circulus vitiosus.

[Игорь].

      Игорь сжал ладони в кулаки, так, что костяшки пальцев побелели. Слов почти не осталось, мыслей тоже. Как там говорят? В жизни людей бывают и чёрные, и белые полосы, верно? Кажется, единственная белая полоса в судьбе Игоря оборвалась ещё несколько месяцев назад. Мир — сплошная чёрная полоса, бесконечная, длинная. На работе — полный завал. Они с Димой изо всех сил пытались подловить Морозова, найти полноценные доказательства, ведь без них, конечно, засадить такого влиятельного человека — невозможно почему. Но тут стал словно неуязвимым. Игорь так ненавидел себя за то, что не успел разглядеть стрелявшего в диктофон телохранителя. Он бы убил его, наверное, если бы представилась возможность.       Жизнь превратилась в сплошное ожидание улик. Больше ничего не радовало и не могло залезть в мысли, как попытки раскрыть преступление. За наркодилером охотились все, тщательно проверяя каждую крупинку информации, известную о нём. Но всё без толку.       Игорь стал мрачным, закрытым. Приходил на работу не свет не заря, сидел до ночи — всё читал что-то, изучал, почти перестал есть. Домой возвращаться не хотелось, ведь там — пустая постель и тяжёлый взгляд карих глаз. Он больше не мог ощущать холод и безразличие, что веяли от Серёжи. Гром был почти без сомнений уверен в том, что от чувств Разумовского не осталось и следа. Было больно, но Игорь просто старался закрывать глаза на частые посещения офиса Серёжей, на его странное поведение, на равнодушие.       План Димы не работал от слова совсем. Серёжа, так яро среагировавший на то, что Игорь провёл ночь у друга, теперь просто пропускал мимо ушей любую фразу, брошенную Громом. Отвечал односложно и смотрел ещё так, словно хотел сказать: «Отстань от меня уже. Мне не до тебя». Игорь ненавидел богатую квартиру с дорогой мебелью, в которой ночевал. Он только сейчас осознал, как сильно соскучился по обваливающейся штукатурке, по старому дырявому дивану, по отсутствующей в ванную двери, по тюбику сливок в холодильнике — единственное, чем можно было перекусить дома.       Дом. Мог ли Гром вообще когда-либо считать эту квартиру, купленную Разумовским, в центре Питера своим домом?       «Что с вами стало?» — как-то удивленно и даже обреченно спросил Дима, выслушивая с трудом вытащенный из Игоря рассказ о состоянии его отношений. Игорь не верил, никогда не верил в то, что любящие люди могут просто взять и разлюбить. Отец хоть и развёлся с матерью, но продолжал её любить до посинения. А мать была слабой женщиной и без тепла и ласки мужа скоро зачахла. Быть может, Серёжа вообще его не любил никогда? Искал в Игоре замену этого… как его там… Олега.       Игорь швырнул очередную кожаную куртку в свой старый чемодан, впихнутый когда-то в шкаф после переезда Грома к Серёже. Тогда у него вещей было так мало, что всё влезло. Сейчас их, правда, больше стало, но Грому плевать было. Возьмет всё необходимое, всё, что когда-то сам купил. Подарки Разумовского ему не нужны больше. Пусть сам распоряжается: может, выкинет, может, сожжёт, может, пожертвует кому-нибудь. Благодетель, чёрт возьми.       Где-то в коробочке с мелочами, в которых обычно хранились какие-то украшения, Игорь оставлял запонки, что достались от отца. На самом деле, это всё, что Грому действительно было важно. Одежду ведь можно купить потом.       Игорь достал коробочку, перебирая в руках кольца, пуговицы, большинство из которых Серёжа на память хранил с детского дома. Он помнил, как Разумовский разозлился, когда Гром пожал плечами, не понимая, зачем парень хранит эту ерунду, и предложил выкинуть. Сказал тогда: «Пускай тебе это всё мелочами кажется, но для меня — это память. Если хочешь, можешь что-нибудь своё, памятное, тоже судя складывать». У Игоря из памятного были только запонки, у Серёжи — целая коллекция.       Он водил пальцем по коробке, пытаясь найти запонки, но как-то никак не мог столкнуться с ними взглядом. Зато внезапно вытащил оттуда маленькое дешёвое колечко с чуть потёртым рисунком. Детское, маленькое совсем. Розового цвета с маленькой кошечкой вместо драгоценного камня. Игорь прикрыл глаза.       Парки аттракционов Игорь посещал не часто. Может быть, был когда-то с родителями в прошлом, но во взрослом возрасте — ни разу. Однако здесь атмосфера казалась куда более приятной и тёплой, чем в дорогом ресторане. Да и на последний, если честно, у Грома никогда бы не хватило денег. Что касалось денег, то Игорь старался держаться уверено, не подавая вида о том, что на деле их не было. Он думал, что, наверное. Серёжу к себе в гости в жизни не позовёт — полицейский не может жить в квартире, в которой в ванную напрочь отсутствовала дверь. Носил самую хорошую свою одежду, копил деньги, выбирая дойти до дома пешком и пропустить несколько приёмов пищи. Серёжу впечатлить, обрадовать хотелось до ужаса, а для этого нужны деньги. Разумовский он ведь такой ранимый, всегда грустный, растерянный, но стоит пихнуть ему неуклюже букет цветов — улыбка во всё лицо. Иногда, правда, Гром находил исхитрения, типа нарвать цветов на клумбах возле многоэтажек. Порядочные граждане, конечно, так не поступают, но любовь творила с Игорем нечто невозможное.       