circulus vitiosus.

[Олег].

      С того разговора, буквально поделившего жизнь на «до» и «после» прошло около пяти дней, но Олег не чувствовал спокойствия. Вернее, изначально всё было хорошо, может быть, даже излишне. Душу словно бы вымазали толстым слоем мёда, из-за чего во рту стоял приторно-сладкий вкус. Но как там говорят? В каждой бочке мёда ложка дёгтя?       Тут, кажется, получилось именно так. И ложкой дёгтя выступало нежелание Серёжи бросать Игоря. Олег терпеливо ждал, не упрекал, молчал, не спрашивал — он ведь сам дал Разумовскому неделю, которая истекала слишком уж стремительно. В голову лезли различные мысли. Например, о том, что Серёже может быть не равнодушен Игорь. Всё-таки, они были вместе целых четыре года. Но Олег молчал и пытался давить собственные мысли, терпеливо ожидая, когда до Серёжи снизойдёт озарение.       Впрочем, поведение Разумовского сильно изменилось. Ему словно развязали руки. Он стал часто писать, признаваться в любви, говорить о том, что скучает. Сегодняшнее утро, например, началось прямо с этого сообщения. Волков мягко улыбнулся и пригласил Серёжу к себе: в конце концов, почему бы не провести единственный выходной с пользой? Разумовский, судя по ответу, очень обрадовался и сообщил, что приедет в ближайшее время. День Олега начался весьма лениво. Он долго не мог заставить себя подняться с кровати, пустым взглядом читая новости на телефоне, чуть посмеиваясь, когда находил записи о продвижении дела с наркотиками. Полиция никогда в жизни не доберётся до такого преступного гения, как Макар Сергеев. У него было всё продумано наперёд, на много-много ходов. А крошечный мозг Грома даже не может заглянуть так далеко.       Однако Олег всё же заставил себя подняться с кровати, заправил кровать, прибрался в квартире — всё-таки ожидает гостей, — позавтракал горячим кофе, опаляющим горло и бодрящим в достаточной степени. А далее Волков сел за книгу: с небольшого перерыва в неделю, вызванным ранением, Олег вновь осознал, как прекрасен литературный мир, поэтому при любой возможности начинал читать что-нибудь интересное. Изредка Волков поглядывал на телефон, ожидая, когда, наконец, соберется приехать Серёжа.

[Сережа].

      После того неприятного вечера и еще менее приятного разговора с Игорем прошло около пяти дней. Целых пять дней. Разумовский начинал нервничать: у него оставалось всего два дня, чтобы бросить Грома. Сережа косился на приходящего домой Игоря, старался подгадать более подходящий момент, но майор всячески делал вид, что все нормально, хотя нутром парень чувствовал, что Игорь пытается быстрее отвязаться. Достаточно быстро пришло ощущение, что эти отношения уже в прошлом, а расставание — всего лишь формальность, которая, может быть, решится сама по себе.       Разумовский стал часто писать Олегу: присылал забавные картинки, спрашивал, как себя чувствует Олег, и не забывал говорить о том, насколько сильно скучает по нему. И это было чистой правдой. Последние несколько дней Сережа вообще не выходил никуда, проводя время дома и работая удаленно. Мысли о том, чем занят Волков, порой не покидали рыжую голову, и в такие мгновения Сережа закусывал губу, сжимая в руках корпус телефона, пытаясь побороть желание позвонить вечером. Однако затем останавливался, понимая, что Олег сам пригласит, когда наступит его выходной. Сегодня это произошло.       Слабая довольная улыбка появилась на губах, как только Разумовский прочитал сообщение с приглашением, и парень быстро написал, что скоро приедет. Сережа не обманул — прошло чуть больше часа, прежде чем он приехал по знакомому адресу.       Парень слабо жмет на звонок, и слышит, как звонкая мелодия разносится по квартире, а после раздаются приближающиеся шаги. Момент ожидания такой тягучий, заставляющий немного понервничать. Сережа невольно вспоминает, как пришел сюда в прошлый раз: тогда парень не был уверен, что Волков вообще откроет дверь и впустит к себе. Но с тех пор все изменилось. Дверь открывается, а перед глазами предстает Олег. Разумовский чувствует, как внутри все замирает и переворачивается, стоит только ему взглянуть на такого домашнего Волкова. Сейчас Сережа осознает, как сильно он скучал. Не сумев сдержаться, Разумовский без лишних слов переступает порог и обнимает Олега, чувствуя исходящее от него тепло.       — Я скучал, — приглушенно шепчет миллиардер, опаляя своим дыханием оголенную кожу Олега. Сережа скучал, слишком сильно, чтобы сейчас не быть таким возбужденным от их встречи. Немного быстрый приветственный поцелуй в губы, и Разумовский отстраняется, чтобы закрыть за собой дверь. Не хотелось, что бы мимо проходящие соседи заметили встречу двух любовников. Сережа, закрыв дверь, оборачивается к Олегу, в карих глазах блестит огонек азарта, и парень закусывает губу, подходя к Волкову. — А ты? Сильно скучал по мне? — шепчет Разумовский, осторожно оттягивая край футболки Олега и изучающе поглядывая на то, что скрыто под ней.

