Об истине и вине

За окном снова стемнело. Казалось бы, чем ближе к лету, тем длиннее должны были становиться дни, но для Олафа время будто имело иной ход. Он вздохнул и зажег низкую свечу – только одну, он и так тратил их слишком много для бесполезного пленника, хотя слуги Вальдеса исправно приносили новые. Кальдмеер все чаще засиживался с книгой до рассвета, а то и после него. Эсператия давала ответы, и эти ответы уже даже не причиняли боли. Олаф достиг смирения. Раз за разом размышляя над знакомыми строками, он находил все больше подтверждений тому, что лишь его собственная слепота и гордыня привела к гибели Западного флота. Что он взял на себя непосильную ношу, и расплатой явились тысячи смертей. И для того Создатель оставил бывшему адмиралу жизнь – чтобы тот мог осознать это и покаяться перед всеми, кого погубил в попытке прыгнуть выше головы. Олаф точно помнил, что окончательно принял эту мысль незадолго до предполагаемой казни, но самовольная выходка Руперта, Вальдес с его горячими руками и кошками – все это будто пошатнуло успокоившуюся было душу, заставило снова цепляться за жизнь, которой он не заслуживал… Дверь возмущенно скрипнула и распахнулась – должно быть, погруженный в тяжелые мысли, Олаф не услышал стука. Бешеный стоял на пороге, укоризненно скрестив руки на груди, и с явным раздражением поглядывал на стол. Свеча и книга – единственное, что отделяло Кальдмеера от этого негодующего взгляда. - Вы отказали мне пять раз подряд! – капризно фыркнул Вальдес. Он уже вторую неделю пытался выманить Ледяного из комнаты, куда бы то ни было, но абсолютно безуспешно. Тот даже другие книги, кроме своей треклятой эсператии, читать отказывался! - Вы оставили за мной это право. – ровно отозвался Олаф, не поднимая взгляда от страниц. Он не чувствовал ни желания, ни сил выйти из комнаты. - Право свести себя в могилу? – едко отозвался Ротгер, опираясь на стол и коршуном нависая, не то над книгой, не то над Олафом, - И каким образом это пойдет на пользу вашей стране? - К чему вам рассуждать о том, что полезно моей стране, Вальдес? Пожалуй, в ваших интересах, чтобы я в самом деле туда вернулся. Бездарный адмирал – это ли не на руку Талигу? Вальдес молчал, но Олафу не нужно было даже поднимать взгляд, чтобы видеть, что он закипает. С чего бы вице-адмиралу обижаться на честность?.. - Вот что, Кальдмеер. – выдавил талигоец с нехорошей усмешкой, - Вам явно не на пользу одиночество. Как и эта дрянь. Давно уговариваю Гудрун ее обоссать, да она, видно, брезгует! Олаф не успел помешать чужим рукам схватить эсператию со стола, и теперь отрешенно смотрел, как Вальдес швыряет книгу в камин, и как языки пламени, жадно разрастаясь, пожирают страницы. Он не чувствовал ничего, кроме усталости. Если бы Бешеный не разменивался по мелочам, а пришел однажды и просто выпустил пару пуль ему в грудь – это было бы лишь облегчением. Или повесил, как прочих офицеров… ведь такой смерти проигравший адмирал и заслуживал. Вальдес ушел, хлопнув дверью, а Олаф шатко добрел до постели, не глядя на тлеющие в камине остатки книги. Он не помнил, когда и сколько спал в последний раз, и, верно, от усталости не видел в этот раз кошмаров. Утро выдалось тяжелым – Кальдмеер проспал почти до полудня, и за это злоупотребление тело мстило ноющей болью в затылке, а от яркого солнца, бьющего в отчего-то открытое окно, болели еще и глаза. Он добрался до стола, чтобы глотнуть воды, и больным взглядом уцепился за книгу, оставленную рядом с давно остывшим завтраком. Под книгу была подсунута записка. Олаф крепко зажмурился, чтобы немного унять боль и сфокусировать взгляд, и узнал небрежный почерк Вальдеса. «Олаф, я не решился вас будить – вы так сладко спали! Посему, извиняюсь на бумаге. Вчера я вспылил, и прошу у вас прощения. За то, что потревожил ваш покой, но не за эсператию – о ее уничтожении я вовсе не сожалею! Хотя я принес вам новую. В дядюшкиной библиотеке она нашлась только на талиг, но уверен, это не составит для вас проблемы. Этой книжке не менее, чем сотня лет, так что вы имеете перед собой настоящий надорский пергамент. Надеюсь, вам понравится!» Надо отдать Ротгеру должное, Олаф ощутил некоторый укол любопытства. И липкое чувство безысходности, которое накрыло его из-за утраты эсператии, наконец ушло. Он бережно раскрыл тяжелый переплет, осторожно провел пальцами по буроватым от времени страницам. Книга была для него чуждой – и слогом, и шрифтом, и, пожалуй, приноровиться к ней потребует времени и сил, но Кальдмеер уже узнавал знакомые строки, на талиг звучащие несколько иначе. Порой, имеющие даже вовсе иной смысл, отчего делалось неуютно, но вместе с тем в глубине души зарождалось нечто, похожее на интерес. Боль угнездилась в голове, немного ослабев, так что читать было вполне можно, хоть и делая долгие перерывы, чтобы взглянуть в окно и дать отдохнуть глазам. Оказывается, на деревьях уже вовсю распускались листья. Вальдес все же заглянул к нему