Он крепче сжал руку Серёжи, широко улыбнувшись, когда увидел проступивший на щеках румянец. У Разумовского в руках — сладкая вата, а Гром тихо смеется, когда та прилипает к пальцам и лицу Серёжи. Разумовский сладкое любил, а Игорю хотелось выставить себя в лучшем свете. Кругом — разноцветные шары, радостные крики детей, сверкающие фонарики, гирлянды. Их огоньки освещают мир, погружающийся в спокойные сумерки. Где-то вдалеке стрекочут сверчки, и по душе Игоря разливается липкое тепло.       — Ну, придумал, куда хочешь? — посмеиваясь, спрашивает Игорь.       Серёжа лишь краснеет, бурчит себе под нос что-то типа: «Не знаю», и опускает взгляд вниз. Но Гром на секунду заглядывает в его янтарные глаза и видит, что в них ни намека на грусть. Для Игоря, на самом деле, это лучшая награда.       — Парень, не хочешь пострелять в шарики? Приз можно выиграть. Один — это большой плюшевый медведь, другой — секретный. Порадуй свою красавицу! — кричит пожилая женщина возле киоска в огромных стеклянных очках.       Игорь смеется и треплет Серёжу по волосам. Разумовский хмурится и снова краснеет, но что поделать, если он с длинными рыжими волосами в яркой ляпистой рубашке, так ещё и маленького роста, и правда сходит на девчонку издалека.       — Да ладно тебе, не хмурься, — усмехается Игорь. — Зато старушка тебя красивым посчитала.       — Плохо видит потому что, — вздыхает Серёжа, отводя взгляд.       — Ну не правда. Это уж она хорошо разглядела, — улыбается Гром, мягко погладив Разумовского по щеке, вызывая у того смущённую улыбку. — Погоди, щас тебе приз выиграю! — самоуверенно кричит Игорь, после чего направляется к киоску.       Всё выглядит достаточно просто. К стене прилеплены воздушные шарики, надутые не полностью. На специальном столике стоит игрушечное ружье с резиновыми пульками. Пожилая женщина подходит к Игорю, протягивая руку, и тот отсчитывает мелочью нужную сумму, ругаясь про себя, что осталось не так уж и много.       — Всё просто, милок. Нужно стрелять в шарики. В одном из них — бумажка. Выпадет — получишь мишку, — ровным голосом диктует женщина.       Игорь находит взглядом огромного плюшевого медведя, сидящего возле киоска. Красивый, мягкий. Грому было бы приятно, если бы Серёжа засыпал по ночам в обнимку с игрушкой, думая при этом об Игоре. Тем более что в магазинах такие стоят очень и очень дорого.       — В другом — маленький суперприз, — продолжает старушка. — У тебя всего три попытки. Удачи!       Гром хмурится. Шаров на стене висит очень много, и попасть в нужный с трёх попыток на самом деле очень сложно. Но Игорю хочется, так хочется обрадовать Серёжу, оставить ему что-то памятное. Не просто купить — а именно выиграть, ведь с этой вещью наверняка останутся тёплые воспоминания. Он огладывается, ловит взглядом Серёжу, который тут же подбегает и легонько клюёт в щёчку.       — Ты справишься, — шепчет Серёжа, и Гром чувствует, что выиграть безделушку — это дело всей его жизни.       Он стреляет, но из шарика ничего не выпадает. Тихо материться, пытается рассчитать, в каком из последующих шариков может быть приз. Снова стреляет — снова ничего. Морщится, сжимает губы. Серёжа стоит за спиной и с надежной и очарованием смотрит на Игоря, от взгляда этого — мурашки по коже. Он снова стреляет — и из лопнувшего шарика что-то выпрыгивает. Старушка подходит к сверточку и протягивает его Игорю.       — Кажется, это теперь твое, — улыбается женщина.       Гром разворачивает обёртку и находит в ней маленькое детское колечко розового цвета с прилепленной к нему нарисованной кошкой, белой такой — её часто рисуют на детской одежде. На секунду Игорь хмурится, чувствует разочарование, ведь ожидал совсем иного, но вмиг в голову приходит сумасшедшая идея. Он подбегает к Серёже, пряча в кулаке кольцо, и встает на колено, замечая на себе встревоженный взгляд Разумовского, после чего протягивает приз.       — Выходи за меня, Серёж, — смеется Игорь, и Серёжа подхватывает веселье. Смех у него теплый, мягкий, сладкий — на мёд похоже.       — Выйду-выйду, только с колен поднимись, дурачок, — улыбается Разумовский, принимая подарок и осторожно цепляя его себе на безымянный палец.       Игорь сжимает колечко и тепло-тепло улыбается. Если оно лежало в коробке с дорогими сердцу Серёжи мелочами, значит, не всё у них потеряно. Может, Серёжа всё ещё его любит?