[Олег].

      Олег даже слегка удивился расторопности Серёжи: уж слишком быстро он примчался. Не уж то аж на тех самых крыльях любви? Волков тихо усмехнулся, поднимаясь с дивана и направляясь к входной двери, чтобы поскорее впустить в квартиру гостя. Глубоко в душе Олег надеялся, что Разумовский громко оповестит о расставании с Игорем. Хотелось, наконец, избавиться от этой неприятной грязи, мешающей их отношениям. Но Волков старался не слишком думать об этом, ведь Разумовский был жутко неуверенным, из-за чего любит оттягивать всё на самый последний момент. Так что вряд ли.       Олег открывает дверь и мягко улыбается, когда видит Серёжу. От него веет чем-то родным и близким, необъяснимо нежным и нужным. Разумовский буквально падает в объятия Волкова, и Олег крепко прижимает парня к себе. Такая ласка и его искренне желание прикоснуться буквально греет душу. Волков, разумеется, и сам рад видеть Серёжу. Он вообще, быть может, хотел бы проводить с ним каждый день своей безумной жизни. Хотел, чтобы Разумовский встречал его дома после тяжёлой работы, хотел готовить ему вкусные ужины и следить, чтобы Серёжа хорошо ел, заботиться друг о друге и, конечно же, тонуть в любви.       Серёжа его любит. Эта мысль до сих пор кружила голову.       Мягкие губы прикасаются к Волкову, и он понимает, что уже никогда на свете не хочет отпускать Серёжу. Олег терпеливо ждёт, когда Разумовский закроет дверь, после чего вновь прижимает Серёжу к себе, накрывая розоватые губы своими, целуя напористо, но в тоже время нежно. Потому что этого ребёнка с рыжими волосами хочется одарить заботой и любовью.       — Я тоже скучал, — также шёпотом отзывается Олег, сильнее прижимая к себе Разумовского.       Мягкие пальцы цепляют край футболки Волкова, и Олег тихо усмехается, наблюдая за Серёжей, внимательно изучающим его торс.       — Думаешь, там что-то изменилось с прошлого раза? — с издевкой в голосе спросил Олег, перехватив руку Серёжи и оставив мягкий поцелуй на его запястье. Волков осторожно толкнул Разумовского вперёд, дабы тот уткнулся спиной в стенку, и опустил руку ему на талию, легонько сжав. Олег нагнулся, оставляя на щеке Серёжи быстрые поцелуи, переходящие на острый подбородок. — Нравится смотреть, да? — прошептал Волков, чуть прикусив мочку уха Разумовского. — Мне тоже нравится.       Олег потянулся пальцами к пуговицам рубашки Серёжи, медленно их расстёгивая, словно пытаясь оттянуть время, помучить Разумовского.

[Сережа].

