circulus vitiosus.

[Олег]

      Олег сделал ещё одну глубокую затяжку, чувствуя чуть горьковатый, но такой привычный вкус на языке. Сигаретный дым быстро распространился по лёгким, заставляя слегка успокоиться, но всё же не расслабиться и не потерять бдительность. Где-то полчаса назад ему позвонило начальство, сообщив о ранении одного из тех людей, с которыми во всей этой ужасной истории хотя бы можно было о чём-то поговорить. Максим не был плохим парнем, упорно трудился ради счастья жены и дочери, которая родилась с небольшим отклонением — только из-за этого ему пришлось сунуться в криминал. Парень всегда беспрекословно выполнял приказы, был вежливым и дружелюбным, обладал неплохим чувством юмора — неправильно, что у таких замечательных людей складывается подчас ужасная судьба. Волков не представлял, что сейчас чувствовала его жена-красавица, которую парень любил всем сердцем, отзывался о ней только самыми тёплыми словами. Начальство велело съездить и проверить состояние Максима, в случае необходимости доложить о возникших проблемах, но Олег, если честно, и без приказа бы ринулся сюда.       С больницей было связано огромное количество неприятных воспоминаний. Волков окинул взглядом трехэтажное здание и поморщился. Капельницы, уколы, одиночество, бессонница и суета медсестер — он и сам всё это переживал, в очередной раз попав под пулю. Их работа не была лишена опасности, никогда нельзя загадывать, с кем подобное может случиться завтра, кто следующим покинет белый свет. Олег не раз сталкивался со смертью, видел, как погибают люди, к которым не был равнодушен — пытался огородить себя от этого кошмара, но это невозможно, когда ты уже находишься в эпицентре. Иногда ему и самому снилась собственная смерть — обычно очень болезненная и жестокая, такая, после которой вскакиваешь в холодном поту, а потом не можешь заснуть. Олег видел в своих снах огонь, выстрелы, кровь, слышал предсмертные хрипы и вопли. Он отчаянно пытался выбросить все это из головы — сильный ведь, чтобы трястись, как осиновый лист, при виде человека с оружием. Но иногда крепкая броня, созданная Волковым, давала сбой.       Олег потушил сигарету, выбросил её и зашёл в здание. Быть может, Максиму и его семье действительно нужна помощь — Волков её, несомненно, окажет. Милая девушка в регистратуре вежливо указала, куда нужно идти. Олег шёл неспешно, пытаясь оттянуть момент истины и вытряхнуть из больной головы все неприятные мысли.       В коридоре, ведущем в палату Максима, Волков увидел его боевую подругу, бледную и измученную томительным ожиданием. Сердце сжалось от горечи — хотелось оказать какую-то поддержку, но Олег даже не знал, как правильно выразить свои мысли. Он подошёл к девушке и вежливо поздоровался с ней. Супруга Максима узнала Волкова — всё-таки муж посвящал её во многие детали своей работы.       — Как он? — тихо спросил Олег, с жалостью рассматривая дрожащую девушку, которую за плечи бережно обнимала её подруга, стараясь успокоить.       — Я не знаю, — прошептала в ответ девушка. — Говорят, жив. Может быть, вечером разрешат зайти.       — Главное, что жив, — произнес Волков, нахмурившись. — Если нужна какая-то помощь — Вы скажите.       — Спасибо, — благодарно кивнула девушка, мягко, но очень печально улыбнувшись.       Олег кивнул головой и отошёл от безутешной супруги, чтобы не смущать её своим вниманием. Уходить он пока не собирался — хотел услышать окончательный вердикт, успокоиться. Напротив дивана, за которым сидела девушка, находилось ещё два. Один был занят незнакомыми парнями, а на другой Олег сел сам.       Его работа подчас была отвратительной, жестокой и очень кровожадной, но у Волкова, если честно, не было никакого другого выхода. Да и какой смысл ему беречь себя, хвататься за жизнь и молить о пощаде? Нет, смерти Олег не боялся — наоборот, был готов к ней. Но гибель людей, к которым Волков не был равнодушен, сковывала сердце неприятным чувством.       — Врачи говорят, что ничто его жизни не угрожает, — раздался совсем рядом высокий мужской голосок. Олег напрягся, подумав, что говорят о Максиме, но совсем скоро понял, что ошибся. — Но на восстановление уйдет много времени.       Волков больше не прислушивался к разговору парней, что сидели на соседнем диване. Не интересны ему были чужие проблемы — со своими бы разобраться. Он скучающим взглядом смотрел на двери, ведущие в палаты — интересно, Максим пришёл в себя? Как он? Что с ним делают врачи?       — Извините, пожалуйста, — вновь раздался тот голосок, но уже ближе. Олег повернул голову и понял, что блондинистый парень в очках обращается к нему. — А что случилось? Парень, к которому пришла та девушка, — с ним всё в порядке?       Незнакомец, может быть, и не хотел никого поставить в неудобное положение — может, проявлял искренний интерес, может, что-то ещё, но Олег до ужаса не любил, когда лезли в чужие дела. Он уставился на парня очень недовольным взглядом, отчего тот заметно поёжился. Волков тяжело вздохнул, заметив страх незнакомца, и решил сжалиться.       — Он в порядке настолько, насколько может быть в порядке раненный человек, — безразлично отозвался Олег, пытаясь спрятать в твёрдом голосе боль, которую причиняли мысли о возможной смерти Максима.       — П-простите, — пробормотал незнакомец. — Надеюсь, с вашим другом всё в порядке будет.       Парень сжался в комочек, а Олег недовольно фыркнул, собираясь вернуться к своему бесполезному занятию — разглядыванию стены, — но случайно наткнулся глазами на как будто бы знакомый профиль. Внутри всё сжалось от осознания ситуации.       Волков нахмурился, искренне надеясь, что человек, которого видит перед глазами, — всего лишь наваждение, плод больного влюблённого разума. Но всё было чересчур похоже на реальность — ярко-рыжие волосы, похожие на закатное солнце, только чуть более короткие, уже не спадающие волнами на острые плечи; величественный нос с горбинкой, который Олег любил до боли в сердце; тонкие привычно искусанные губы; кеды на ногах — прям как раньше. Только стал он чуть более высоким, чуть более взрослым, чуть более прекрасным — может, это всего лишь отблески былых лет, за которые Волков ни разу не сумел увидеть Серёжу.       И резко всё рухнуло, всё, на что было затрачено так много сил, — бесконечные баррикады, кирпичные стены, которыми Олег пытался огородить себя от запретного чувства. Сердце, холодное и повидавшее настоящий ад, вдруг затрепетало, как умалишённое. Волков смотрел, почти ни мигая, и не мог оторвать взгляда от Серёжи. Такого измученного, уставшего, печального.       Внезапно внутри загорелась злость — почему именно сейчас, именно сегодня, когда всё и так хуже некуда? За стенкой умирает друг, а на соседнем диване сидит бывший парень, чьи бледные худые щеки всё также вызывали внутри Волкова настоящие фейерверки. Внезапно на ум пришёл запах спирта, постоянно царивший в медицинском кабинете в приюте. Серёжа часто сопровождал Олега к медсестре, ещё чаще — сам заставлял его обрабатывать разбитые в кровь костяшки, губу и прикладывать лёд к очередному синяку под глазом. Волков помнил, как Разумовский мягко улыбался, стараясь оказать поддержку, показать, что находится рядом. От него тогда веяло любовью на расстоянии, впрочем, и сам Олег был готов каждый день воспевать серенады своему безумному чувству. Сейчас это уже не казалось милым, это не грело душу — воспоминание разрывало её на куски, вызывало желание громко закричать, высвободить наружу все мучительные чувства.       Это был его Серёжа — от кончиков ушей до пальцев ног. Такой же прекрасный, милый, чудесный, восхитительный. Такой же родной, но вместе с тем чужой и далёкий.

[Сергей].