***

[Сережа].

　　С того момента, как Сережа стремительно сбежал из квартиры Волкова, прошло около недели. Однако все это время было незаметно для Разумовского. Для него — в принципе — стало многое безразличным: и дом, и еда, и сон, и Игорь. Кажется, Сережа похудел за неделю на пару килограмм, из-за чего и без того острые скулы на худом лице стали виднеться еще более отчетливо. Даже когда внутри пробуждалось сильное желание поесть, сил у Разумовского не хватало, чтобы подняться с кровати — куда уж там идти на кухню через всю квартиру. Сон стал тревожным, под глазами можно было увидеть мешки и пугающе огромные синяки. Засыпая и позволяя себе отдохнуть, даже во сне программист сталкивался с неприятными посылами подсознания. 　　Парню снилось, что он вновь находиться в квартире Олега. Сережа стоит в коридоре, хочет дойти до Волкова, объясниться, однако как только он начинает свой путь, то на самом входе на кухню непонятная сила отбрасывает его назад, и теперь коридор становится еще длиннее. Разумовский не собирается сдаваться: он упорно идет к своему любимому, невзирая на тяжесть в ногах, на сопротивление воздуха и угнетающие реплики разума «ты не сможешь, ты не достоин, без тебя ему легче». И каждый раз программиста отталкивает назад. Ему хочется кричать, плакать, хочется разбить свою голову об стену, лишь бы не слышать этот голос, лишь бы перестать видеть один и тот же сон каждую ночь. 　　Разумовский часто просыпался от собственного крика или от того, что задевает Игоря во сне. Тогда миллиардер плелся на кухню, доставал успокоительное и по обыкновению запивал его газировкой. Успокоительное, у которого в побочных эффектах, сонливость. В какой-то мере это бессмысленно: ты пьешь таблетки, чтобы снять тревожность от плохого сна, а потом тебя срубает непосильное желание спать, где ты видишь ту же самую картину — просыпаешься. И все по кругу. Порочный круг, который Разумовский просто не мог разорвать, поскольку не находил в себе сил бросить. 　　Мысли об Олеге засели настолько прочно, что Игорь просто стал фоном, словно круглосуточно работающий телевизор с новостями. Вроде бы что-то играет на фоне, вроде бы говорят какую-то важную информацию, но ты пропускаешь ее мимо ушей, потому что единственная причина, по которой этот телик все еще работает, — боязнь одиночества. Непомерная паника, сковывающая твое тело и не позволяющая шелохнуться, накатывающая сразу же после того, как ты остаешься наедине с самим собой. Часто Сережа смотрел на Грома невидящим взглядом, смотрел будто сквозь него, и во взгляде этом читалась усталость и полное безразличие. 　　Он здорово проводит время с Димой? Расследование не двигается с места? Он снова задержится у Дубина? О… Дима такое рассказал? Дима, Дима, Дима, Дима… На устах Игоря часто было это имя, а Разумовский мысленно уже успел его возненавидеть, потому что почти все разговоры майора сводились к Дубину. Парень уже мысленно был рад, что ему, возможно, нашли замену. Значит он просто вернется в тот же период, что и после расставания с Олегом, просто потому что в этот раз сам потерял связь, а Гром бросит его из-за своей любимого Димы. 　　Иной раз Сережа до крови прокусывал губу изнутри, только чтобы сдержаться и не сказать Игорю: «Пожалуйста, не трогай меня. Отстань и забудь о моем существование». Единственное, почему Сережа сдерживался, — тогда майор включит свой режим спасателя и начнет допытываться, почему у Разумовского нет настроения. 　　Неделя. Прошла чертова неделя. Сережа испарился из жизни Олега, будто и не появлялся в ней спустя столько лет. Первое время парень получал сообщения и звонки от Волкова, однако продолжал молчать и не отвечать на пропущенные. Перестал заходить в сеть, выходить на улицу, перестал как-либо поддерживать связь с внешним миром с того самого дня. А со временем и эти звонки прекратились. Возможно, Волков смирился с уходом Разумовского. Сереже ведь нужно было, чтобы его оставили в покое, дали осмыслить все услышанное. 　　Программист поежился от порыва ветра: к вечеру всегда становилось прохладнее, а хлопковая футболка не давала согреться. Мысленно Сережа уже успел поругать себя за то, что не взял толстовку — не думал, что просидит на лавочке в парке так много. Но, видимо, штанами уже успел прирасти к деревянной скамейке. Кто же знал, что витиеватый поток мыслей будет одолевать его так безжалостно? Зря остался наедине с собой без фонящего «телевизора». 　　Разум вновь усердно подкидывал события из прошлого, вынуждая Сережу становиться мрачнее тучи. Зря он не признался Олегу во всем, зря сказал, что все в порядке и зря сказал, что перезвонит. Даже если бы хотел, Разумовский боялся набрать известный номер, боялся столкнуться с отказом или просто не дозвониться. Может быть Волков уже давно заблокировал его номер, решив окончательно покончить с прошлым. 　　«Важнее родство душ, эмоциональная связь, » — звучал обрывок фразы Олега. Эмоциональная связь? Сережа винил себя, что не мог признаться Волкову в своих чувствах еще в подростковом периоде. Да что уж там, вспоминать, как все было на самом деле, стыдно. Стыдно, что Олег узнал о чувствах Сережи не лично от него. Они ведь даже не говорили на эту тему. Просто в один момент стали неумолимо сближаться, проводя все больше и больше времени вместе. Робкие поцелуй, ответ на него, и вот оба понимают все без слов. Были ли это вообще отношения, или пубертатный период неслабо ударил по мозгам. Разумовский знал, что для него это были самые настоящие отношения, самые чистые, а Олег тот единственный, с которым он мечтал поехать в Венецию. Да, возможно, большинство желаний были наивны — тогда Волков и Разумовский были детьми. 　　Сережа прикрыл глаза, запрокидывая голову и протяжно вздыхая. Он доверял Олегу, доверял как никому другому, но не знал, что может сделать для человека, способного постоять и за себя, и за других, который не позволял себе показывать слабость. Все что мог Разумовский — пытаться показать свои чувства, показать, что он рядом и всегда готов помочь Волкову. Вот только похоже физическая близость не интересовала его так сильно, как Сережу. На душе было паршиво: прошло столько лет, а Разумовский никак не изменился по части отношений. Он все еще был эмоциональным калекой, не способным открыто говорить о своем мироощущении. Вечно приходилось молчать, держать в себе, переживать и закрываться от внешних раздражителей. 　　В груди до боли сжималось сердце. Ощущение, словно к шее Разумовского примотали тяжелый камень и сбросили в Неву. И вот Сережа тонет, даже не предпринимая никаких попыток, чтобы всплыть — бесполезно. Этот камень не отпустит, а ножа перерезать веревку нет. Конечно, это было лишь сравнение, однако миллиардер задыхался наяву. Не из-за воды, наполняющей легкие, а из-за рвущихся наружу слез. Он жалок. Он получил шанс, который не всем выпадает, а в итоге струсил и может потерять эту возможность из-за своего бездействия. 　　Олег — прекрасной души человек, заслуживающий только лучшего. Каждый день его жизни мог стать последним из-за такой опасной работы. И, зная все это, Сережа продолжает сидеть в парке, позволяя себе падать духом. Осознание, что он не хочет так прожить остаток своих дней, накрывает Разумовского новым порывом. Да, Волков действительно лучшее, что случилось в его жизни, и исходя из этого Олег уже хотя бы должен знать, что Разумовский чувствовал все эти года, что наконец-то Сереженька готов объясниться. 　　Программист вскакивает с лавки, на ходу доставая телефон и заказывая такси на адрес Волкова. «Я перезвоню, » — всплыла в голове собственная фраза. Сил набрать выученный наизусть номер не хватает, потому что страх не услышать родной голос сильнее. С неба начинает постепенно капать дождь, однако Сережа игнорирует холодные капли, садясь в машину и нервно поглядывая на часы. Еще не слишком поздно, и Олег возможно не спит, если дома. Хотя даже если он не откроет дверь теперь уже Разумовский готов подождать его снисхождения, ночуя на лестничной клетке. Все равно нет никакого желания возвращаться в квартиру, сталкиваться с холодом голубых глаз Игоря и выслушивать его скучные истории о том, как расследование не продвигается с места.       До дома Олега машина доехала быстро, и Сережа лишь слабо улыбнулся. Вот он стоит уже перед знакомой дверью, уже готов признаться Волкову, но пока что только готовиться морально услышать «проваливай». Разумовский поправляет мокрые волосы, холодными сосульками обрамляющие лицо. Трясущаяся рука неуверенно тянется к звонку, и Сережа с усилием жмет на кнопку, слушая звонок. «Позвонил же», — проносится довольная мысль в рыжей голове, и Разумовский тихо усмехается от представления того, как он сейчас выглядит смешно, должно быть. Чуть промокший, исхудавший с синяками под глазами, весь дрожащий то ли от холода, то ли от стресса — настоящий котенок, которого дети только-только вытащили из-под машины и принесли домой, и теперь они ждали разрешения мамы, чтобы оставить котенка у себя. Сережа тоже ждал разрешения Волкова остаться у него — вернее говоря — с ним. Уже навсегда.

[Олег].

