и что я злодейничаю! Но я никогда не была Кирой, это же глупо! — Миса раздражённо фыркнула и уткнулась в диван лицом, — Мне даже не дали хорошую одежду… Почему все меня так не любят?.. — Ой, ты знаешь Лайта и Рюдзаки. Они только и делают, что думают о Кире. Какие им девушки… — Ну, иногда L говорит, что Кира — тоже девушка. Не знаю, что его больше раздражает: то, что это я, или то, что это не я. — Ты лучше вспомни, — вмешался Ямамото, — как они ходили в наручниках. — Фу! — А я бы не против. Например, с Мацудой, — они перекинулись взглядами, — не хочешь стать главным подозреваемым? — Эй! Почему я? — Потому что я в роли полицейского. А ты Мацуда-Кира. «Мацуда-Кира» звучало круто. Как что-то из фильмов про ниндзя. Конечно, Кира не крут сам по себе, он жестокий и всё такое. Но большинству убийц подбирают внушительные, угрожающие имена. «Мясник», «Потрошитель», «Фредди Крюгер». Может быть, количество серийников снизилось, если бы полиция именовала их не «Кира», а «школьник» или вроде того. — «Ямамото-Кира» тоже звучит неплохо. — Какой ужас! — диван заскрипел, потому что Миса театрально упала на него спиной, — Комната одна, а Киры здесь три! Сейчас Рюдзаки это вырежет и сделает доказательством. — Пусть вырежет часть, где я предлагаю надеть на меня наручники. — Ямамото!