circulus vitiosus.

[Олег].

      Время тянулось медленно и мучительно, Олег уже чувствовал, как от родных стен, от обоев, которые он так тщательно выбирал, от мебели, сделанной на заказ, начинало тошнить. Он каждый день расхаживал из угла в угол, пытался читать книжки: сначала в спальне, потом на кухне, потом в гостиной. Иногда просто сидел на полу в коридоре. Иногда включал телевизор с издевкой наблюдал за тем, как отважная полиция пытается рыть на загадочного наркобарона, как у них есть уже какой-то значимый подозреваемый, лицо которого миру пока разглашать не обязательно было.       Макар, правда, сообщил, что, несмотря на небольшие потери, их план сработал, и теперь Гром отчаянно пытался рыть на Морозова. Несчастный Павел Андреевич, в свою очередь, чуть ли не каждый день посылал Олегу поклоны до пола и трясся, словно осиновый кустик, ища поддержки и помощи в Сергееве. Для Морозова Макар теперь — Бог и спаситель.       Волков же с усмешкой всегда выслушивал бесконечные рассказы Сергеева о своих планах и успехах. Он звонил очень часто, несколько раз даже приехал на квартиру, ругая Олега за безответственное отношение к своему здоровью и заставляя его посидеть дома ещё несколько денечков. Шутил ещё недвусмысленно постоянно. Больше всего Олег, конечно, боялся, что время визита Макара и Серёжи случайно может совпасть.       Разумовский, кстати, заходить стал очень часто. Олегу даже было интересно, что там такого он придумывал наговорить Игорю, дабы тот не злился и отпускал его без проблем. Хотя о Громе в последнее время от Серёжи — почти никаких вестей. Это удивляло Волкова, ведь Игорь — редкостный урод, а Разумовский, кажется, всегда слишком уж остро реагировал на его выходки.       В любом случае, компании Серёжи Олег был очень рад. В последнее время общение с ним стало куда более простым, словно они оба снова глупые подростки. Они почти не спали, потому как травма Волкова не позволяла пока заниматься ему физической нагрузкой, зато смотрели вместе фильмы, сериалы, вместе готовили какую-то ерунду (пока Серёжа не начинал обижаться на глупые шутки Олега или пока не загоралась сковородка). Пока Олег был рядом с Разумовским, он невольно забывал про все проблемы, хотя, безусловно, зря. Даже после того, как Серёжа уходил — постоянно переписывались. Словно бы никакого Игоря вовсе не существовало.       Хотя, конечно, Олег помнил, что Серёжа ему не принадлежал. У Разумовского — своя жизнь, парень, квартира, может быть, в скором времени ещё и семья. Но он просто старался об этом не думать, потому что если бы думал — сошёл с ума в своей квартире от мыслей, пожирающих мозг.       Обратно на работу страшно хотелось. За делом всё как-то гораздо проще. Никаких чувств — только холодный расчётливый разум.       Олег приоткрыл духовку, проверяя состояние запеканки. Скоро придёт Серёжа — хотелось порадовать его нормальной едой.

[Сережа].

      С того момента, как подстрелили Олега, прошло около недели, однако для Сережи это было незаметно, поскольку практически каждый день он приходил к Волкову, чтобы проведать его и составить компанию. Парень понимал, как может быть тяжело телохранителю сидеть в четырех стенах не в силах занять себя физической нагрузкой. После той самой ночи, наполненной долгими размышлениями, Разумовский сделал для себя большое открытие: он понял, что никогда не любил Игоря так, как Олега. Игорь был лишь попыткой забыться и вновь оказаться любимым, Сережа сам убедил себя, что любит Грома, что должен ему, а потом это все переросло в привычку, нездоровую привязанность. Сережа помнил, как ему тяжело было сидеть с майором и терпеть его характер. Желание сбежать росло в геометрической прогрессии, но с Олегом все было по-другому, легче что ли. Разумовский был это очень рад.       Жизнь словно разделилась на «до» и «после», и теперь Сережа гораздо легче относился к тому, что Гром мог задерживаться, не отвечать на звонки и порой не ночевать дома. Чего уж там — порой Разумовский и сам «засыпал в офисе». Казалось, Игорю тоже все равно, где пропадает Сережа целыми днями, наверное, замечает его отсутствие только когда он не ночевал дома. Но так программисту даже было легче: он стал меньше испытывать вину за то, что бегал к Олегу. А время, проведенное вместе с ним, лишь больше напоминало о прошлом, когда оба смотрели фильмы до утра или когда Волков пытался учить готовить Разумовского. Получалось не очень успешно, ведь Сережу легко можно было вывести из равновесия, особенно если что-то пригорало или загоралось. А Олег лишь посмеивался и подшучивал. И все же парню не хватало близости с Волковым, ведь иной раз Сережа боялся, что из-за сильных физических нагрузок может открыться рано — времени прошло слишком мало.       Сережа уже привычно отписался Грому о том, что будет в офисе, дабы майор его не потерял, и посмотрел на фасад уже знакомого дома. Зачастил он сюда. В голове всплыли воспоминания, как он впервые оказался в квартире Олега. Тогда парень чувствовал себя неуверенно, но теперь ощущал себя вторым хозяином. А ведь по сути практически так и было. Был ли у Волкова кто-то, кто также часто навещал его раньше? Парень не знал, но ему чертовски интересно было узнать, что же происходило в личной жизни Олега все эти десять лет, тем более, что случай сегодня располагающий, ведь Разумовскому было что рассказать об Игоре.       Сережа позвонил в дверь и стал дожидаться, когда Волков впустит его. В голове мелькнула одна весьма шальная мысль: может быть однажды Олег доверит дубликат ключей от своего дома, но это была всего лишь глупая и навязчивая идея. Телохранитель навряд ли проигнорирует факт, что пока еще парнем Разумовского является майор полиции, который, как оказалось, копает под Олега.       До того, как запеканку можно будет вынимать из духовки, остались считанные минуты, но кухня уже наполнилась приятным ароматом плавленого сыра. Пока работа казалась чем-то недоступным, Олег решил уделять большую часть времени именно готовке, ведь книги, какими бы интересными они ни были, не помогали полностью сосредоточиться и отвлечься. По крайней мере, так было именно у Волкова. Да и как приятно было видеть результат твоих трудов, знать, что кого-то они обрадуют. По кухне витал приятный аромат, и Олег не мог не улыбнуться результату своей работы. Наверное, если бы Волков жил не один, то закормил бы до смерти своего сожителя. Примерно это сейчас и происходило с Серёжей, на которого пала нелёгкая доля дегустатора всех приготовленных блюд. Олег ведь не знал, чем там портят желудок миллиардеры, хотя видел, как часто Макар обедает полуфабрикатами и фастфудом. Волков боялся, что Серёжа поступал также.       Вскоре в дверь раздался звонок, и Олег поспешил впустить гостя. На пороге, как и ожидалось, стоял Серёжа. Волков мягко улыбнулся и впустил Разумовского в прихожую, тут же утягивая его в тёплые объятия. Настроение отчего-то было хорошим. Может, из-за запеканки. Может, из-за того, что впустил в квартиру оранжевое закатное солнце.       — Рад тебя видеть, — тихо произнёс Волков, вдыхая в лёгкие сладкий кокосовый аромат. — Проходи, буду кормить тебя.       Он провёл Серёжу на кухню, усаживая его за стол. Запеканка к приходу Разумовского уже была готова, правда, была ещё пока что слишком уж горячей. Зато сыр ещё не успел затвердеть и тянулся, прилипая к ножику. Олег осторожно отрезал кусочек, чувствуя, как обжигает тарелка руки, которые с непривычки вновь стало покалывать. Не беда, конечно, но Волков поспешил поставить посуду на стол, сжав и разжав кисти несколько раз в кулак, чтобы те перестали неприятно жужжать. Обычно это ощущение быстро проходило.       — Угощайся, солнце, — произнёс Олег, достав из шкафчика вилку и придвинув её к Серёже. — Только осторожно: не обожгись.