      Расставания, конечно, в каждой паре проходят совершенно по-разному. Но почти каждое является болезненным хотя бы для одного их бывших партнёров. Слабые и робкие бросают своих половинок через телефонные звонки, ещё хуже — когда глупым равнодушным сообщением без каких-либо объяснений. Человек заслуживает хотя бы знать причину конца отношений, особенно если до этого — сплошная тишь да гладь. Не все, конечно, могут сказать правду, но именно в правде — смысл. Хотя иногда она запредельно ранит. Например, когда узнает о конце отношений, застав любимого человека в кровати с другим. После этого уже и объяснения не нужны — туши свет. Некогда родной образ вмиг чернеет в любящих глазах, становится мерзким, гадким. Можно попытаться сохранить отношения, особенно если вы — состоявшаяся семья, пережившая вместе не один год. Но разве не бессмысленно? Отношения, в которые вторглась измена, обречены. Пожалуй, уж лучше найти в себе силы признаться, что в сердце запал другой человек. Сокрытие предательства ранит, а внезапно вылезшая наружу правда будет до конца дней заставлять преданного пытаться искать причину. Обычно в себе.       Самые смелые сообщают о расставании лично, предварительно всё обсуждают, расставляют по полочкам, обговаривают. Не желают друг другу зла — иногда и вовсе остаются друзьями, готовыми оказать поддержку в трудной ситуации. Такие люди по-настоящему храбры и честны перед собой и остальными. А в парах таки царила гармония. Просто, видимо, пути разошлись. Так бывает.       Иногда расставания бывают тяжёлыми, болезненными. Партнер может обозлиться на некогда любимого человека, из души его вылезет вся гадость — начнёт распускать слухи, угрожать, умолять вернуться и снова угрожать. Иногда своей смертью. Иногда слитием личной информации. Такие люди гадкие, в их сердцах — ни капли настоящей искренней любви.       А иногда отношения словно бы обрываются, застревают в воздухе непроизнесенным звуком. Кажется, ещё вчера ты был любим и нужен, а сегодня твой партнёр просто растаял, растворился. В этом есть какой-то особенный садизм. Что случилось с любимым? Он умер? Заболел? Случилось что-то серьёзное? Изначально, разумеется, в голову лезут именно такие мысли. Ровно до тех пор, пока не натыкаешься в интернете на счастливое фото дорого человека в обнимку с кем-то другим, холодным, чужим и незнакомым.       Олега словно бы подвергли именно такому испытанию. Он ждал, когда Серёжа перезвонит целый день, потом — принялся звонить сам, но в ответ — тишина. Словно бы в жизни Волкова никакого Разумовского и вовсе не существовало. Словно он — плод его больного одинокого воображения. Олег ждал, мучился, но ничего не менялось. От Серёжи не было ни весточки.       Сначала тело парализовала безумная злость. Хотелось прямо-таки приехать по знакомому адресу и всё высказать. Высказать не только самому Серёже — Игорю тоже. За то, что слепой такой, за то, что позволял себе обижать Разумовского. За то, что отнял у Олега самое дорогое.       За злостью пришли переживания. Может, случилось что? Может, помощь нужна? Он проверял дешёвые статейки, ища упоминания Серёжи. Проверял, когда последний раз Разумовский был в сети. Думал: может, сказал что не так в их последнюю встречу? Вспоминал последний разговор. Он странный был, обрывками, но Серёжу как будто бы смутил, напугал. Не понравилось, что у Олега другие были? Так у самого — целый парень. Не понравилось, что для Волкова секс ничего не значит по сути? Олег испугался, что Серёжа подумал, что и их секс для Олега — пустяк. Но ведь между ними не только секс был: забота, просмотр фильмов, звонки, смс-ки. К тому же с остальными — на одну ночь. А с Серёжей Олег жизнь был готов разделить.       А потом пришла обида. Дикая, жгучая обида. И вслед за ней — осознание. Олега бросили. Опять.       Снова он никому не нужен. Даже причину не постарались объяснить. Случилось бы что с Разумовским — уже в каждой газете было бы обозначено. Да и сам не безрукий. А если не понравилось что-то из разговора, то язык на что? Взрослые же люди. В какой-то момент Олег просто устал искать Серёже оправдания и сдался. Разумовский бросил Волкова. И всё тут. Видимо, из двух зол выбрал меньшее: спокойную жизнь с любимым, чёрт возьми, майором.       Смириться с этим было нелегко, особенно учитывая малое количество времени, прошедшего после их последней встречи. На работу Макар пускать не хотел: ранение же. Но в какой-то момент Олегу стало настолько плевать на собственную жизнь, на здоровье и на то, что может банально сдохнуть в какой-нибудь глупой перестрелке в тёмной подворотне, что Волков поплёлся жертвовать собой во благо. Игнорировал боль, кровь, выслушивал ругань снова латающего его Максима, пропускал мимо ушей крики Макара и упорно игнорировал его испуганные глаза, смотрящие всегда прямо на Олега.       — Я каждый день жил, боясь потерять своего сына. Так было раньше. Теперь я боюсь потерять ещё и тебя, — как-то тихим-тихим голосом обозначил Сергеев, и Волков почувствовал, как прямо сейчас готов умереть со стыда.       Он снова злился на Серёжу. Почему, ну почему так сильно запал в сердце? Почему не выходил из разума? Почему сжимал всё изнутри одним своим медовым взглядом? Отчего больно так думать, что прямо сейчас он с другим мужчиной? Хотелось вырвать его из памяти, забыть, как неприятный сон, но ничего не работало. Разумовский всегда сидел где-то на подкорке. Как и раньше, только теперь рана, снова разодранная, опять начинала кровоточить. Зачем было тогда ворошить прошлое, если для тебя оно ничего не значит?       Серёжа, которого Олег помнил, не был садистом. Но Серёжа, которого он видел сейчас в новостном журнале, мог быть совершенно другим человеком.       Волков на едва стоящих ногах дополз до квартиры. Усталость истязала тело, но это была приятная усталость — по крайней мере, заснёт ночью быстро, без лишних мыслей. Он зашёл на кухню и поставил чайник, а пока кипит — сходил в душ, пытаясь смыть тяжёлый рабочий день. Кипяток приятно обжигал горло, позволяя вернуть трезвость ума, но Волков всё ещё не мог ужинать на кухне — всегда уходил в гостиную. Он несколько раз убирал всю квартиру с каким-то необъяснимым остервенением, но омерзительный запах кокоса словно прилип к мебели. Впрочем, как и к душе Олега.       В дверь раздаётся звонок, и Волков невольно косится на часы, не понимая, кого привело. Макара и Максима видел совсем недавно на работе. А больше ни с кем Олег дружбы-то и не водил. Может, какая-нибудь очередная соседка, жалующаяся на то, что сигаретный дым по утрам от порывов ветра всегда летит в её сторону? Олег тяжело вздохнул, понимая, что на ссору у него не особо много сил. Поднялся, вышел в прихожую и открыл дверь.       Сердце пропустило несколько ударов.       Он поморщился, закрыл глаза, открыл, снова закрыл, открыл. Ничего не изменилось. На лестничной площадке стоял Разумовский. Промокший, исхудавший, уставший и неизвестно от чего дрожащий. Первый порыв, возникший в груди, велел закрыть дверь прямо перед его носом. Серёжа истязал душу Волкова целую неделю, а сейчас просто взял и заявился на порог квартиры.       Но уставший взгляд зацепил холодные капли, стекающие с рыжих волос, и Олег сдался. Потом прогонит — сначала согреет и высушит.       — Заходи, — холодно отозвался Олег.       Волков вытащил из шкафа полотенце, чтобы Серёжа мог высушить волосы, протянул ему свою футболку и домашние штаны, плед, налил в кружку только недавно согревшийся чай, положил туда несколько ложек меда — не дай бог создание это заболеет. Стыдно было и обидно, что Олег так просто мог поддаться чувству бесполезной заботы и своим глупым бесконечным переживаниям. Но всё же, Олег для Разумовского плохого никогда не желал.

[Сережа].