　　«Я тоже скучал», — фраза отпечатывается в голове слишком ясно, она буквально становится осязаемой, когда Сережа чувствует, как Олег сильнее прижимает его к себе, и от того приглушенно выдыхает, подавляя рвущийся наружу стон, — не так быстро. Поцелуи Олега — это то, за что Разумовский готов был продать свою душу — нет — отдать ее бесплатно, лишь бы продолжать ощущать губы Волкова на своей коже. Парень не успел опомниться, как уже был прижат к стене. Сережа задерживает дыхание, получая быстрые поцелуи и чувствуя, как от одного осознания происходящего он начинает возбуждаться еще сильнее, а плотная ткань штанов — постепенно топорщиться. 　　— Олег… — медленно стонет Разумовский, когда Олег все же несильно прикусывает мочку уха, и это становится последней каплей. Волков знал, что Сережа терялся каждый раз, как только тот начинал тянуть время, специально желая помучить рыжего соблазнителя. Разумовский запрокидывает голову назад, запуская руку в темные волосы Олега и чуть сжимая их на затылке. — Но ты же не будешь только смотреть? 　　Делает акцент на предпоследнем слове Сережа, из-под полуприкрытых ресниц смотря на Волкова и следя за каждым его изменением лица, желая поймать губами каждый его вдох, желая услышать каждый стон. Олег сводил с ума, пробуждал в Разумовском странные чувства, которые нельзя было описать простым словом «любовь». Как нельзя использовать в натюрморте белую и черную краски, так же нельзя подвести весь тот шквал эмоций под банальное «люблю». 　　Из последних сил парень сдерживается, чтобы не начать умолять Волкова продолжить исследовать своими губами его разгоряченное тело. Вместо этого Сережа тянется к Олегу, прижимаясь к нему сильнее, и целует его губы, ощущая колючую бороду и слабо морщась из-за нее. Поцелуй из нежного быстро перерастает в нечто более страстное, Разумовский не в состоянии унять свой пыл, чувствуя ловкий язык Олега и переплетая его со своим. Быстро становится слишком мало воздуха в легких, и в то же время какие-либо мысли напрочь улетучиваются из головы. 　　Свободная рука Сережи уже потянулась к спортивкам Волкова, развязывая узел на них, и парень повел нетерпеливо бедром, проводя по вставшему члену Олега и тихо усмехаясь при этом. Разумовский медленно отстраняется от мужчины, тонкая прозрачная ниточка между ними сначала растягивается, а затем стремительно рвется — последствие влажного поцелуя. 　　— Не будешь… — в голосе слышится отдышка, а в хитром взгляде парня можно разглядеть немой призыв «пожалуйста, трахни меня», который Сережа не произнесет, чтобы не прерывать их игру.

[Олег].