[Сережа].

      Благо ждать долго не пришлось — Олег быстро открывает дверь и практически сразу же утягивает Сережу в теплые объятия, вынуждая уткнуться носом в крепкое плечо и протяжно выдохнуть, прикрывая глаза. Руки сами собой обвивают шею Волкова. Сережа медленно проводит носом от ключицы вверх по шее, вдыхая приятный кедровый запах. Осознание, что сейчас Олега слишком мало, чтобы им насытиться, приходит с ощущением накатывающего возбуждения, концентрирующегося под тканью штанов. Разумовский ласково целует в шею и смущенно отстраняется, надеясь, что мужчина не почувствовал бедром, насколько сильно рад видеть его Сережа. В душе он уже надеялся, что скоро эрекция пройдет сама по себе.       Вместо ответного приветствия Разумовский лишь поджимает губы, рвано вдыхая воздух и быстро кивая в знак согласия. Парень кашлянул, послушно идя на кухню, успевшую стать уже привычной. Ноздри щекотал приятный запах свежеиспеченной запеканки, пробуждающей в Сереже аппетит. Порой миллиардеру казалось, что Олег — это ядерная смесь всего, что способно хоть как-то доставить ему удовольствие.       — Спасибо, Олеж, — глянув на заботливого мужчину, произнес Сережа, беря в руки вилку. От чего-то весь сегодняшний день казался более особенным: солнце ярче, Олег заботливее, а эта запеканка неимоверно вкусной, хоть и обжигающий язык. — Это профто фосхитительно, — не до конца прожевав, произнес Сережа, ощущая, как блюдо просто тает на языке, оставляя солоноватое послевкусие из-за сыра.       Разумовский проглотил кусок, втягивая через рот воздух и понимая, что Волков был прав — обжечься было чертовски легко, особенно, когда рядом находился такой горячий мужчина. Сережа прикрыл глаза, чувствуя, как выделяется предэякулят, а на щеках появляется румянец. Такое странное чувство впервые накрывало Разумовского — сочиться из-за вкуса еды ему ранее не доводилось. Что дальше? Он кончит, когда Олег подаст десерт? Хотя в душе парню чертовски бы хотелось, чтобы его десертом был Волков, и как можно скорее.       Сережа поправил нервно волосы, протяжно выдыхая и пытаясь отбросить лишние мысли. «Только не сейчас, » — думал про себя укоризненно.       — Горячая, — тихо произнес Разумовский, чуть хмыкнув. — Ну а как твое ранение? — поинтересовался парень, переведя взгляд на Олега и словно невзначай осматривая его.

[Олег].

      Олег с улыбкой наблюдал за тем, с каким удовольствием Серёжа ел запеканку. Приятно было видеть, как плоды твоих трудов были оценены по достоинству. Куда более Олега радовало счастливое выражение лица Разумовского. Он всё ещё помнил, каким Серёжа был, когда столкнулся с ним в больнице: хмурным, мрачным, печальным и с заплаканными глазами. Сейчас этот мальчика выглядел совсем иначе, словно бы ему действительно только-только исполнилось восемнадцать лет, и он жует на студенческой кухне макароны с сыром, которые тогда были — пищей Богов.       — Не болтай с набитым ртом, — строго произнёс Олег, но тут же расплылся в мягкой улыбке, потому что всё равно Серёжа был слишком милым, злиться на него — невозможно почти. — Рад, что тебе нравится.       Он с интересом наблюдал за тем, как надуваются молочные щёчки Разумовского, следил за каждым его движением, чуть наклонив голову в бок. Кажется, Серёжа правда соскучился по нормальной домашней еде, но а Волков был искренне счастлив обрадовать его своей запеканкой. Олег случайно опустил глаза вниз и отметил одну небольшую деталь: либидо Серёжи всё ещё было таким же, как десять лет назад. Огромным.       Если честно, это несколько позабавило Олега. Всё в этом мире могло измениться. Землю могли захватить пришельцы, развалить люди в ядерной войне, Олег мог отрастить бороду, Серёжа — срезать волосы, Солнце могло взорваться, но Разумовский всегда будет таким же чувствительным и всегда ярко реагирующим на внимание в свою сторону. В подростковом возрасте ему иногда было достаточно одного лишь лёгкого поцелуя в губы.       — Ранение? — переспросил Олег, подойдя к Серёже и чуть наклонившись над ним, оперевшись рукой на стол. Свободной ладонью он мягко провёл по щеке Разумовского, заставляя его чуть поднять голову и посмотреть на Волкова. — Ну ранение как ранение, заживает, проходит. А чего вдруг спросил? Уже не терпится залезть на меня?       Олег тихо засмеялся, наблюдая за тем, как резко меняется цвет лица Серёжи. Разумовский — прелесть, особенно когда смущается.

[Сережа].