      Время, которое простоял Сережа в подъезде, тянулось невыносимо медленно, Разумовский даже успел подумать, что Олег просто не откроет дверь и даже не посмотрит на него. Возможно, так и было бы, если бы Волков проверял глазок. Кажется, для этого он и был создан: не впускать не званных гостей. По крайней мере по сморщившемуся лицу и по закрывшимся глазам Сережа понял, что его, как минимум, не ждали и не очень рады видеть. Возможно, программист выглядел действительно плохо, раз сердце Олега сжалось, и он впустил Разумовского. Миллиардер лишь благодарно кивнул головой, проходя в теплую квартиру. Мокрая одежда неприятно холодила кожу и вынуждала кожу покрываться мурашками. 　　Сережа проследил взглядом за Волковым, достающим из шкафа одежду. В душе стало тепло и в то же время нестерпимо тошно. Даже сейчас после недели молчания, Олег проявлял заботу или же жалость. Разумовский косо глянул в зеркало — выглядел он и впрямь нехорошо, будто всю неделю жил на улице и воевал за последнюю сосиску в тесте. И тем не менее парень был благодарен за оказанную помощь. 　　Программист, сидя на кухне в одежде Олега с подсушенными волосами. Сережа чувствовал аромат, исходящий от вещей Волкова, тепло словно разливалось по телу от оной лишь мысли, что Разумовский находится тут, смотрит на Олега, кутается сильнее в плед и притягивает ближе горячую кружку чая с медом. Парень не знал, как правильно начать диалог, что сказать. Однако молчание начинало затягиваться. Сережа осознавал, как странно выглядит это все: он пришел ближе к ночи к бывшему, весь вымокший, дрожащий и помятый — не понятно для чего, а теперь молчит. В голове пронеслись воспоминания, когда несколько недель назад Разумовский звонил в слезах Олегу, просил — нет — молил приехать и забрать его. Тогда ему нужно было твердое плечо, Волков, который просто находится рядом. Парень не знал, было ли теперь также в голове телохранителя или же он вообще не думал о происходящем. 　　Разумовский сдвинул брови на переносице, сжимая кружку в руках сильнее и чувствуя, как начинает обжигать кончики пальцев. Однако стало все равно на это чувство, оно абсолютно не важно сейчас. Комок в горле, не позволяющий говорить, не хотел отпускать Сережу, начиная душить изо всех сил. Внутри становилось тошно: он сорвался, приехал сюда, отвлекая Олега от его обычного режима, хотел столько всего сказать и признаться, а вместо этого сейчас молчал, стыдливо смотря на черный чай, переливающийся в отблеске кухонной лампы. 　　— Спасибо… — тихо произнес Разумовский и кашлянул, подбирая слова, которые так долго зрели в его голове. — Олег. Прости… Мне следовало так резко пропадать, — начал Сережа все также не поднимая глаз на мужчину. Стыд накрывал с новой силой, и от этого на щеках появился смущенный румянец. — Я должен был все обдумать. В тот день я испугался. Испугался, что эти отношения ничего не значат, и… Они просто затянулись дольше, чем на одну ночь. Когда ты стал говорить о родстве душ, эмоциональной связи и прочем, я подумал, что совершенно не знаю, что творится у тебя на душе… — голос предательски дрожал.       Сережа съежился, явно пытаясь спрятаться в пледе от взгляда Олега, да и в принципе ощутить, что все в порядке. Слезы постепенно начинали скапливаться в уголках глаз из-за переизбытка чувств, просто потому что сейчас Разумовский впервые говорил то, что испытывал, хранил в себе все это время.       — Я задумался и понял, что ты… Я не способен дать тебе то же, что и ты мне. Ты так многое делаешь для меня: заботишься, волнуешься и поддерживаешь, — парень нервно дернул плечами, от чего плед сполз, оголяя голые руки, покрытые мурашками. Разумовский провел рукой по плечу, растирая кожу. — Секс — это единственное, что я мог сделать для тебя, выразить свои чувства, показать, как ты важен мне, — щекам стало вдруг неожиданно горячо, и Сережа всхлипнул, опуская голову, чтобы Олег не видел этих переживаний. — Но потом я понял: это было глупостью. Мне следовало с самого начала признаться, что все эти годы ты был дорог мне. За это время я понял, что я постоянно думаю о тебе, думаю, как глупо поступал все это время. Вел себя как эгоист. Сначала я испугался, что эти отношения ничего не значат для тебя, потом испугался, что ты не примешь меня обратно… — Сережа поднял измученный взгляд на Олега, делая глубокий вдох и на секунду прерываясь. — Я понял, что люблю тебя. Испытываю такой же трепет, что и при первой встрече. И никогда не прекращал любить… 　　Сережа взял в свои нагретые из-за кружки ладони руку Олега, притягивая ее к себе и осторожно касаясь губами огрубевшей кожи. Разумовский посмотрел красными глазами на телохранителя, протяжно выдыхая, ища поддержки в его взгляде, молчаливо моля не отталкивать. Мысли сумбурным потоком вывалились на голову Волкова. Сережа копил их все десять лет, и, кажется, это не все, что он хотел сказать, но все больше не мог что-либо дополнить. Не сейчас. Возможно утром. Ему еще во многом можно было признаться любовнику, только бы он принял этого рыжего запутавшегося котенка. 　　— Я не хочу больше без тебя… Прости за все, что я сделал, — прошептал Сережа, прижимаясь влажной щекой к руке Волкова и прикрывая глаза. 　　Сережа все же обнажился перед ним не только телом, но и душой. Выпалил самое важное раньше, чем его выгонят из квартиры. Разумовский поймет, если после стольких событий Олег отдернет руку, скажет, чтобы Сережа возвращался в свою квартиру к парню. Обвинит, что это вновь на пару недель, пока в голову не взбредет что-то новенькое, и пока он не забудет про существование Олега. Было бы тяжело все это принять, однако гораздо хуже жить с камнем недосказанности, осознанием, что в один момент слова любви было больше некому говорить. Пусть так. Сережа готов к любому исходу, но сердце все равно пропускает удар всякий раз, когда Олег прикасается к Разумовскому.

[Олег].

      Олег бесконечно долго водил ложкой по донышку кружки, пытаясь игнорировать Серёжу, сидящего рядом с ним на кухне. Он ждал объяснений, но в тоже время боялся их, словно огня. Вдруг сейчас скажет что-то болезненное, неприятное, что проберётся под кожу и схватит ледяными руками прямо за сердце? Волков терпеливо ждал, хотя вопросов в голове — бесчисленное множество. Пусть лучше Серёжа сам начнёт говорить. Так, наверное, лучше будет.       А ещё смотреть на него в своей одежде было как-то нестерпимо больно. Олег бы, может быть, хотел видеть Серёжу в своих футболках чаще, ворчать на него за то, что вытащил из шкафа любимый предмет одежды и напялил на себя. Разливалась какая-то раздражающая нежность от этого по сердцу. Мазохизм какой-то.       Но Олег продолжал стараться не подавать виду. Смотрел в сторону пустым взглядом, пытался забить голову другими мыслями. Всё ещё не понимал, что конкретно чувствует к Серёже. Пару дней назад был уверен, что если встретит — тут же развернётся, не даст даже слова сказать, может, грубо что-нибудь напоследок выкрикнет. Но как только видел его — тут же слабым становился, словно раненный заяц перед хищным волком. Злиться не мог совершенно, зато высушить, согреть, подать одежду — запросто. Хотелось спросить: почему же твой парень, Серёжа, не следит за тем, чтобы ты сухой и неголодный ходил?       Когда Серёжа стал просить прощения, Олега словно передёрнуло. Глупыми словами нельзя вернуть целую украденную неделю, проведённую в мучениях. Но последующее заставило Волкова с тоской посмотреть на Разумовского. Он наострил уши, чувствуя, как каждое произнесённое слово вонзается стрелой прям в сердце. Олег не знал даже, что думать об этом.       Он, верно, и не догадался бы никогда, что Серёжа накрутил себя из-за произнесённых Волковом слов. На глазах у него — слезы, а сердце Олега снова болезненно сжимается. Он осторожно взял Разумовского за руку, пытаясь успокоить. Кажется, для Серёжи эти слова действительно давались очень тяжело. Кажется, он правда переживал за их отношения. И это то, что Волков принять и осознать уж точно не мог.       Олег резко отпустил Разумовского, смотря на него, как на нечто неведомое, совершенно незнакомое, чужое. Хотелось поверить в его слова, но отчего-то разум не мог их впитать и понять. Они строили кирпичные стены, закрывались друг от друга, прятались, искали тепла в ком-то другом только ради того, чтобы осознать, что всё это время любили друг друга? Олег отвёл от Серёжи взгляд, чувствуя прикосновение губ к руке. Это всё было слишком, чересчур. Словно сон — мучительный и длинный, слишком реальный, который действовал на Олега хуже кошмаров.       — Никогда не прекращал любить? — хрипло спросил Волков, мучительно сморщившись. На ум пришло воспоминание, в котором пьяный Серёжа в одну из первых встреч признавался Олегу в любви. Так это не было действием алкоголя, это было правдой? — Я не понимаю… так не может быть.       Он щипнул себя за руку, потом стал глазами изучать Разумовского. Может быть, это шутка? Но Серёжа выглядел измученно, а на щеках его — солёные дорожки слёз. Стал бы он врать, роняя при этом жемчуг из своих глаз? «Я не хочу больше без тебя».       Олег чувствует, как сердце трескается, и он, всегда холодный и сдержанный, больше не может скрывать от чужих глаз своих эмоций.       — Дурак ты, Серёжа, — мычит Олег, проведя рукой по своему лицу. — Мы столько времени впустую потратили. Терпели рядом не тех людей, мучили друг друга.       Он снова замолкает, чувствует, как что-то болезненное давит на грудь, мешает говорить. Да и воздуха в помещении словно становится мало. Олег отдёргивает руку, но лишь для того, чтобы потянуть Серёжу на себя, усадить на колени и крепко прижать. Рядом с ним отчего-то всё становится правильно.       — Я тоже люблю тебя, Серёж, — едва слышно шепчет Волков.