　　Слова Димы прозвучали для Сергея отрезвляюще и обнадёживающе. «Ничего его жизни не угрожает», — эхом еще разносились в голове заветные слова. Разумовский откинул голову назад, закусывая нижнюю губу, а после медленно выпуская воздух через рот, всё ещё находясь в осмыслении происходящего. Миллиардер не спрашивал у Дубина больше ничего, ведь считал, что всё остальное — мелочи, да и зачем трогать парнишку, который тоже пережил тяжёлое ранение. Серёжа ощутил, как слабо подрагивают руки от напряжения. Единственное, чего сейчас ему хотелось, — спокойный вечер без истерик и слёз . Однако теперь подобное было сложно представить. 　　Чуть позже подошёл врач и оповестил, что ближе к вечеру Игорь придет в себя и к нему можно будет пройти, а также упомянул, что тому придётся провести какое-то время в больнице, на что миллиардер упорно отстоял свою позицию: Грому будет легче поправляться в родных стенах. Когда лечащий врач согласился, Разумовский немного улыбнулся и опустился на край дивана рядом с Димой, осознавая, что его немного покачивает, а по горлу разливается неприятное тошнотворное чувство. Нельзя ему было так сильно нервничать в таком возрасте, иначе лет через двадцать никакой выдержки не останется. Парень запустил пятерню в рыжие спутанные волосы, поправляя их и чуть сжимая на затылке. 　　— Хорошо, что всё обошлось, — тихо произнес Сергей, начиная постепенно осматриваться в больнице. 　　Разумовский недолюбливал больницы за то, что они хранили в себе неприятную ауру болезней и смерти, поджидающей несчастных в светлых палатах. К тому же больничный запах, белые стены, спешащие по делам медсёстры и врачи, тихие и нервные всхлипы откуда-то сбоку (видимо, не у него одного произошла трагедия) — всё это напоминало бизнесмену о былых деньках в детском доме, когда приходилось водить Олега в медпункт, чтобы обработать ссадины и разбитую губу. В какой-то момент медсестра уже стала просто отдавать Серёже бинты, антисептики и прочие подручные средства, чтобы виновник побоев сам их обрабатывал. А Разумовский и не был против тихими ночами, сидя на чердаке, обрабатывать ранки Олега, обдувая их, чтобы не щипало, и посматривать в глубокие голубые глаза подростка, напоминающие океан. 　　Серёжа сильнее сжал волосы, вновь подумав о Волкове и его взгляде. Так только он один мог смотреть на него, и ведь Разумовский, будучи глупым мальчишкой, действительно, тонул в этих глазах, тонул в самом Олеге: в его объятиях, горячих поцелуях, вместе они постигали друг друга и самое сокровенное. Вместе. Олег был тем, кто готов был порвать любого, кто только скажет что-то обидное в сторону Сергея, даже если сам парень игнорировал это. Тоска больно резанула сердце ножом. «Хватит о нём думать», — мысленно приказал себе Разумовский. Карие глаза скользнули к потолку, отмечая, что сбоку висит камера и, должно быть, он очень забавно выглядит в глазах охранников. 　　Шум и голос Дубина перетянули на себя всё внимание Сережи, и он чуть повернул голову вбок, желая спросить всё ли нормально, но застыл с раскрытым ртом и вытаращенными глазами, когда столкнулся взглядом с мужчиной в чёрном. Черты лица были знакомыми, и потому молодому человеку потребовалось некоторое время, чтобы соотнести в голове образ молодого Волкова и того, кто сидел перед ним. Определенно, это был возмужавший Олег. Сергей поджал губы, закусывая и без того искусанную губу. Да, это был его Олег. Этот взгляд голубых глаз Разумовский не спутает никогда. Парень поднялся, не в состоянии усидеть на месте, да и Дубин загораживал почти весь обзор. 　　— Олег?.. — в голосе звучало удивление, смешанное с болью. — Это ты?.. 　　Сережа не верил своим глазам и готов был больше поверить в то, что у него на нервной почве подорвалось здоровье, и теперь он в состоянии видеть галлюцинации, но никак не живого человека. Он ни за что бы не поверил, что их встреча случится так скоро и так неожиданно, да и, в принципе, Разумовский не думал, что это возможно: Питер слишком большой, чтобы вот так случайно столкнуться в какой-то больнице. 　　Миллиардер не до конца понимал, что он сейчас чувствует, все смешалось: боль, радость, удивление и обида за прошлое. Сложно было отпустить ситуацию, обозначившую между ними пропасть. Пропасть после всего, что они пережили вместе. Табун мурашек прошёлся по телу Сергея, заставляя того дёрнуть плечами. Трясущиеся руки приподнялись, словно желая прикоснуться к Волкову, но на деле пальцы соприкоснулись друг с другом. Левый большой палец с нажимом прошелся по правому снизу-вверх, до боли надавливая на фаланги. Сережа словно протирал дырку в своей руке, пытаясь хоть как-то успокоиться и отрезвить подступающий комок эмоций, не позволяющий что-либо ещё сказать его бывшему возлюбленному.