      Взгляд, которым одаривал Олег, был практически осязаемым, и Сережа невольно напрягся, словно он был лисой, загнанной в угол русской борзой во время охоты. Не было возможности спрятаться или сбежать от пары пронзительных глаз, изучающих каждое движение Разумовского. Сейчас он чувствовал себя беззащитно, хоть и понимал, что Волков не был никаким хищником и уж тем более тем, кто мог причинить ему вред. Нет. Кто угодно, но не Олег. Однако эта ситуация… Эта неловкая и от того смешная ситуация заставляла лишь испытывать внутри трепет, а низ живота заходиться спазмом. Сережа просто не мог выдержать взгляд телохранителя, от того еще сильнее смущался, краснея. Больше не было никакой надежды на то, что Волков не заметит возбуждение Разумовского, учитывая то, как навис над ним Олег, полностью лишая Сережу даже мысли сбежать, отвернуться, закрыться в ванной, сославшись на «неотложные дела».       — Да н-нет, — голос предательски дрогнул, когда рука Олега нежно коснулась щеки Сережи.       Парень сделал прерывистый вдох, замирая и на несколько секунд задерживая дыхание. Мысли начинали путаться от такой дурманящей разум близости. Миллиардер при этом понимал, что не в состоянии прервать их затянувшийся зрительный контакт, от чего становилось только невыносимее. И все же Волков был прав: внутри Разумовского все кричало лишь о том, что ему не терпится залезть на Олега, прижаться к его телу и покрывать его страстными, мокрыми поцелуями.       — Я всего лишь интересуюсь твоим здоровьем. Или нельзя?.. — Сережа пожал плечами, вздрогнув словно от неожиданного сквозняка. Ему так сложно было сдерживаться, стараться сохранить спокойствие, когда все и так трещало по швам. Парень прошелся языком по нижней пересохшей губе и все же прервал их зрительный контакт, опуская взгляд вниз и останавливаясь на манящем кадыке Волкова. — Хотя… Если ты продолжишь так нависать, я не думаю, что смогу отказаться от мысли оседлать тебя прямо здесь.       С придыханием выдохнул Разумовский, чуть улыбнувшись. Пусть он и пытался сейчас говорить спокойно и размеренно, но раскрасневшееся лицо и стояк полностью выдавали все желания и мысли Сережи. А в его рыжей голове на данный момент не было ни одной разумной и, уж тем более, приличной мысли, лишь разыгравшееся воображение, рисующее развратные картинки. Однако, черт возьми, какими же сладкими и привлекающими были они.

[Олег].

      Олега словно током прошибло, стоило только этому бесстыжему существу смущённо бросить эту весьма невинную фразу, улыбнувшись при этом. С последней проведённой ночи вместе прошло чуть больше недели, а Серёжа весь такой из себя наэлектризованный, такой робкий и скромный, но вместе с тем бесстыдный, яркий и сексуальный. Ещё не до конца зажившая рана кольнула в боку, как бы напоминая о своем существовании, но в голове Волкова — ни одной приличной картинки. Любовь одна и желание обладать. Серёжа знал, на какие кнопочки давить нужно. Притворялся только невинным, на деле он — чертёнок рыжий.       «Олеж, я запрещаю тебе работать по одной простой причине: чтобы тебя в гроб не завели постоянные физические нагрузки. Но ты смотри мне. Понимаю, что рядом с бестией тебе, наверное, держать себя в руках тяжело. Но ты уж постарайся, коль будет бёдрами крутить и манить», — насмешливо как-то обозначил Макар. Олег тогда только глаза закатил, но, кажется, прямо сейчас он собирался натворить много глупостей. Да и плевать. Жалеть о прошлом нужно в будущем.       Тяжело в руках держать себя, когда перёд тобой он с растрепанными рыжими волосами, с глазищами огромными, в которых — ураган эмоций, смущённый, с румянцем на щеках, не скрывающих своего вожделения и сам предлагающий себя. Между ними — пропасть в десять лет с партнерами, что не могли запасть в душу. Между ними — нехватка человеческого тепла, прикосновений, заботы и любви.       Олег резко рванул на себя Серёжу, заставляя того подняться со стула, и впился в губы страстным поцелуем, одной рукой крепко сжав его подбородок, другой пытаясь отодвинуть подальше от края стола бесполезную тарелку. Он опустил ладони на бёдра Разумовского и на секунду поднял в воздух, почувствовав, как на секунду кольнуло в боку, но не обратив на это внимания, и усадил Серёжу за стол, продолжая целовать его розоватые губы.       В воздухе — аромат сладкий-сладкий. От него голова кружилась, а сознание улетало куда-то за пределы видимой Вселенной. Серёжа страстный, Серёжа беспрекословно сделает сейчас всё, что Олег скажет. Он, чертёнок, ничего не боялся, хотя наверняка знал, что у Волкова недалеко припрятан пистолет. Понимал, что Олег против обаяния Серёжи — никто вообще. Ничего с собой сделать не может, если рыжеволосое чудо попросит душу продать — продаст, не сомневаясь.       — Тогда ты, верно, будешь не против, если я трахну тебя прямо сейчас на этом столе? — хрипло усмехнулся Волков, крепче сжимая Серёжу.       Шея у него — мягкая, лебединая, её целовать до бесконечности хочется. Под брюками — огонь и ад, смерть Волкова. Но пальцы всё равно цепляют пуговицы рубашки и торопливо расстёгивают их, желая узреть, что находится под тканью. А под ней — соски пунцовые, словно кровь с молоком для бледной гладкой коже. Такой гладкой, что голова кружится.

[Сережа].

      Немного дерзкая фраза, брошенная Сережей, сработала для Олега, как сигнальная ракета для марафонцев, и Разумовский даже опомниться не успел, как уже был усажен на стол, в крепости которого — кстати говоря — парень не был уверен. Страстный поцелуй практически сразу же накрыл губы Сережи, заставляя отбросить ненужные мысли. Сейчас были только они двое, и парень полностью сконцентрировался на Волкове, прижимаясь к нему и отвечая на горячий поцелуй. Внутри программиста разгорался настоящий пожар, с каждой секундой все сильнее рвущийся наружу.       — Я буду только рад… — приглушенно простонал Сережа, закусывая губу, слыша хриплый голос Волкова. Разумовский не был в состоянии мыслить здраво каждый раз, когда Олег начинал говорить с такой интонацией. Все сразу путалось в голове, вынуждая беспрекословно подчиняться этому завлекающему шепоту.       Трясущимися от возбуждения руками Сережа прошелся по спине Олега, кончиками пальцев зацепляя черный край майки и приподнимая ее, избавляя Волкова от лишней одежды. Горячие губы вновь припали к столь желанному телу, быстро целуя разгоряченную кожу, чуть прикусывая в порыве страсти и практически сразу облизывая место укуса. Разумовский не понимал, что на него нашло, почему он не мог сейчас сдерживаться, почему он так остро реагировал на каждое действие Олега. Волков всегда умел завести парня одной лишь фразой, движением, поцелуем, просто потому что он всегда был таким желанным для Сережи и единственным. Тем, кому хотелось дарить свою любовь каждый день, вечер и ночь, с кем хотелось засыпать и просыпаться в одной кровати на следующее утро.       Сердце нещадно колотилось в предвкушении большего, грудь тяжело вздымалась и опускалась, дыхание перехватывало, а в штанах становилось невыносимо тесно, от чего Сереже хотелось скулить, закусывая губы. Разумовский оторвался от целования ключиц, поднимаясь постепенно вверх, быстро целуя шея, подбородок, уголок губ и наконец сливаясь в поцелуи с Волковым, сплетая их языки. Одной рукой сжимая мужское плечо и не позволяя отстраниться Олегу, Сережа уже запустил вторую в спортивки, забираясь под ткань трусов и проводя по вставшему члену.

[Олег].