[Сережа].

　　Сережа ждет. Молчаливо ждет приговора. Боится, волнуется, но старается не показывать этого. Именно сейчас он ощущает, как остро нуждался в Олеге и как тяжело было коротать время без него. А теперь, имея шанс изменить все и начать с чистого листа, Разумовский понимает: навряд ли он сумел бы смириться с уходом Волкова. От осознания становится тревожно и страшно, но в то же время теплится в глубине души надежда, что все наладится. 　　Парень невольно вздрагивает, когда оказывается на коленях у Олега, но сразу же обнимает его, утыкаясь носом в шею и прикрывая глаза. Волков вновь прав — Сережа настоящий дурак, позволивший себе провести столько времени рядом не с тем человеком и думать, что все случившееся ничего не значило для Олега. На душе сразу становится легче, когда Разумовский слышит заветные слова. Кажется, это их первый раз, когда наконец-то смогли признаться друг другу. Миллиардер еще крепче обнимает Волкова, сжимая ткань футболки. 　　Ничего не хочется говорить в этот момент, и тишина вновь поглощает кухню. Только теперь Сережа не испытывает неловкости, не думает больше, что поступает неправильно. В голове становится словно пусто, ведь все тревожные мысли отступают после признания Волкова. Подумать только: столько лет оба бегали от правды, пытались найти замену друг друга, и все равно ведь встретились. 　　Разумовский слабо целует в шею Олега, постепенно поднимается вверх короткими поцелуями и наконец нежно целует в губы, чувствуя, как все внутри сжимается от осознания, что теперь им с Олегом ничего больше не сможет помешать провести остаток жизни вместе. Ничто. Кроме прямолинейного майора. Сережа отрывается от столь желанных губ и с грустью смотрит в глаза Волкова. 　　— Я расстанусь с Игорем, — тихо шепчет Разумовский, словно отвечая на немой вопрос. Эта тема тяготила их обоих, Сережа чувствовал, а потому хотел наконец поставить точку на прошлом. Но программист понимает, что не сможет сделать это быстро. Сереже необходимо подготовиться, хорошо обдумать, как сказать все Грому. — Но… Мне нужно время признаться ему. 　　Тяжело выдыхает Разумовский, утыкаясь острым подбородком в плечо Олега и опаляя его ухо своим дыханием. Рядом с Волковым Сережа ощущал спокойствие, которое не дарил еще никто, своеобразная уверенность в завтрашнем дне. Парень чувствовал, что ни с кем больше он не получит такой связи, как с Волковым. А может быть он это и имел ввиду? Разумовский никогда не нуждался в ком-то так сильно, как в телохранителе, ведь стоило тому оказаться рядом, и на душе у Сережи становилось светлее, и больше тяжелые мысли не одолевали. 　　— Как твоя рана? — поинтересовался Сережа, повернув голову к Олегу и проводя рукой по здоровому боку. — Соблюдаешь режим? — Разумовский переживал после произошедшего и винил себя, что допустил это. Могли же проявиться последствия. Программист подозревал: Волков мог опять начать работать раньше положенного. Сережа немного смутился — в прошлый раз все начиналось точно так же.

[Олег].

      Прикосновения Серёжи отныне ощущаются совсем иначе. Ещё совсем недавно они были похожи на уколы, ну или на ранения от ножа. Вызывали жгучую боль, даже казалось, ещё чуть-чуть — кровь пройдёт. А иногда взывали к воспоминаниям о прошлом, проведённом в детском доме — это ещё хуже. Но сейчас в один момент всё изменилось. Казалось, что из сплошной чёрной полосы, что в последнюю неделю каким-то образом стала ещё темнее, Олег наконец-то выбрался на белую. Ну, может, на серую. В любом случае, прикосновения Серёжи словно очищали душу, залечивали её, зашивали старые и свежие раны. С ним теперь — хорошо и спокойно. Как дома почти.       Олег прикрывает глаза, наслаждаясь тёплыми поцелуями Серёжи, переходящими с шеи на губы. В этом нет никакой страсти — лишь любовь, нежность и куча слов, которые оба хотели бы сказать друг другу, но в этом более не было смысла: они и так понимали всё.       Волкову страшно, что он откроет глаза, и Разумовский снова упорхнет, исчезнет. Или вообще окажется, что никто к нему сегодня не приходил. Это ведь больнее всего: осознавать, что сходишь с ума от одиночества. Но Серёжа был таким настоящим, от него исходил едва-едва заметный запах кокоса, и Олегу так хотелось, чтобы воздух в комнате смешался с этим сладким ароматом, стал его частью.       Но в голову лезут воспоминания о майоре. Том, с которым Серёжа провел в одной квартире около четырех лет, том, который тщательно охотился на босса Олега и на него самого. Том, который мог всё разрушить по щелчку пальцев. Волков тяжело вздохнул, пытаясь выгнуть непрошенное воспоминание, пытаясь не думать о том, что по факту Серёжа для всех уже принадлежал другому человеку. Теперь делить его с кем-то было ещё тяжелее. Волков хотел получить Разумовского себя всего и без остатка.       И Серёжа отвечает на немой непрозвучавший вопрос Олега, словно бы услышал его тихий звон в воздухе. И Олег рад, что Разумовский обещает расстаться с парнем, но боится, что ожидание может затянуться на долгие недели, месяца, затем — года. Но Волков точно знает, что больше ждать не сможет. Не выдержит.       — Я даю тебе неделю, — с трудом отвечает Олег. — Я устал делить тебя с кем-то другим.       Он искренне надеялся, что Серёжа выполнит своё обещание. Так не хотелось снова всё испортить из-за кого настолько незначительного, мелкого, как этот идиот в коричневой кожанке с кривыми руками.       — Рана? — переспрашивает Волков, чувствуя, как внутри всё холодеет. Рассказывать Разумовскому правду совсем не хочется. — Хм, ну так, — он машет головой и отводит взгляд в сторону. — А что, прошлое вспомнил? — тихо усмехается. Идея перевести всё в шутку, отвлечь Серёжу кажется самой логичной.