      Олег чуть отпускает Серёжу, позволяя себе несколько секунд посмотреть на него: блеск в глазах, яркий румянец, постоянное покусывание губ — дурная привычка, которая сохранилась у Разумовского ещё с детства, медленные руки, желающие притянуть к себе Волкова, изнывающее без ласки тело, жаждущее прикосновений. Серёжа такой разгорячённый, в его глазах почти мольба, и Олег улыбается, глядя на это создание. Кажется, ещё недавно они обсуждали значение секса друг для друга, кажется, ещё недавно даже успели поругаться на этой ноте. Но разве секс не обретает куда больше смысла, когда ты занимаешься им с действительно любимым человеком, при этом прекрасно зная, что тебя любят и ценят в ответ?       — Мне надо подумать, — смеется Волков в ответ, зная, в каком напряжении, должно быть, сейчас находится Серёжа.       Разумовский тянется к губам Олега, больше не имя возможностей ожидать действий от Волкова, и Олегу безумно нравится то состояние, до которого был доведёт Серёжа. Казалось, он едва держался, чтобы не начать жалобным голосом умолять Волкова взять его. Олег, не желая больше мучить Разумовского, перехватывает инициативу, сильнее вдавливая Серёжу в стену, прижимаясь к нему своим телом и сильно и трепетно целуя его в ярко-розовые губы. Ощущение бедра, прижатого к возбуждённому члену, заставляет рвано втянуть воздух, и Олег чуть хмурится, наблюдая за ухмыляющимся Серёжей, пытающимся вывести Волкова на нечто большее. В глазах его — немой призыв, и Олег уже готов сорваться с петель.       — Ты ведь доиграешься, Разумовский, — хрипит Волков, он наклоняется и едва-едва касается губами мочки уха Серёжи.       Олег руками тянется к бедрам Разумовского, сжимая их и поглаживая, он сильнее целует Серёжу, ближе прижимает его к себе. Все происходит странно и сумбурно, но, чёрт возьми, как же хорошо и правильно находиться с Разумовским — только рядом с ним сердце бьется так бешено, только рядом с ним можешь ощущать себя полноценным и счастливым. В нём — смысл и желание жить. Без него — тьма и пустота.       Внезапно Волков замирает на месте, когда рука на заднице Серёжи натыкается на что-то крошечное в чужом кармане, нечто довольно странной и смутно знакомой формы. Слишком маленькое. Олег засовывает руку в карман и вытаскивает её, внимательно осматривая штучку, а потом резко бледнеет и кидает быстрый взгляд на Серёжу, затем — сжимает её до хруста.       — Серёжа, это жучок, — тихо произносит Волков, всё ещё испепеляя взглядом треснутый жучок в руке. — За тобой кто-то следил.       Олег бросает жучок на стол и достает молоток из шкафа, на всякий случай разбивая жучок на обломки. Он подходит к Серёже и кладет руки ему на щеки, внимательно заглядывая в глаза, пытаясь найти что-то в лазурном небе.       — Серёж, кто это может быть? С кем ты встречался в последнее время? Был ли у кого-то доступ к твоим вещам?       Настойчивое чувство в груди говорит о том, что всё куда проще, чем может показаться с самого начала. У кого есть доступ к вещам Серёжи почти всегда? Кто может достать жучок без проблем? И, в конце концов, у кого есть мотив? Но Олег не решается высказать свои предположения вслух, внимательно следя за Разумовским, желая выслушать именно его слова.

[Сережа].