      От вседозволенности и желания Серёжи срывало башню, думать о последствиях совершенно не хотелось, да и как думать вообще, если перед тобой сидит это произведение искусства и стонет, прикусывая губы, мечтая получить большего. Олегу нравилось наблюдать за таким Разумовским. Нравилось видеть, как Серёжа с ума сходил от желания заполучить Волкова всего целиком, пускай дома у него — любимый парень, который ждал с работы и очень переживал. Смотрел ли Серёжа на Игоря такими полными вожделения глазами? Проступал ли на его щеках румянец? Желал ли Разумовский Грома так же страстно, безумно?       Внутри всё горело от желания, причем не только сексуального, но и от желания всегда обладать телом и душой Серёжи, не деля его с другими лишними персонами. Разумовский стащил с Олега майку, горячими губами лаская кожу. Ласка Серёжи — мягкая, тёплая, чуть осторожная и слегка неуверенная. Волков же целует страстно, прижимает разгоряченное тело к себе резким движением, до побледневших костяшек, грубо надавливает на шею, скользит пальцами вниз, сжимает соски.       Крошечная бледная рука Серёжи скользит под спортивки, и Олег выдыхает чуть громче, чем обычно, сжимает рукой подбородок Разумовского и крепко целует, проникает языком в красный рот и проводит по щекам, зубам, небу — трепетно и осторожно, и затем кусает нижнюю губу. Он резко отталкивает от себя Серёжу, проводит ладонью по щеке, наклоняется и тихо, но властно шепчет:       — Жди.       Волков выуживает из тумбочки в спальне тюбик со смазкой и пачку презервативов, возвращается на кухню и бросает всё на стол, снова прижимая к себе Разумовского за талию и крепко целуя его. Пальцы тянутся к пуговице брюк, расстегивают её и стаскивают ткань с длинных ног, затем снимают нижнее белье. Олег мягко усмехается, наблюдая за возбуждением Серёжи, выдавливает из тюбика немного смазки, размывает её на пальцах.       Этот Серёжа, несмотря на наличие парня, работы, да и просто другой жизни, сейчас принадлежит именно Олегу. Его глаза янтарные смотрят на него, а румянец на щеках — вызван именно Олегом. И Волкову это очень льстит. Хочется доводить Разумовского до этого состояния чаще, хочется иметь возможность делать это всегда, а не когда Гром задерживается на работе. Для Олега Серёжа — запретный плод, сладкий, но одновременно горький. Смотря с какой стороны откусить. Для Олега Серёжа — причина сумасшествия, пуль, рассекающих мышцы, покалываний в руках, боли в сердце. Для Олега Серёжа — единственный смысл жить, глоток чистого воздуха и ахиллесова пята.       Волков вводит палец в Разумовского, наблюдая за его реакцией, целует щеки, мочку уха, шею, а затем — грешные губы. Хочется забыть про потерянное время, про Грома, про всю боль, причинённую обоим.       — Мой, — вырывается из Олега, и от этого слова становится тошно. Не его ведь — чужой.

[Сережа].

      Ласка Волкова сводит с ума, заставляет жадно хватать ртом воздух, которого настолько не хватает, замирать всякий раз, когда мужчина грубо надавливает на шею, сжимая ее, и извиваться стоит только Олегу коснуться чувствительных сосков. Разумовский всегда очень остро реагирует, осознает, что ни с кем ему не будет так же хорошо, как с Волковым, ни с кем больше он не испытывал подобного: не извивался так искусно, не заходился громкими и вопрошающими стонами — никого он так больше не желал, как этого строгого телохранителя, и глубоко в душе парень надеялся, что таким Олег мог быть только с ним.       Миллиардер каждый раз ощущал неприятный укол ревности, когда думал, что Волков мог дарить такие же чувства кому-то еще, мог заставить кого-то, кроме Разумовского, заходиться сладкими стонами. Короткие ногти сильнее впиваются в плечо любовника, оставляя после себя полукруглые отпечатки — только его. Целиком и полностью Олег принадлежал Сереже, и на иное парень не рассчитывал.       Сережа жалобно стонет, когда Олег слишком резко отталкивает его от себя, толком не позволяя насладиться властным страстным поцелуем. Все разгоряченное тело Разумовского кричало о том, что не желает, чтобы мужчина отрывался от него. Шепот Олега — такой искушающий и обжигающий. В голове миллиардера лишь этот хрипловатый шепот и ничего более. Кажется, Сережа даже не сразу осознает, что его все-таки оставили сидеть на кухонном столе одного. Парень запрокидывает голову назад, пытаясь отдышаться и хоть немного прийти в себя, пока сердце в груди гулко стучит, отдавая в виски и заглушая лишние мысли, а пальцы крепко сжимают гладкий край стола.       Олег возвращается также быстро, и все также крепко придвигает к себе Разумовского. Сережа чувствует, что на следующее утро на местах, где его касался Волков, останутся темные синяки, как напоминание о произошедшем, но как же приятно было ощущать, что он больше не сдерживается. Возможно, миллиардеру именно не хватало этой властности Олега.       Сережа шумно выдыхает больше воздуха, чувствуя внутри прохладный палец, невольно сжимается и практически сразу же расслабляется, получая быстрые поцелуи. Рядом он — а значит все пройдет хорошо, как и множество раз до этого. Разумовский самозабвенно доверял Олегу, готов был идти следом за ним, если он попросит, и выполнить все, что он скажет, только бы оказаться рядом, прижаться, задохнуться в его объятиях, вдыхая родной запах.       — Твой… — на выдохе стонет Сережа, поднимая глаза и пересекаясь взглядами с мужчиной. Сережа притягивает к себе Волкова, едва не ложась на тесный стол. — Только твой… — вторит Разумовский, опаляя ухо Олега горячим дыханием, проводя языком по мочке уха и слабо прикусывая ее. Рядом с этим мужчиной Сережа терял способность контролировать себя, пробуждалось лишь желание поразвлечься с Олегом, истязать его, совращать, слышать, как тот протяжно выдыхает, стонет, и осознавать, что именно Сережа причина всего этого.

[Олег].