[Сережа].

      Щеки Серёжи вмиг краснеют ещё сильнее. Конечно, он помнил прошлое. Как такое можно забыть, тем более когда сидишь на этой самой кухне за этим самым столом. Парень глубоко вздохнул, отводя взгляд. Если это была попытка не отвечать на заданный вопрос, то у Олега почти получилось сменить тему.       — Я… Всего лишь беспокоюсь, что ты продолжаешь переставлять мебель или ходишь на работу в таком состоянии, — глупо оправдывается Сережа.       Внутри появлялось какое-то новое чувство, просыпалось нечто забытое ранее. Разумовский невольно вспомнил, как будучи подростком обрабатывал раны Волкова, дул на них и перебинтовывал, а после ещё несколько дней ругал Олега, если тот лез на рожон. Беспокоился, что Волков получит новые травмы поверх уже имеющихся. А ведь теперь было все то же самое, только Олег вправе самостоятельно решить, что ему делать, и Серёжа никак не мог проследить за ним. Только довериться.       Разумовский немного притих, думая над получившейся ситуацией. Олег дал неделю на этот разговор с Игорем. Семь дней — достаточно, чтобы придумать плазменную, слезливую речь и окончательно прекратить эти затянувшиеся отношения. Сережа был уверен, что Гром возможно и бровью не поведет, уйдет с радостью к своему Диме и съедет к нему или же в свою старую квартиру. И в то же время на душе было неспокойно, словно парень чувствовал, что это расставание не дастся так легко. Придётся попотеть.       «Устал делить с кем-то», — повторил мысленно Сережа и фыркнул, переводя взгляд на Волкова. Будто в его руках Разумовский действительно был игрушкой, которой приходилось обмениваться с жадным майором, получившим эту «игрушку» только на время, но уже успевшим присвоить ее себе.       — Никогда бы не подумал, что ты такой собственник, — усмехнулся Разумовский, целуя Волкова в нос и удобнее устраиваясь на телохранителе, прижимаясь к его крепкому горячему телу. — Может ещё напишешь свое имя на мне?       Сережа тихо засмеялся, чувствуя небольшое смущение от происходящего. Карие глаза заглянули в голубые, и Сережа закусил губу, борясь с желанием поцеловать Олега. Столько всего хотелось наверстать, просто не хотелось отрываться от Волкова даже на минуту. Его не было рядом всего неделю, но по ощущениям словно прошло несколько месяцев.       В животе предательски заурчало, и Разумовский отвел взгляд. Только этого не хватало, чтобы испортить такой момент. А ведь организм оправдано жаловался, за сегодняшний день программист выпил только пару банок газировки и пошел «прогуляться», чтобы не пересекаться с вернувшимся Игорем.

[Олег].

      Олег лишь посмеялся, решив, что не будет пока что рассказывать Серёже, что всё это время ходил на работу. Зачем Разумовскому волноваться и переживать просто так? Ему вполне себе хватало разочарованного взгляда Макара, коим он терзал Волкова практически всегда, когда замечал. Серёжа вряд ли обойдётся одним только взглядом, захочет высказать что-нибудь, будет ругаться. Олег помнил, как Разумовский злился, стоило только Волкову влезть с кем-нибудь в драку в подростковом возрасте. Подумаешь драка — а для Серёжи целая трагедия.       Так что вряд ли и сейчас Серёжа отреагирует хорошо. А ещё хуже, если сочтёт себя причиной такого поведения Олега. Не было никакой причины, на самом деле. Просто Волков любил свою работу. Всё тут.       Но наблюдать за тем, как краснеют щечки Серёжи, было очень интересно. Взгляд его сразу становился беглым, смущённым, и Волков не мог не отметить очередной раз, каким всё-таки Разумовский был красивым.       На слова об Игоре Серёжа отреагировал с усмешкой, но для Олега это правда значило очень много. Вот так вот любишь человека, заботишься о нём, переживаешь, а на утро он уходит к совершенно другому мужчине и делится с ним своей лаской и теплом. Волков, которой до сих пор не мог забыть бесстыжие глаза парня, с которым ему изменил Серёжа, никогда не сможет забыть и Грома. Он всё ещё не мог найти объяснение произошедшему: зачем Разумовский его тогда предал, если, как сказал сейчас, любил всегда? Может, тогда не любил ещё? Или понял позже? Или считал, что их отношения были свободными? Волкова злила неопределенность, но спрашивать именно сейчас не хотелось. Момент, такой тёплый и интимный, тут же раствориться в воздухе. Важнее то, что происходит сейчас, но страх измены будет преследовать Олега по пятам.       — Я не собственник, — проворчал Олег. — А своё имя на тебе тем более писать не буду. Разве что в твоем паспорте, — он тихо усмехнулся.       Волков услышал звук урчащего живота и чуть нахмурил брови, разглядывая Серёжу. А ведь тот действительно выглядел слегка похудевшим. Это совершенно не нравилось Олегу. Да и судя по звукам, ел в последний раз Разумовский очень и очень давно.       — Ну-ка скажи, когда ел в последний раз? — строго спрашивает Олег, чуть сталкивая с себя Серёжу, заставляя его подняться на ноги.       Нужно было срочно что-нибудь приготовить. Что-то, над чем не нужно копошиться долгое время. В последние дни из-за работы Олег почти не готовил, и холодильник оказался предательски пустым. Волков взглядом наткнулся на творог в упаковке и решил, что стоит приготовить сырники.       Олег приготовил все нужные ингредиенты, достал блендер и закинул их туда, перемешивая массу, выжидая, чтобы получилось идеальное тесто. Далее скатал тесто в форму батончика и нарезал поперек будущие сырники.       — Хочешь мне помочь? — спросил Волков. — Смотри, сейчас будущие сырники не очень на них похожи. Нужно форму откорректировать. Оботри руки мукой и повторяй за мной, — он осторожно рёбрами ладоней круговыми движениями формировал будущие сырники, внимательно наблюдая за тем, что делает Серёжа.       Далее сырники отправились на сковородку, а Олег поставил заодно чайник, уже успевший остыть к этому времени. Кажется, у Волкова остался шоколадный сироп, которым можно угостить Серёжу, и немного малинового варенья. Он искренне надеялся, что Разумовскому понравится.       — Хочешь остаться на ночь? — тихо и неуверенно спросил Олег. На улице уже начинало стремительно темнеть, да и дождь продолжал стучать по крыше.

[Сережа].