　　Когда Олег сжимает и поглаживает его бедра, Сережа понимает, что не в состоянии сдерживаться, и протяжно стонет сквозь поцелуй. Рядом с Волковым он словно каждый раз проживал, как первый. Так же обжигающе были прикосновения Олега, так же долго хотелось целовать его и прижиматься, Разумовский так же тонул в омуте голубых глаз, как в первый раз. Именно с Волковым Сережа чувствовал себя живым, способным дарить тепло, а не только поглощать его. Парень выдохнул, лаская своими губами шею Олега, чуть прикусывая ее отместку за мочку, пока его хриплый голос сводит с ума. 　　Вдруг Волков останавливается. Сережа отстраняется тоже и с некоторым непониманием смотрит на Олега, чувствуя, его пальцы в заднем кармане своих брюк. От произнесенной информации внутри все обрывается, а Разумовский закусывает губу, сверля взглядом хрустнувший жучок. Увиденное не хочет укладываться в голове, или же Сережа не хочет верить в происходящее. 　　«Кто-то следил», — эхом звучит, и мысли начинают нещадно рвать голову на части. Постепенно в разуме пазл за пазлом складывается сложная картина. Всплывает воспоминание о том самом вечере, когда Игорь был показательно спокоен, не стал устраивать разбирательств и обвинять Разумовского в чем-то, а просто поверил в глупую отмазку, издав слабый смешок. Сережа прикрывает глаза, прислоняясь затылком к стене и вдыхая через рот воздух. Дышать вдруг стало невыносимо тяжело, а температура словно накалилась до предела, каждый вдох обжигал легкие, и сердце начинало бешено стучать. «Он знал», — пронеслась в голове мысль. Игорь понял, в чем дело, и решил убедиться в своей правоте. 　　Разумовский сжал руки в кулаки, ощущая вину за то, что даже не почувствовал в кармане посторонний объект. Ему хотелось сейчас провалиться сквозь землю, ведь его так легко поймали. Сережа немного грустно усмехнулся: а он еще удивлялся, почему в последнее время Гром возвращается такой довольный, видимо, держал его под присмотром все эти дни, ждал, когда Разумовский оступится, выжидал, когда его теория подтвердиться. Сережа должен был сказать Игорю все еще в тот день, как только поговорил с Олегом, чтобы не доводить все до такого. 　　Звук ударяющегося молотка и шум разлетающихся осколков жучка действуют отрезвляюще и отвлекают от бесконечного потока мыслей. Сережа медленно открывает глаза, когда чувствует на своих щеках теплые руки Олега. Разумовский смотрит в его голубые глаза, осознает, что не может оторваться от них, а губы слабо подрагивают в напряжении. Ни спрятаться, ни скрыться не получается. 　　— Игорь… — тихо шепчет Сережа. Его глаза распахиваются шире, словно только сейчас парень осознает всю тяжесть происходящего. — Это он. Он знал, что так будет. 　　Разумовский отводит взгляд, фокусируясь на стене за спиной Олега. Сережа чувствует, как его начинает бить слабая дрожь, а паника постепенно начинает завладевать разумом, блокируя способность здраво мыслить. В голове крутился только один вопрос: «Что будет дальше?» Ясно, что ничего хорошего. 　　— Мне нужно домой, — отчего-то уверенно произносит Разумовский, беря за запястье руку Олега и слабо касаясь губами большого пальца, а затем осторожно убирает ее от своего лица. Ему совершенно не хочется уходить, оставаться один на один с Игорем, выяснять отношения и чувствовать себя грязным, однако уже слишком поздно, и этого не получится избежать. Хорошо, если Гром просто молча уйдет. Все итак понятно.

[Олег].