[Олег]

      Лицо Олега невольно исказилось в немой муке, когда глаза Серёжи, янтарно-солнечные, остановились на нём. Было гораздо легче, если бы две звезды, дорогие сердцу, не заметили бы Волкова. Было бы легче, если бы Олег успел выйти из оцепенения раньше — тогда бы у него был шанс исчезнуть. Нельзя так просто волочиться по этому жестокому миру, пытаться бесцельно прозябать своё существование, тонуть в одиночестве и захлёбываться от боли, чтобы потом в один прекрасный день встретить виновника всех своих мук.       Со звонка Олега прошло совсем не много времени, но чудовищные мысли о волшебном голосе Серёжи преследовали его — приходилось бежать от них, прятаться за работой, за заданиями, что могли обернуться смертью — не важно, жизнь без Разумовского — и не жизнь вовсе. Он замер на месте, чувствуя себя распятым под этим пристальным удивлённо-болезненным взглядом. Под таким дорогим взглядом. Но Серёжа словно желал ещё больших мук Олега, ему было недостаточно случайного столкновения глаз — он подскочил со своего места, оповестив Волкова, что тот не успел остаться незамеченным. Олег рвано глотнул воздух, пахнущий спиртом, не находя нужных слов, чтобы ответить. Одно дело — слышать голос Серёжи, другое — видеть его перед глазами, родного, близкого сердцу, единственного.       Разумовского словно самого удручала эта встреча, но он продолжал смотреть на Олега своими красивыми глазами, правда такими печальными и напуганными. Словно бы… словно столкновение это задело за душу не одного только Волкова. Что, если Серёжа все эти годы ждал звонка Олега, надеялся, что он вернётся, что всё сможет наладиться? Что, если Разумовский каждый день учился заново собирать себя по крупицам, если всё это время, проведённое вдали от единственного близкого человека, он выживал, а не наслаждался жизнью, как того желал ему Олег? Если это так, то Волков никогда не сможет простить себя. Он обещал, что будет защищать Серёжу — неужели сам обрёк его на муки?       Волков резко нахмурился, прикусив внутреннюю поверхность щеки. Он сам видел те снимки — счастливый до ужаса Серёжа, его Серёжа, который всегда сторонился людей, а рядом — парень, нежно обнимающий его за талию. От этих воспоминаний кровь закипала в жилах — прям как в тот день, когда Волков впервые ощутил себя выброшенным на улицу псом. Тот парень был талантливым программистом. Олег же тогда был никем.       — Да, это я, Серёж, — тихо отозвался Волков, отведя взгляд в сторону — сердце в груди болезненно стучало. — Что ты тут делаешь?       Он произнёс эти слова растерянно, почти не смотря на Серёжу, но внезапно вновь почувствовал злость, тягучую, вязкую, распространяющуюся по венам. Что за идиотская ситуация? Почему он целые десять лет избегал встречи с Разумовским, но сейчас нашёл его в больнице, в которую пришёл вообще ради совершенно другого человека. Он злился и на того программиста, и на блондина в очках, и на Серёжу — но больше всего, конечно, злился на самого себя.       Ну о чём им разговаривать сейчас, когда у Разумовского своя жизнь, наверняка, более счастливая и прекрасная, чем была раньше, когда они вдвоём жили в крошечной комнатке в детском приюте и целовались в углах, прячась от взора воспитателей. У Серёжи, наверняка, кто-то есть — как у кого-то настолько красивого и умного может никого не быть? Это Олег живет один уже на протяжении десяти лет, не желая видеть рядом с собой никого, кроме парня с ярко-рыжими волосами.