вечером, и Олаф поднял на него взгляд, устало щурясь. - Не сердитесь на меня? - Нет. Спасибо, что принесли другую книгу. Она мне… в самом деле нужна, Вальдес. Ротгер скривил уголок губ, чуть качнул головой, и уселся прямо на стол напротив Олафа, загадочно блестя глазами. - Я принес вам еще кое-что – получше дурацких книжек! Смуглая ладонь скользнула за пазуху и выудила длинную белую свечу, какие зажигали в каютах офицеров на «Ноордкроне». Свеча была немного оплывшей, с оббитыми краями, и густо пахла солью и водорослями. - Узнаете? – хитро сощурился Вальдес, и Олаф ощутил, как сводит щеку – верно, она снова дернулась. Сначала шпага, теперь свеча, которые талигоец непостижимым образом достал со дна. С потопленного корабля. Он опустил взгляд, и в глаза бросилась корочка соли на сапогах Бешеного, не до конца высохшие от морских брызг штаны. Вице-адмирал с улыбкой протянул свечу, и из-под сползшей манжеты проглянула белая полоса бинта. - Что с вашей рукой? Олаф позволил себе перехватить запястье Вальдеса, чтобы задрать манжету – бинт, туго стягивающий руку до локтя, медленно пропитывался кровью, и та проступала багряной полосой. - Поцарапался, с кем не бывает! – отмахнулся Ротгер, не делая попыток вырвать руку. Только смотрел в глаза пронзительно – как тогда, на «Астере». Такие черные глаза, будто у чайки перед бурей… - Не дурите мне голову, Вальдес. – сурово произнес Олаф, и в чужом взгляде отчего-то проступило восхищение, - Я еще в состоянии сложить два и два. Вы соображаете, что творите? Накормить своей кровью найэри, да еще дважды! Думаете, на первый раз они не распробовали? Надеетесь, ваши ведьмы вас защитят? - Я тронут, Олаф, что вы так переживаете обо мне! – черноглазый упрямец расплылся в улыбке, и Кальдмеер с тяжелым вздохом выпустил его запястье. - Вы рискуете жизнью. И ради чего? Вальдес до непривычного посерьезнел и следом за свечой достал небольшую бутылку касеры. - Возьмите свечу, Олаф. И помяните своих. Как следует, по морскому обычаю, а не по церковному. Отпустите их наконец, кошки! Довольно им тянуть вас на дно. Олаф неотрывно глядел в лицо Бешеного, рассеченная щека предательски подрагивала. - Я не стану тем, кого вы помните, Ротгер, ваши жертвы не стоят того… - Но вам станет легче. – просто ответил Вальдес, и улыбнулся, когда Кальдмеер непослушными пальцами взял свечу, нервно погладил погнувшийся фитиль. - Не буду вам мешать, - мурлыкнул марикьяре и вышел, лишь раз оглянувшись на пороге. Олаф не нашелся, что ответить, и только проводил его тяжелым взглядом. Распахнул настежь окно, как того требовал ритуал, залил водой огонь в камине… и зажег свечу, опускаясь на колени перед окном, за котором черным шелком раскинулось ночное небо. Он сделает это хотя бы потому, что в том состоит его долг перед погибшими. Огонек свечи трепетал под холодным ветром, но не гас – если Олафа слышат, он не погаснет до последнего слова. Рядом на полу стояла бутылка касеры и две наполненные рюмки. Больше в его комнате не нашлось, да и не хватит их в доме Вальдеса даже на всех офицеров «Ноордкроне», что уж говорить про всех погибших моряков… Олаф поставил две – для Адольфа и для Зеппа, и в глазах закололо. Плакать он давно уже разучился. Слова морской молитвы слетали с губ едва ли не тише ветра за окном. Их все равно услышат. Адмирал вспоминал всех, кого мог вспомнить хотя бы по имени, хоть примерно представить черты лица. Начал с других кораблей, самое тяжелое оставив под конец, но голос дрогнул, лишь когда дошел до экипажа оружейной палубы. Если бы только… нет, отправить Йозева к Бермессеру у него бы не получилось. К тому же, тогда вместо него погиб бы Руперт. Не к чему гадать о том, о чем тогда и помыслить не мог. Ротгер, разумеется, не спал, и среди ночи вернулся к двери Олафа, прислонился ухом к замочной скважине, едва различая глухой шепот. Имя за именем, он провожал своих моряков, и Вальдес мучительно старался не думать, как держался бы на его месте. Думать о таком было слишком жутко, да и бессмысленно, к тому же. - Йозев… Канмахер, лейтенант Западного флота. – голос Кальдмеера прервался рваным выдохом, и под сердцем что-то защемило, - Мирного тебе плаванья, мой мальчик, и пусть ветер всегда будет попутным. Олаф замолчал, а Ротгер ткнулся лбом в прохладное дерево. Сколько их, таких мальчишек, на его собственной совести? Тех, для которых первый абордаж стал последним… Он ведь всех помнил, только считать – считать не решался. - Ротгер. – неуверенно донеслось из-за двери, и она открылась, едва Вальдес успел отступить, - Выпейте со мной? Кальдмеер произнес это глухо, тихо совсем (какой голос выдержит полночи шептать имена), и очень серьезно. И Бешеный столь же серьезно ответил: - Это будет честью для меня, Олаф. Выпить вместе с Олафом за его людей, в чьей смерти они равно виновны – и равно не виновны. И вместе с ним дождаться рассвета, как того требует обычай. Такого не предлагают врагу, это они оба прекрасно понимали.