      Серёжа бледнеет, и Олег наблюдает в его глазах процесс бурной мыслительной деятельности. Волкову же не хочется тупо стоять и смотреть за тем, как Разумовский пытается прийти к каким-то выводам, хочет услышать хотя бы какое-нибудь предположение, но Серёжа словно тянет интригу, заставляя Олега нервничать. Волков ставит на Игоря, ведь кто ещё может обладать настолько ограниченным разумом, чтобы подкинуть жучок своему любимому человеку в задний карман штанов?       Но кто знает, что там на самом деле? Быть может, это и нерадивый преступник, желающий взять Серёжу в заложники или использовать для своих грязных целей, журналист, жаждущий крови. Олег с волнением осматривал Разумовского: как Волков сразу не заметил? Скорее всего тот, кто хотел услышать что-то личное — уже получил эту информацию. Беспокойство за Серёжу накрывало Олега огромной волной: хотелось увезти его подальше от безумных людей, способных на подкидывание жучков в чужие карманы, хотелось защитить и уберечь от любого зла.       — Игорь, — вторит Олег и хмурится. Он искренне жалеет, что в тот день выстрелил в диктофон, а не в сердце злосчастному майору.       Насколько нужно быть мнительным и озлобленным человеком, чтобы подкидывать жучок человеку, с которым некогда тебя связывали нормальные романтические отношения? Олег не считал Серёжу святым и прекрасно понимал, что и сам бы на месте Игоря злился и ревновал, но, скорее всего, сразу же озвучил свои догадки об измене, ушёл бы из отношений, как нормальный порядочный человек. Без истерик и разбитой посуды, а уж тем более без жучков в карманах.       И никому не надо знать, что Олег бы, потеряв любовь всей своей жизни, полез бы в самую горячую точку, молясь каждый день, что одна из пуль прилетит прямо в грудь. Но сочувствовать Игорю Волков всё равно не хотел. Во-первых, посягнул на чужое, во-вторых, доводил Серёжу до слёз, в-третьих, вёл себя как ребёнок, будучи человеком взрослым, а в-четвертых, просто был идиотом. И Олег обязательно ему отомстит за всё когда-нибудь. Волков вообще не понимал, как некто настолько ограниченный мог стать полицейским и дослужить аж до майора? Как он раскрывал остальные свои дела? Удачей? Хотелось, как минимум, добиться его увольнения за ненадобностью.       Как максимум — заставить страдать.       Из размышлений Олега выводит странная фраза, брошенная Серёжей. «Мне нужно домой». Волков недоумённо смотрит на Разумовского. Отчего в любой непонятной и странной ситуации Серёжа хочет бежать? Они разве не вместе должны бороться против этого озлобленного и жестокого мира?       Олег резко хватает Серёжу за руку, словно переживая, что тот действительно сейчас возьмёт и убежит из квартиры, ведёт к дивану и заставляет сесть рядом с собой, сжимает чужую ладонь крепче, стараясь показать Разумовскому, что проблемы решать одному не обязательно, что Олег рядом, переживает и искренне хочет помочь. Волков никогда себе не простит, если с Серёжей что-нибудь случится, а от майора, который подкинул жучок своему парню в карман, можно многого ожидать.       — Серёжа, успокойся, — размеренно говорил Олег, хотя сам волнуется, может, ещё сильнее Разумовского. Просто знает, что не имеет права показывать свои эмоции. — Ты уверен, что это Игорь? Почему ты сразу подумал на него?       Волков считает важным разобраться в мыслях Серёжи, потому что Разумовский, будучи натурой ранимой и эмоциональной, мог и надумать лишнего.       — Мы ведь вместе теперь, верно? Я переживаю за тебя и не хочу оставлять один-на-один с проблемами, тем более такого масштаба. Тебе не обязательно убегать, пытаясь решить всё самостоятельно. Я рядом. Я хочу помочь тебе, — мягко говорит Олег, осторожно прикоснувшись пальцами к нежной щеке Серёжи. — Давай я поеду с тобой? Не буду заходить в квартиру, но если понадобится помощь — тут же окажусь рядом.       Олег старался говорить спокойно, но даже в голосе и глазах бывшего вояки можно было заметить беспокойство. У Волкова не было никого важнее Серёжи, и он был готов на всё, чтобы уберечь своего самого близкого человека от всех бед. Особенно от тех, у которых есть лицензия на оружие.

[Сережа].