[Сергей].

　　В глубине души Серёжа надеялся, что он обознался и перед ним находится не Олег, кто угодно, но только не он, не тот, кто снится ночами с момента звонка. Сергей зажмурился, пытаясь успокоиться и втягивая носом воздух, чувствуя горький и удушающий запах сигаретного дыма, источаемый от Волкова. Миллиардеру нужно было научиться контролировать свои эмоции, рвущиеся наружу и раздирающие всё на своём пути, в частности — душу Разумовского. Но с закрытыми глазами парню было сложнее сопротивляться голосу разума и горячим воспоминаниям. Глаза янтарного оттенка распахнулись, чтобы взглянуть в очередной раз на Олега, скользя по его выразительным чертам лица и цепляясь за спрятанные глаза Волкова. «Как тогда», — пронеслась мысль в рыжей голове. Сергей тяжело выдохнул, делая небольшой шаг назад, пытаясь найти опору в виде стены. Когда спина коснулась холодной поверхности, парень запрокинул голову вверх, и в свете мигающей люминесцентной лампы можно было заметить, как подрагивают веки молодого человека. 　　Наконец наступало лето — время, когда тёплое солнце приятно греет по вечерам и нет постоянного чувства озноба. Сегодняшний день не стал исключением — в послеобеденное время Серёжа скрылся от глаз всех, сидя на изумрудной траве, пока лучи света игрались с длинными рыжими волосами, заставляя те отливать медным блеском. Разумовский не обращал внимания на то, как порой это солнце вынуждало жмуриться, когда подросток отрывался от своего рисунка, поднимая голову вверх и вспоминая во всех подробностях образ любимого человека. Все до мельчайших подробностей Серёжа стремился передать в своём рисунке: густые брови с лёгким изломом, греческий нос, тонкие, притягивающие взгляд губы, острые скулы, слабо выступающий подбородок, выразительные голубые глаза и чуть взъерошенные волосы, завершающие общую картину. 　　Разумовский вздохнул с некоторым наслаждением, созерцая свой рисунок. Да, возможно, он был далёк от совершенства и не мог в идеальности передать красоты его Олега, но самое важное — трепетные чувства Серёжи — здесь было передано. Поднявшись с насиженного местечка, подросток отряхнулся от прилипшей травы и стал высматривать Волкова. Когда медовые глаза нашли того у турников, занимающегося, Сергей спешным шагом направился к нему, крепко сжимая в руках потрёпанный блокнот, выполняющий роль и дневника, и альбома. 　　— Олег! — привлёк внимание Разумовский, чуть неловко улыбаясь и не зная, как начать. Вместо всяких объяснений Сережа сунул тому дневник. — Это тебе, — подросток выглядел совсем по-детски с растрёпанными искрящими на солнце рыжими волосами, с этой чуть виноватой улыбочкой и неподдельным блеском в глазах — столь искренний и трепетный в чувствах к своему «защитнику». 　　Сергей ловил каждую эмоцию, проступившую на лице у возлюбленного после того, как он увидел рисунок: Волков, смутившись от такой неожиданности, отвел взгляд и что-то невнятное произнес. Серёже в частности не нужно было слов благодарности, ему было достаточно и крепких объятий, лишь бы уткнуться в шею Олега и вновь втянуть его естественный запах тела, смешанный с запахом хозяйственного мыла и дешёвого шампуня, которыми мылись все, но лишь он стал столь родным и желанным. 　　Руки, вытянутые по швам, напряглись, а пальцы впились в гладкую поверхность больничной стены, явно стараясь удержать Серёжу. Это воспоминание, такое яркое, словно произошло только вчера, а не десять лет назад, окончательно добило молодого человека. Разумовский медленно открыл глаза, смотря на Волкова с мольбой и грустью. В свете всё той же шумящей и мигающей лампы отражался блеск мокрых глаз, заполненных слезами, которые вот-вот грозились хлынуть по впалым щекам. Серёжа мог скрывать свои чувства, но только не перед Олегом. Казалось, что в этом коридоре остались только они вдвоём. Не было больше Дубина, ходящих и негодующих работников, плачущей девушки на фоне, были лишь Разумовский и Волков. 　　— Я не хочу это здесь обсуждать, — дрожащим голосом произнёс молодой человек, поджимая губы и напрягая челюсть, чтобы не издать лишнего звука, чтобы сохранить хоть какие-то крупицы собственного достоинства, когда на деле Серёжа был раздавлен, как бы он не пытался соврать себе. 　　Дыхание стало прерывистым, и в итоге парень отвернулся, демонстрируя острый профиль и также пряча глаза. Он не хотел, чтобы Олег видел и запоминал таким… слабым. Должно быть, он смог забыть всё, смог справиться с этим, а пройденные года оставили отпечаток на некогда любимом человеке в виде тяжёлого взгляда и горького запаха сигарет, перебивающего родной.