      «Твой», — слова разносятся в воздухе и проникают куда-то вглубь. Они сказаны так тихо, осторожно, но Олег словно глохнет на несколько мгновений — они кажутся ему очень громкими. В груди бешено бьется сердце, и Волков смотрит в карие глаза Серёжи, пытаясь увидеть в них подвох — может быть, сожаление, упрёк или желание принадлежать другому. Но сталкивается лишь с безмерным доверием и искренностью, заключённых в янтаре.       «Только твой», — он произнёс это так, словно между ними действительно нет никакой пропасти, словно Серёжа не принадлежит другому мужчине, словно у него есть безоговорочная надежда на счастливое будущее, проведённое вместе, словно все эти дни в одиночестве, боль, страх, ранения, желания умереть — всё не зря было. Олега словно током бьёт, он совершенно не знает, как дышать. Ответить ничего не может, лишь ищет губами рот Серёжи и целует его уже бережно, нежно, пытаясь показать, как много значат эти простые слова для его разбитого сердца.       Он вводит уже два пальца в Разумовского, продолжая целовать его щеки, шею. Всё последующее кажется Олегу каким-то совершенно новым опытом, необычным чувством, что распространяется по жилам и течёт в самое сердце. Он никогда ещё не спал с Серёжей, зная, что тот принадлежит только ему.       Третий палец — становится невыносимо туго. Время тянется медленно, муторно, и Олегу безумно хочется бросить это занятие, чтобы перейти к самому главному. Но не хочет причинять боль, Серёже забота нужна. А Разумовский стонет, требует большего. Волков быстро стаскивает с себя спортивки, снова тянется за смазкой, чтобы растереть её по возбуждённому члену, надевает презерватив. Несмотря на безумное желание, нежные чувства всё же пересиливают страсть.       Волков снова целует Разумовского, опирается обеими руками о стол, ласкает губы опухшие и ярко-красные. Несмотря ни на что, хочется подольше помучить Серёжу. Он гладит ладонями живот Разумовского, грудь, осторожно, чуть прикасаясь, проводит рукой по его члену, слегка задержавшись на влажной головке, а потом осторожно входит.       От ощущений — искорки в глазах. Он протяжено вздыхает, наклоняется, сильнее прижимая Серёжу к столу, целует его шею, зарывается рукой в рыжие волосы. Сначала Волков движется медленно, осторожно, давая Разумовскому возможность привыкнуть к новым ощущениям, а потом становится всё более настойчивым, жёстким. Серёжа ведь его, правильно? Значит, делать можно всё, что угодно с ним. А Разумовский, кажется, и не против.       Хотелось доказать ему, обозначить окончательно, что все остальные мужчины — ничто, дотрагиваться до самого сокровенного, видеть обнажённым не только тело, но и душу, может только Олег. Входит глубоко, почти до основания, слегка рычит от ярких ощущений, движется чуть быстрее. Стоны Серёжи — крышесносящие, от них все цепи срываются с петель. Волков крепче прижимает к себе Разумовского, цепляется пальцами до его тонкой талии.       Всё вокруг каким-то неважным и нелепым становится. Одно только значение имеет: Серёжа.

[Сережа].

      Слова порой значат так много, и главное — просто сказать их в нужное время. Они могут убить человека, ранить любящее сердце или же вселить надежду, подарить уверенность и, наконец, правильно подобранные слова способны выразить чувства, которые хранились внутри так долго, так тщательно росли и формировались, чтобы в нужный момент сорваться с уст. Сережа понимает, насколько важно то, что он признался, от этого нельзя будет отказаться или оправдаться «просто ты не так понял», нет, Разумовский четко осознает, как нужно было признаться Волкову. Ему это важно, им это нужно. Хватит скрываться, отмалчиваться, этот момент должен был наступить куда раньше, но Разумовский боялся, а сейчас словно сам Олег придавал уверенности ему.       Губы такие мягкие и горячие, дарящие неожиданно нежный поцелуй. Сережа едва не теряется в реальности, поддаваясь своим чувствам, поддаваясь Олегу и прижимаясь сильнее к нему, поглаживая широкую грудь, чуть касаясь набухших сосков. Разумовский не понимал, как он мог прожить эти десять лет без Волкова, как он мог врать себе, что все в порядке, когда почти каждую ночь во сне появлялся образ Олега, и на утро Сережа еще долго думал о том, как его возлюбленный мог измениться за это время. И как приятно было чувство, что Олег сохранил те же чувства, что и раньше. Внутри все пылало адским пламенем, отдаваясь тянущим чувством внизу живота, а от перевозбуждения член дернулся, начиная сочиться сильнее.       Парень неосознанно дернулся, закусывая нижнюю губу практически до крови, ощущая, как в него входит третий палец, даря жгучее чувство. Он понимал, что нужно было потерпеть, что потом хорошо было обоим, но как же все это было муторным, от чего хотелось беспомощно мычать, подавляя стоны. Прикрыл глаза, протяжно выдыхая и чувствуя на искусанных губах поцелуй Волкова. Его прикосновения, такие легкие и успокаивающие, позволяли забыть обо всем, думать, что существуют только они двое. Они, которые так нужны были друг другу все это время. Олег Сережу — уж точно.       Справляться без него было совсем тяжело, не думать о нем — еще сложнее. Этот собранный и строгий телохранитель, прошедший войну, и такой ласковый и заботливый всякий раз, когда Сережа оказывался в его квартире — точно два разных человека, каждого из которых Разумовский любил, любил всем сердцем, от того и искал Олега в каждом. Возможно, именно поэтому миллиардер связался с Громом. Однако сейчас голова программиста совершенно не думала о том, что дома ждал майор, грел постель, пытался вывести на ревность и, казалось, спасти их отношения, которые с каждым днем лишь сильнее летели в бездну. Игорь всего-то оказался в нужное время в нужном месте — случайное стечение обстоятельств.       Разумовский хрипло стонет, чувствуя тяжесть придавливающего тела Олега. Сейчас Сережа зажат точно между холодящей спину твердой и неудобной поверхностью стола и разгоряченным телом Волкова, которое кажется единственным спасением. Парень жадно проводит по спине Волкова, прижимая его к себе сильнее. Дрожа всем телом, отдаваясь каждому толчку, ощущая, как дерево постепенно начинает царапать тонкую кожу, постепенно отрезвляя разум. Сережа чувствует, как в движениях и поведении Олега что-то меняется: от былой нежности не остается и следа, лишь — резкие толчки, с каждым разом словно все глубже входящие и заставляющие Разумовского сильнее вжиматься в стол. Стоны становились все громче, а руки невольно выпустили распаленного Олега. Сережа сжал край стола до побеления костяшек пальцев.       — Олег… — еле слышно простонал Разумовский, чувствуя, что даже не может сделать нормального вдоха из-за прерывистого дыхания. В уголках глаз начинало предательски щипать из-за подкатывающих слез. Казалось, Сережа забыл, насколько напористым способен быть Волков, если ему дать воли.

[Олег].

      От такого, как Серёжа произносит имя Волкова, по коже мурашки табуном бегут, голова кружится и внутри так липко-липко становится, словно кто-то на стол вылил горячий кисель и забыл вытереть его тряпкой. Олега тянуло к Разумовского какой-то неведомой силой, которой он не имел возможности сопротивляться. С ним было так хорошо, правильно, даже когда весь остальной мир сыпался на щепки.       Движения становятся всё более неровными, быстрыми, дыхания рваным и затруднённым. Он вдыхает аромат Серёжи — терпкий, прислушивается к его стонам и резким вдохам, прижимает к себе, обнимая за плечи, лаская выпирающие лопатки, похожие на крылья птицы. Разумовский у Олега всегда один такой был — невозможный и необъяснимый, такой, которого хотелось к себе стальными цепями приковать навсегда. Волков сжимает ладонью член Серёжи, двигая им вверх-вниз, пытаясь подстроиться под толчки. Разумовский сжимает бёдра вокруг боков Олега, и от жестка этого становится мучительно хорошо.       «Я люблю тебя», — слова застряли в горле, разодрали лёгкие в клочья, но Олег удержал их в себе, стиснув зубы, чувствуя, как заслезились глаза. Он пьянел от сладкого запаха кокоса и едва держался, чтобы навсегда не вручить в чужие руки своё избитое сердце.       Разумовский громко стонет, и рука Олега становится липкой, когда Серёжа кончает. Волков толкается ещё несколько раз, чувствуя, как внизу живота всё будто бы начало плавиться. Ещё секунда — и тело словно пронзает электрическим током. Олег тяжело вздыхает и стаскивает презерватив, выкидывая его в урну, стоящую в одной из кухонных тумбочек.       Он поправляет спортивки и чувствует, как перед глазами отчего-то сверкают искорки, голова кружится и он с трудом садится на стул. В мыслях сплошное лишь непонимание ситуации: неужели старость, если после физических нагрузок у него такая реакция? Верить в это, конечно, не хочется, но Олега очень злит это дурацкое состояние оцепенения.