　　Сережа немного обиженно вздыхает, когда Олег вынуждает подняться на ноги, а ведь ему так хорошо сиделось на теплых бедрах Волкова. Разумовский успел пригреться на них, как кот, запрыгнувший на колени хозяина, ожидая немного ласки. 　　Вопрос застает врасплох, и парень отводит взгляд, рассматривая интереснейший деревянный стол. «Последний раз» — эхом звучит в голове. Вопрос — конечно — хороший. Сережа напрягает свою память. Не считая газировку, это было вчера или позавчера… Или нет. Разумовский особо не следил за временем, предпочитая перебиваться химозной водичкой и сном. Хороший способ выйти из положения: отправиться спать, потому что во сне ты не хочешь есть. Правда, кошмары мучают. В любом случае честно отвечать на поставленный вопрос Сережа не собирался: Олег ушел от ответа с раной, что мешало так же поступить и ему? Хотя Разумовский итак понял, что Волков не собирался пропускать работу из-за «какого-то» сквозного ранения. Где-то Сережа слышал, что труд укрепляет тело. Укрепляет, если не убивает. А зная рвение Олега работать и неумение ограничивать физические нагрузки, программист не был уверен, что организм телохранителя выдержит. Разумовский вновь переживал о том, кто не хотел этого, о том, кто считал, что это «всего лишь драка или синяк». А переставал ли вообще Сережа переживать за сохранность жизни Олега? 　　— Сегодня, — нагло врет Разумовский, хмыкая и переводя взгляд на Волкова, достающего необходимые ингредиенты. 　　Сережа слабо улыбнулся. Он украдкой заглянул в холодильник, пока тот был открыт, и понял, что особо угостить Олег ничем не мог. Однако при этом мужчина несмотря на столь поздний час занялся приготовлением хоть какой-то еды. Это трогало миллиардера до глубины души. Пока парень всю неделю жил в своей квартире, уже забыл что такое забота. Игорь никогда не уделял внимания состоянию Сережи. Видимо, думал, что программист уже достаточно зрелый, чтобы банально поесть или сказать, из-за чего он переживает. Уставший часто Гром приходил поздно и практически сразу шел в кровать, ничего не говоря. Быть может, если бы майор банально замечал мелочи, кроме случаев, когда это касается расследования, Сережа бы не осунулся так сильно. 　　Молодой человек качнул головой, отгоняя неприятные мысли об Игоре и их отношениях, которые вот-вот закончатся. «Еще четыре года, прожитые впустую, » — прозвучал голос в голове и почти сразу же стих. Разумовский переключил все внимание на готовящего Олега. Им в такие моменты можно было невольно засмотреться. Весь сосредоточенный на процессе и от того такой милый глазу. 　　— Да, конечно, — сначала растерялся Сережа, подходя ближе и смотря на нарезанное тесто. На сырники это походило отдаленно, но аппетит в Разумовском просыпался уже от одной мысли, как вкусно это будет потом. Особенно, если взять варенье. — Все правильно? 　　Движения парня были немного неуверенными, медленными, ему не хватало сноровки, но от отчаянно старался повторить все идеально. Пусть у Сережи и не получились такие же идеальные сырники, но на губах все равно была улыбка, потому что рядом стоял Олег, тратящий свое время на дополнительные объяснения, иногда корректируя в процессе работу Разумовского. Миллиардер успел почувствовать себя ребенком, постигающим новые открытия. Чувство, распаляющееся в груди, приятно теплилось на душе, и Сережа знал: самая темная ночь бывает перед рассветом. 　　На кухне совсем скоро появился характерный запах жарящихся сырников. Парень сделал глубокий вдох, втягивая приятный аромат и чувствуя, как желудок скручивается в болезненный узел — не то ощущение, ради которого следует жить. Сережа сел за стол, смотря на приготовленное блюдо. Кто говорил, что сырники нужно есть на завтрак? Он просто не ходил голодным сутки — в таком состоянии для тебя любой первый прием пищи — завтрак. От одного вида накрытого стола рот рефлекторно наполнился слюной, и Разумовский нервно сглотнул, от приема пищи отвлекает лишь вопрос Олега. 　　Сережа вопросительно посмотрел на Волкова, приподняв бровь. В голосе мужчины от чего-то слышалась неуверенность. Парень немного смутился. 　　Черт, а ведь раньше ему не предлагали переночевать: они решали это как-то негласно. Вернее сказать, Разумовского никто не выгонял под вечер, а на утро он уходил сам. Сережа-то и не против остаться, но теперь он чувствует себя так, словно все предыдущие разы навязывался. За окном сверкает молния, и спустя несколько секунд слышатся раскаты грома — сегодня идеальный предлог, чтобы остаться. 　　— Да… — также тихо шепчет Разумовский и слабо улыбается Олегу в знак благодарности. — Спасибо. И… Приятного аппетита. 　　Миллиардер вновь переключает все свое внимание на тарелку с только что приготовленными сырниками и приступает к приему пищи. Первый кусок точно тает во рту, и Разумовский сдерживается, чтобы не закатить глаза от удовольствия. Мало того, что Олег восхитительно готовил, так еще и на голодный желудок эти сырники казались чем-то на уровне еды богов. Сережа в очередной раз убедился, как же ему повезло с Волковым. Не мужчина, а мечта.

[Олег].

      В растерянное и неуверенное «сегодня» Олег, конечно, не верит, но решает ничего не говорить. Он соврал про работу, Серёжа — про еду. Главнее было то, что, кажется, оба друг друга поняли. Почему, правда, не могли вслух озвучить правду — это другой вопрос. Наверное, не хотели ругаться лишний раз и раздувать из мухи слона, понимая, что с данной информацией уже ничего сделать нельзя. Прошлое есть прошлое, и поменять его вряд ли получится.       Зато Волков решил, что с этого дня обязательно будет следить за рационом питания Серёжи. Он всё ещё точно не знал, что пичкал в себя Разумовский, но судя по его голодным глазам, стоило только Олегу пригласить на обед, не трудно было догадаться, что за здоровьем своим Серёжа не следил. Впрочем, Волкову это было бы даже на руку. Он до ужаса любил готовить, находил в этом нечто умиротворённое и приятное, а Серёже, кажется, нравилось есть то, что создали руки Олега. Получается, оба в плюсе.       А сырники, кстати, получились превосходные. А осознание того, что их приготовили Серёжа и Олег собственными руками, делало приём пищи и вовсе каким-то особенными. Волков успел заметить, как тщательно старался Разумовский, пускай и выглядел немного неуверенно. Это зарождало в Олеге какие-то странные тёплые чувства, до ужаса непривычные. Хотелось видеть Серёжу на своей кухне в своей одежде, готовящим ужин для них обоих, чаще. Хотелось верить, что у них обоих действительно есть будущее.       Олег заварил свежий чай, расставил фарфоровые кружки на столе, разложил сырники по тарелкам и достал варенье с сиропом. Зная сладость Серёжи к сладкому, хотелось верить, что ему очень понравится.       — Приятного аппетита, — улыбается в ответ Олег.       Лицо у Серёжи довольное, а глаза чуть ли не закатываются от удовольствия. А у Волкова — уже гораздо легче на сердце, когда он видит своего любимого человека сытым и счастливым, а не скитающимся под дождём по улице, дрожащим то ли от стресса, то ли от холода. И согласие переночевать греет душу, топит льды и, кажется, собирается отнять у Олега его репутацию строгого и собранного телохранителя.       После ужина Олег и Серёжа тщательно вымыли посуду, Волков мыл, а Разумовский — вытирал полотенцем. Потом на улице стало уже совсем темно, да и стрелки часов показывали позднее время, а Волкову ведь на работу завтра. Так что решили лечь спать. От Серёжи — как понял Олег, когда оба улеглись в обнимку на одну кровать — пахло кедром и коксом одновременно из-за одежды Волкова. Кажется, это ему безумно шло.       — Добрых снов, солнце, — тихо прошептал Олег.       Мягкие тёплые прикосновения, родные объятия и тонкий запах обволакивали сознание Олега и в один момент он не заметил, как уснул.