[Олег]

      Серёжа изо всех сил пытался скрывать свои чувства и эмоции — но Олег прекрасно видел мокрые глаза, дрожащие руки, порхающие, словно бабочка, светлые ресницы. Вообще-то, он всегда мог понять, что на самом деле чувствует Разумовский, прочитать его по веснушкам на бледной коже, по янтарным глазам, по мягким плавным пальцам. Олег спустя время научился переживать каждую отрицательную эмоцию вместе с Серёжей, перехватывать его настроение, пытаться разделить его боль и горечь.       Внезапно собственные страдания ушли на второй план — он забыл и про программиста, и про друга, и про бездну, разделяющую Олега и Серёжу. Душа металась и рвалась броситься к Разумовскому прямо сейчас — крепко прижать его к себе и чувствовать, как намокает чёрная водолазка от горьких слёз. Запустить пальцы в рыжие волосы — пускай не такие длинные, как раньше, но всё равно прекрасные, мягкие. Гладить по дрожащей от всхлипываний спине. Отдать всего себя, посвятить, как поэму, этому печальному разбитому существу. Забирай всё моё тепло, Серёжа. Оно твоё. И существует только для тебя.       Олег сжал руки в кулаки, чтобы подавить безумное желание обнять Серёжу — вокруг были люди. Хотя, кому Волков врал? Ему всегда было плевать на внимание окружающих, он не боялся осуждений за свои предпочтения — любые недовольные всегда получали в глаз и сразу переходили на сторону нейтралитета. Олегу, наоборот, нравится показывать — нравилось, — что этот талантливый парень с длинными густыми светлыми-светлыми ресницами целиком и полностью, от крошечных веснушек на плечах, которые Волков целовал долгими вечерами, до длинных прямых ног, сводящих с ума, принадлежал Олегу. Гораздо сильнее Волков боялся того, что Разумовский его оттолкнёт.       «Не хочу это здесь обсуждать». Не «Я вообще не хочу с тобой ничего обсуждать», не «Нам не о чем говорить», а «Не хочу обсуждать это ЗДЕСЬ». Наверное, Волков страдал каким-то из видов мазохизма, раз вместо того, чтобы залечивать рваные раны, продолжал сыпать на них соль. Но в душе крошечной пташкой зародилась слабая надежда — хотя, казалось бы, на что тут можно надеяться? Как ему залатать зияющую дыру размером в десять лет? А стоит ли вообще это делать, учитывая то, что Волков вообще ничего не знает об этом взрослом Серёже. Не исключено, что теперь это был совсем другой человек, способов подступить к которому Олег совершенно не знал. Но янтарные глаза — хотя, кто знает, может, это всё лишь разыгравшееся и подзадоренное надеждой воображение — казались теми же, что и десять лет назад.       — Кто тут к Сидорову? — прервал напряжённую тишину громкий голос медсестры.       — Я! — воскликнула молодая женщина. — Я жена.       — Он пришёл в себя. Можете зайти к нему.       Девушка искренне обрадовалась и тут же направилась в палату, а Олег понял, что ему нет больше смысла находиться в этом коридоре — всё, что надо, уже выяснил. Осталось только позвонить начальству. Находиться в одном помещении с Серёжей и не иметь возможности крепко прижать его к себе было невыносимо, да и Разумовского своим присутствием смущать больше не хотелось. Серёжа выглядел изнеможённо — Олег прекрасно осознавал, на чьи плечи падала вина за его состояние.       Волков вытащил из кармана брюк телефон, напечатал адрес гостиницы и дату — отправил сообщение Серёже. Приглашать Разумовского в квартиру не хотелось — Олег не сможет спокойно жить, чувствуя витающий в воздухе тонкий аромат любимого. Он поднял телефон вверх, указывая на него Серёже, смирив его быстрым, но тяжёлым взглядом.       — Хочешь — приходи. Обсудим это не ЗДЕСЬ. Не придёшь — отстану, — равнодушным голосом произнёс Волков, но потом чуть сжалился и чуть более мягко добавил: — Я буду ждать.       После этих слов Олег поднялся со своего места и как можно скорее удалился из больницы. Сердце сжималось от боли. Хотелось кричать. Ну или, на худой конец, убить кого-нибудь.