[Сережа].

      Сережа захлебывается в собственных ощущениях, чувствуя, как мир начинает постепенно плыть перед глазами, а желание прикрыть их становится слишком сильным, чтобы с ним бороться. Парень протяжно стонет, когда рука Олега касается его члена, и терпеть ласки Волкова становится просто невыносимо. Разумовский всегда был таким податливым в его руках, не способным противостоять своим желаниям, не умеющим растягивать удовольствие, особенно, когда получает «все» и сразу. В момент оргазма с искусанных губ срывается сладостный стон, и парень сильнее сжимает свои бедра вокруг талии Олега, не желая, чтобы тот отстранялся. Волков не отстает — Сережа чувствует, как тяжелеет презерватив, и вскоре Разумовского оставляют одного лежать на столе.       Разумовскому требуется еще некоторое время, чтобы прийти в себя и отлипнуть от поверхности. Мокрая спина неприятно пощипывает, и, кажется, сейчас миллиардер понимает, что, возможно, так страстно заниматься любовью — не самая лучшая идея. Осознает Сережа это прямо сейчас, смотря на свои колени и замечая на одном из них свежую кровь. Разумовский медленно слезает со стола, становясь босыми ногами на пол и опираясь рукой о край — ноги его совершенно не держат в этот момент, предательски подкашиваясь то ли из-за накатившей паники, то ли это последствия любви Волкова.       Сережа кидает быстрый взгляд на свежую рану и прикрывает глаза, зажмуриваясь, от осознания, что она открылась. Парень делает глубокий, прерывистый вдох и такой же медленный выдох.       — Олег, у тебя… кровь, — голос Сережи дрогнул, а дыхание не успело прийти в норму, от того кажется, что Разумовский более-менее спокоен, хотя это совершенно не так. Ему стыдно, что он допустил это. Конечно, кто будет думать о последствиях?       — Кажется, ты затрахал меня до смерти, — сипло тянет Олег, трагично закатывая глаза, изображая свою смерть, а потом резко начинает смеяться. — Не переживай, со мной всё хорошо.       К большому удивлению Сережи, Олег подозрительно спокоен, вот даже начинает смеяться. Разумовский издает глупый нервный смешок, пока чувство вины накрывает его с головой. От чего Волков так реагирует? Программист спешно натягивает на себя белье и направляется в сторону ванной комнаты. Кажется, обычные люди именно там хранят аптечку, бинты, по крайней мере Олег послал именно туда, пока доставал телефон и набирал номер.       — Олег, а где лежат бинты? — срываясь на крик, нервозно спросил Сережа, пытаясь сориентироваться быстрее, однако вместо этого только сильнее терялся, неопределенно ходя из стороны в сторону и обыскивая шкафчики. В голове засело чувство, что нужных вещей здесь не было.

[Олег].

      На коленке у Серёжи и правда кровь — Волков только сейчас это замечает. Он переводит взгляд на свою рану и понимает, что та открылась. Потянулся рукой, пытаясь закрыть её ладонью. От нелепости ситуации становилось смешно. Голова продолжала кружиться, но уже чуть-чуть поменьше, и Олег тихо засмеялся. У него могла открыться рана на тяжёлом задании, от трудных физических упражнений, помогающих держать форму, от работы, но причина оказалась совсем другой. Рана Волкова открылась из-за секса с Серёжей. Комедия какая-то получается. С привкусом соли.       Разумовский лишь качает головой и уходит в ванную, а Волков думает, что неплохим вариантом было бы набрать Макара, чтобы оповестить его. Кажется, в таких случаях рану нужно было зашить обратно, но у Олега на то — никаких подручных средств.       — Неужели ты сам решил меня набрать? — фыркает Макар на том конце провода? — Обычно от тебя такой щедрости не дождёшься.       — Ну не ворчи, — хмыкает Олег. — У меня тут проблема небольшая.       — Что такое? — в голосе Сергеева слышится возникшее напряжение.       — Рана открылась.       Макар некоторое время не отвечает.       — Какого ж чёрта, Олеж? Чем ты там занимался? — с нескрываемой усмешкой в голосе спрашивает Сергеев, и Волков закатывает глаза, пытаясь придумать оправдание получше.       — Да нужно было стол переставить, — равнодушно отозвался Волков.       — Олег, а где лежат бинты? — раздаётся громкий крик Разумовского из ванны, и Олегу хочется хлопнуть себя по лбу. Ну почему именно сейчас и почему так громко?       — Ах, вот какой стол ты переставить решил, — уже в голос смеется Макар. — Олеж, ну я не понимаю. Не могли потерпеть немного, да? Хотя да… вы же не виделись столько. Ух, сколько всего нужно… так сказать… передвинуть! Олежа, усмири свою бестию, попроси его — я не знаю — кофточки посвободнее носить!       — Угомонись уже, — фыркает Волков.       — Ладно-ладно, — продолжает смеяться Сергеев. — Я пришлю к тебе Максимушку. Бестии передавай привет!       Олег сбросил звонок, хмурясь и держась голову. От нападок и шуток теперь не спрячешься. Он с укором косится на вышедшего из ванной Серёжу.       — Привет тебе, — вздыхает Олег, невольно улыбнувшись.

[Сережа].

      И все же Сережа отыскал несчастные бинты и вскоре вышел из ванной. Разумовский чувствовал, как все внутри переворачивается из-за случившегося. Действительно, неужели он не мог подождать ещё несколько дней, чтобы состояние Волкова нормализировалось, вместо же этого он просто поддался гребанным животным желаниям. Стоило ли оно того, чтобы сейчас Олег страдал от открывшейся раны? Явно, что не стоило, но ведь запретный плод всегда был сладок. Особенно, когда плод — твой парень, которого только и хочется сутками на пролёт.       — Привет? От кого? — с непонимаем переспрашивает Разумовский, немного округлив глаза. Странно, что кто-то из коллег Олега мог знать Сережу, тем более чтобы для передачи приветов. Рыжеволосый встречался только с Максимом, но он не думал, что этот добродушный парень узнал бы о нахождении Разумовского в квартире.       Парень опустился перед Олегом, осматривая кровоточащую рану. Ранее ему ещё не доводилось осуществлять первую помощь кому-то, да и сам он не попадал в такие ситуации. «Все бывает в первый раз», — пронеслась мысль в голове, и Сережа потянулся к пузырьку хлоргексидина. Действовал Разумовский скорее интуитивно и из логических соображений, пока все размышления были посвящены Волкову.       Миллиардер тяжело вздохнул — сколько неудобств он доставлял Олегу практически каждый день? И ведь Волков всегда нянчился с Сережей, помогал, подсказывал, направлял, был заботливым — делал все, чего требовала ситуация, лишь бы Разумовский не чувствовал себя неловко. И как отплачивал Разумовский? Открывшейся раной. Щеки горели от стыда и чувства вины, а руки тряслись от волнения.       Перебинтовав Олега, как сумел, программист посмотрел на мужчину пристальным серьёзным взглядом, немного оценивающим. Олег был хорош собой, даже слишком хорош. Даже в детском доме за ним бегали девочки. И Разумовский был уверен, что это продолжалось и по сей день — Волков был чертовски хорош собой, идеальный: красивый, вкусно готовит, талантливый, еще и состоятельный. Разумовский чувствовал себя иным, ощущал практически кожей, что не был достоин Олега.       — Олег… — медленно начал Сережа, привлекая внимание мужчины. — Скажи, за эти десять лет у тебя еще были отношения? То есть… У тебя их было много? — исправил сам себя Сережа. Глупо думать, что за эти десять лет Волков не находил себе девушек или парней, чтобы спустить пыл. Навряд ли Волков тоже просидел несколько лет в депрессии, пытаясь найти желание двигаться дальше.

[Олег].

      На душе стало практически сразу печально, а то чувство любви и нужности, что он дарил и получал несколько минут назад быстро отступило на второй план, лишь фоновой слабостью отдаваясь в теле. Такой слабой, но с приятным послевкусием, которое так хотелось смаковать еще долго. И ведь Разумовский будет вспоминать это сегодня вечером, завтра утром, все время, пока чувствует, как пощипывает стертая спина, виднеются синяки, красноватые засосы и болящая задница — хорошие напоминания о сегодняшнем дне.       Непонимание на лице Серёжи немного развеселило Олега. Ситуация на самом деле выходила достаточно забавная. Разумовский, наверное, знал Макара лишь как талантливого доброго и всегда очень вежливого флориста, который держал у себя несколько не особо крупных цветочных магазинов. Конечно, Серёжа даже не догадывался, что на самом деле настоящим боссом Олега являлся тот самый Сергеев. А Макар же, в свою очередь, почти сразу понял, что сердце Волкова тяготеет именно по Разумовскому.       — Да там, не важно, — отозвался Олег, решив, что рано ещё посвящать Серёжу в такие тайны. Может, этого вообще никогда не произойдёт. — Потом, может, познакомлю тебя.       Волков тихо зашипел, почувствовав хлоргексидин на своей коже. Это, конечно, совсем крошечная боль, бесполезная. Скоро приедет Максим со своими острыми иголками, необходимыми для того, чтобы зашивать раны. Но боли Олег никогда не боялся, тем более физической. Наоборот, было в ней что-то отрезвляющее, возвращающее к реальности. Чувствуешь боль — значит, живёшь. К тому же, он привык ещё в детстве к постоянно горящим ногам, огромным синякам на руках и крепким рукам на шее. Волков поморщился, пытаясь сконцентрироваться на Серёже, обматывающем торс Олега.       — Спасибо, — тихо выдохнул Волков, когда Серёжа закончил со своим занятием. Наверняка бинты ненадолго остановят кровь, а до приезда Максима точно ничего больше не успеет случиться.       Вопрос, громом грянувший на кухне, заставил Олега поёжиться. Он вообще не понимал, зачем Разумовский спрашивал про бывших. Вспоминать эти десять лет, промчавшиеся, словно в бреду, не особо хотелось. И признаваться в том, что Олег не смог найти никого, кто вызвал у него хотя бы приблизительно такие же сумасшедшие чувства, как Серёжа, — тоже. Разумовский же словно вмиг помрачнел, словно ответ на этот вопрос для него действительно мог что-то значить.       — Сколько было? Я не знаю, — пожал плечами Волков. — Партнеры на одну ночь — не более. Я не вспомню, наверное, даже пары имён. — Сердце вновь кольнула неприятная ревность. У Олега за десять лет — никого, а Серёжа позволил себе думать, что влюбился в какого-то майора с самодовольным лицом. — Мне не до того было, — чуть понизив голос, произнёс Олег.

[Сережа].

      Вопросов у Сережи от объяснений Олега не стало меньше. С кем познакомит, зачем? Однако Разумовский не стал задавать лишних, уточняющих вопросов. Нельзя было предугадать будущее, может быть это была обычная фраза, брошенная невзначай.       Вот только следующие слова оказались гораздо важнее. «Я не знаю. Партнеры на одну ночь — не более», — отчетливо засело в голове, вынуждая программиста медленно отшатнуться от Волкова, смотря каким-то уж слишком шокированным взглядом. Настолько много? Сережа поджал нижнюю губу, до боли закусывая ее. Возможно парень и подозревал, что у Олега были другие мужчины и женщины, но не мог и представить, каким Волков мог оказаться безразличным к этому. На душе стало как-то дико и одновременно с этим противное чувство разливалось по телу, заставляя Разумовского безвольно опустись руки.       — Партнеры на одну ночь?.. — задумчиво произнес Сережа, опустив взгляд на свои чуть подрагивающие руки и сжимая медленно ладони в кулаки, стараясь отрезвить себя чувством врезающихся в кожу ногтей — бесполезно.       Разумовский ощущает, как внутри все болезненно сжимается, не позволяет сделать нормального вдоха, а в горле словно застревает раздирающий комок. Изнутри все разрывается и становится невыносимо больно и обидно. Сережа жил другой жизнью, другими взглядами, предавал много значение тому, что было бессмысленно для многих, а теперь весь этот мир, построенный в рыжей голове, точно рушится.       — Для тебя… Это ничего не значило? — переспрашивает Разумовский. Голос — ровный, тихий — парень практически шепчет, будто чувствует, что если будет говорить громче, то Олег услышит, как волнуется Сережа. В очередной раз боится услышать ответ. — Секс ничего не значит?       Неужели секс ничего не значил для Волкова? Разве можно ласкать кого-то, гладить, доставлять удовольствие кому-то, к кому у тебя нет никаких чувств и вы знакомы всего лишь несколько часов? Видимо, можно было. Сережа вздохнул и поднял искренний, непонимающий взгляд. На Олега словно смотрел ребенок, заточенный в теле взрослого человека. Такой наивный и верящий в любовь, верящий, что можно заниматься сексом только большой любви. Навязчивая мысль закрадывается в голову: «А если и их секс ничего не значил? Просто затянулся больше, чем на одну ночь — не более, а после имя Разумовского тоже не вспомнят».