[Сергей].

　　Серёже было больно смотреть на Олега, и ещё больнее — осознавать, что в душе молодой человек хотел поговорить с Волковым, хотел обсудить то, что произошло между ними. Нельзя ворошить осиное гнездо, но раз многолетний лёд тронулся, значит, нужно было окончательно поставить точку в этом деле. Из оцепенения Разумовского вывела вибрация в кармане брюк и шум скрипящего кожаного дивана. Медово-карие глаза устремились на Олега. Сергей ничего не ответил, столкнувшись с равнодушием в голосе Волкова. Неужели ему показалось? Притягательные глаза и слабая забота, которую Серёжа слышал по телефону, — показались? 　　Спешно Разумовский прошёлся взглядом по сообщению, а после глаза остановились на Олеге, секундный зрительный контакт, и Сергей устремил взгляд в пол, избегая взгляда Волкова. Возможно, Серёжа и оставил этот конфликт несколько лет назад, похоронив его под счастливой жизнью с Игорем. Вот только теперь миллиардер понимал, что возможно, не стена отделяла от прошлого, а хрупкое зеркало, которое сейчас треснуло, вновь обнажая старые пробелы. Недоговорённость, рваная встреча, и вот Волков словно уходит под землю, стерев всякое упоминание о себе. 　　Как в прошлый раз, Олег не стал задерживаться и ушёл дальше по коридору, оставляя Разумовского в полнейшем замешательстве. Почему он не мог кинуть за ним, прижаться, сказать, что очень рад узнать, что он просто жив и здоров? Печальный взгляд устремился вслед, провожая Волкова ровно до того момента, пока тот не скрылся из поля зрения. Сергей сглотнул, выдохнув и наконец перестав поджимать нижнюю губу, немного припухшую от покусываний. 　　Поправив взмокшие у корней волосы, Сережа посмотрел в сторону палаты, в которой лежал Игорь. Вскоре врач подошел и оповестил, что их «друг» пришел в себя. Разумовский первым вбежал в палату, смотря на перевязанного Грома. Сердце молодого человека сжалось, однако филантроп не был уверен, что это не обычная реакция на человека, который боролся за свою жизнь пару часов назад. 　　— Прости меня, — прошептал Серёжа, опускаясь около постели майора и осторожно беря того за руку. Карие глаза смотрели на Грома с нескрываемым волнением и ловили каждый вздох мужчины, чтобы точно убедиться, что тот еще жив. Столько слов парень мог сказать и о том, как он повел себя глупо, и о том, что ближе Игоря рядом у него никого нет. Но Разумовский не был многословным человеком, он предпочитал показывать свои чувства лично, поэтому стены больничной палаты сюда совершенно не вписывались. 　　Сергей увидел слабую ответную улыбку майора и понял, что они окончательно помирились. Разумовский уткнулся лбом в сжимаемую руку. Видимо, чтобы они наладили отношения, кто-то из них должен был попасть под пулю и оказаться под угрозой смерти. 　　Через день Серёжа забрал Грома домой, мужчина особо не радовался домашнему режиму, но Разумовский заверил и Игоря, что это только для его же блага, что так он быстрее пойдет на поправку, да и Дима будет заглядывать чаще, принося материалы дела. Серёже было тепло на душе от мысли, что теперь они с Игорем станут проводить больше времени, по крайней мере, они будут видеться чаще.