[Олег].

      Серёжа стремительно меняется в лице, и Олег с непонимаем смотрит на него, пытаясь понять, в чём причина его странной реакции. Разозлился на то, что у Волкова было много сексуальных партнеров? Его это обидело? Но глупо ведь: оба взрослые люди. У людей есть потребности в ласке, в тепле человеческом банально. Олег ведь даже и не думал никогда, что снова с Серёжей судьба столкнет. Иногда от войны, разлагающей разум, хотелось отвлечься на что-то мирское, обычное, человеческое.       Несмотря ни на что, в голове и в сердце всё равно всегда сидел один только Серёжа. О нём были сны — обычно всегда кошмарные, в которых Олег сгорал заживо в костре его огненно-рыжих волос, о нём переживания, волнения и боль в сердце. Волков всегда, с самого подросткового возраста — момент, правда, точно не мог определить — любил только Серёжу и позволял себе думать только о Разумовском.       Олег хмурится, всё ещё не совсем понимая, с чем связаны волнения Серёжи. Секс, конечно, не может ничего не значить, когда постель поделена с любимом человеком, чьи прикосновения, ласки вызывают не только мурашки по телу, но и дрожь в сердце. Те люди были лишь попыткой забыться, но чувств Волков никогда ни к кому более не испытывал. Сожалел, правда, иногда об этом, ведь влюбиться в другого иногда казалось куда более простым, чем вернуться к Серёжи, в глазах которого — холод, а в сердце — другой мужчина. Но судьба явно веселилась, наблюдая за тем, как все долбанные десять лет Олег продолжает страдать по одному единственному парню, находясь от него за тридевять земель.       — Значит, если он с дорогим сердцу человеком, — пожал плечами Олег. — Но даже если так, то секс не самое главное. С дорогим сердцу человеком куда важнее родство душ, эмоциональная близость и всё такое, — он отводит глаза от Серёжи.       Говорить эти слова, глядя в глаза тому самому дорогому сердцу человеку, было невыносимо сложно. А была ли эта самая эмоциональная близость между ними раньше, в подростковом возрасте? Тогда Олег, если честно, не до конца был уверен даже, что нравился Серёже в романтическом плане. Между ними была страсть, близость тел, но души — навряд ли. Они никогда не признавались друг другу в любви, но были вместе.       — С другими секс — лишь попытка забыться, лишь слепое желание почувствовать какое-то тепло что ли, — тяжело вздыхает Олег, пытаясь правильно подобрать слова. — По крайне мере, для меня так. Для тебя иначе?       Он всё ещё не особо понимает, зачем Серёжа начал этот разговор, но если ему хочется обсудить это — ладно, пускай. В конце концов, ничего такого.       Внезапно в дверь раздался звонок, и Олег тяжело вздохнул.

[Сережа].

      Олег говорит спокойно, неторопливо, а Сережа переваривает каждое произнесенное слово, цепляясь за него как утопающий за спасательный круг. На кухне вмиг повисла гнетущая, давящая своим молчанием атмосфера. «Для тебя иначе?» — вопрос засел в голове, пока Разумовский тщательно обдумывает ответ на него. Родство душ, эмоциональная близость — это, конечно, важно (Олег в этом прав), однако программист не до конца понимал была ли между ним и Волковым эта связь.       Парень медленно отводит взгляд, смотря в окно и видя серое небо, заволоченное тяжелыми облаками. Глаза до боли вглядываются в это самое небо, не моргая, Сережа чувствует, что глаза начинают неприятно пощипывать, но он продолжает разглядывать то, чего нет. Пытается найти ответ, подсказку, хоть какой-то солнечный луч, сумевший бы направить. Однако небо все такое же серое и безучастное.       Разумовский тяжело вздыхает. Да, для него все было иначе. Всегда. Сережа всегда дарил всего себя Олега, думал, что выражает так свою любовь и чувства. Так было легче и проще, не нужно было подбирать слов, бояться быть непонятым, переживать и волноваться. Сережа думал, что Олег это чувствует, чувствует, что нужен Сереже. Вместо множества одинаковых «я люблю тебя», каждый раз Разумовский предпочитал ласкать Волкова и доставлять ему удовольствие. Но видимо Олег не понял его и его чувства.       Сейчас Сережа осознал, что, возможно, он никогда и не был близок эмоционально с Волком. Да и как понять, что ты близок с кем-то эмоционально, когда у тебя проблемы с выражением чувств и признанием их даже самому себе? Разумовский не понимал, просто не мог вспомнить ни один момент. В груди становилось болезненно пусто от мысли, что он мог не знать Олега. Да он и не знал его, скорее всего. Мог ли Разумовский сказать с уверенностью, что на душе у Волкова? Нет. Не мог. Олег не любил делиться тем, что его тревожит, не терпел жалость, даже сейчас с сделал вид, что все хорошо, хотя рана твердила обратное. Душа Волка все еще казалось закрытой от Разумовского, и теперь Сереже стало невыносимо. Секс для Олега — приятный бонус к отношениям, дополнительная возможность почувствовать родное тепло и единство; для Сережи — единственный способ выразить свою любовь и чувства — иначе он не умеет и не знает как. Волков был прав — это не главное, но отчего-то Разумовский всегда думал по-другому.       — Нет. Все так же. Ты прав… — медленно выдыхает Сережа, наконец прерывая затянувшееся молчание.       Он понимает, что Олегу совершенно необязательно знать, что Разумовский думает иначе. Просто парень не хочет создавать диссонанс в голове телохранителя, не хочет, чтобы тот надумал что-то лишнее. В сердце болезненно отдалось воспоминание, как Олег что-то придумал себе про измену, и вот они расстались. Но разве Сережа мог изменить Волкову, когда возбуждение просыпается только рядом с ним?       Звонок, раздавшийся в дверь, звучит точно сигнал спасения для программиста, очередной повод сбежать и подумать над своим поведением. Разумовский спешно поднимается с колен, подбирая с пола свою рубашку и штаны. И вновь отголосок из юности: нужно скорее собраться и уйти, пока никто не застал их в таком виде.       — Прости, мне надо все обдумать, — тихо шепчет Сережа и скрывается за дверью кабинета, закрываясь. Парень слышит, как открывается дверь, слышит знакомый голос и понимает, что не хочет, чтобы его снова кто-то здесь видел. Разумовский быстро одевается, трясущимися руками застегивая пуговицы, а после выходит в коридор, направляясь к выходу. Уже обувшись, миллиардер переводит взгляд на Олега. — Я позвоню, — все также задумчиво говорит Сережа, закусывая губу, когда ванная комната открывается, и он пересекается взглядом с Максимом — не успел сбежать. Разумовский кивает в знак приветствия и, не сказав ни слова, покидает квартиру Олега, не зная, сможет ли он найти в себе силы однажды позвонить и рассказать, что же для него все это значит.