　　Сережа уже хочет уйти, однако чувствует на своей руке крепкую хватку Олега, парень чуть морщится, явно не ожидая такого, и переводит взгляд с руки на лицо Волкова. В глазах Разумовского читается плохо скрытая обеспокоенность и некоторое отчаяние. Он действительно не знает, что делать, и еще больше осознает, что не хочет обременять своими проблемами Олега. Только Сережа виноват в том, в какой яме он оказался, и как сильно погряз во лжи. Скажи он правду, ведь было бы лучше. Было бы лучше?.. Кто знает. Однако слежки и многих ссор можно было избежать. 　　Разумовский понуро опустил голову. Воспоминания то и дело одолевали парня, и он тяжело вздохнул. Каждый раз, когда кто-то каким-либо образом цеплял Сережу в детском доме: смеялся, издевался, отбирал тетрадку — Олег оказывался рядом, защищал, разбирался с обидчиками, которые позднее ходили с яркими сине-фиолетовыми синяками. А Волков приходил со сбитыми костяшками. Сережа ругался на Олега, обрабатывая его руки, говорил, что оно того не стоило и что все повторится снова — таких детей не перевоспитать, затем он заглядывал в голубые глаза Волкова и тихо шептал «спасибо». Сережа все помнил. 　　Олег, который появился так неожиданно, появился в тот момент, когда казалось, что весь окружающий мир погрузился во тьму. Этот бойкий мальчишка стал лучиком света для Разумовского, его путеводной нитью, которая способна была рассеять любой мрак. Как бы Сережа хотел забыть тот день, когда эта нить оборвалась, а Волков ушел. Их разговор был коротким, сухим, режущим в самое сердце. И с того времени миллиардеру пришлось начать самому разбираться с тем, что происходило вокруг. Вернее сказать, Сережа выбрал весьма «удачную» тактику избегания. Вот и сейчас хотел сбежать, испугавшись того, что натворил. Словно он был в состоянии самостоятельно разобраться с этим. В действительности же Разумовский запутался еще сильнее, дотянул до точки кипения. 　　Сережу утягивают за собой в кабинет и усаживают на диван. Слова Волкова не сразу доходят до сознания Разумовского, и ему приходится сильнее сосредоточиться, чтобы уловить их суть. Сережа тяжело и удрученно вздыхает, слыша вопрос. Уверен ли он, что это Игорь? Может быть ему стоило сомневаться? Однако Сережа убежден в этом на подсознательном уровне. Если чутье и существует, то сейчас оно давало сигналы всеми силами. 　　— Когда я вернулся от тебя, обнаружил, что Игорь приготовил романтический ужин, — вздохнул Разумовский, пересиливая свое нежелание говорить о событиях того вечера. Однако эти воспоминания отчетливо стоят перед глазами. От них нельзя спрятаться, они постоянно напоминают о себе, словно хотят, чтобы Сережа наконец сознался. — Я проснулся, когда он вернулся под вечер. Он был удивительно спокойным и даже безразличным. Не стал даже вдаваться в подробности, почему меня не было, просто… Поверил в то, что я сказал? Нет. Сделал вид, что поверил. Говорил: «мы взрослые люди», «не зачем отчитываться». Если бы твой парень пропустил ужин, который ты готовил весь вечер, при этом не отвечал на многочисленные звонки и сообщения, был бы ты так же спокоен? — Сережа задал риторический вопрос, смотря на Олега немного усталым взглядом. Он ведь действительно устал от этого вранья. Парень вновь отвел взгляд, рассматривая кофейный столик перед собой с кучкой бумаг. — Тогда я не придал этому значения. Но теперь я понимаю, что зря… 　　Сережа прикрывает глаза, желая не думать про тот день, хочет стереть себе воспоминания. Разумовский не удивился бы, если бы узнал, что после кучи пропущенных звонков Игорь бы позвонил в офис узнать все ли в порядке с ним, а в офисе никто не знает, где находится Разумовский. Все ведь могло быть так. Парню поджимает губы, пытаясь сдержаться от лишних эмоций. А затем до слуха Сережи доносится мягкий голос Олега, и он ощущает такие же мягкие прикосновения руки на своей щеке. 　　«Мы вместе теперь… Я рядом», — такие нужные и важные слова, которых не хватало все десять лет и в которых Разумовский нуждался больше всего. От них разливается по телу тепло. Да, они действительно снова вместе. 　　Сережа ощущает, что ближе Волкова у него нет никого. 　　— Спасибо, — в очередной раз шепчет парень, обнимая Олега и вдыхая воздух полной грудью, чувствуя родной запах и постепенно успокаиваясь. Если бы не Волков Сережа бы давно погряз в омуте отчаяния и безразличия, потерял бы смысл существования, лишь мысли об Олеге еще удерживали рассудок рыжеволосого парня.

***

　　К квартире Сережа с Олегом подъехали только к вечеру, но они уже были готовы к любому исходу. Разумовский быстро поцеловал на прощание телохранителя и покинул салон автомобиля, направляясь к подъезду. Голову одолевали самые разные мысли. А что если в квартире не будет никого, лишь пустые шкафы? Сережа понял, что это будет самый лучший вариант развития событий из всех вероятных. 　　Разумовский бесшумно открыл дверь и проник в квартиру. Было подозрительно тихо, словно их стены резко стали звуконепроницаемыми. Сережа посмотрел на стоящую обувь Грома и тяжело вздохнул, осознавая, что лучшего не произойдет. Программист быстро разулся и прошел дальше по коридору, оказываясь в гостиной, где и сидел Игорь, вперив свой взгляд в черный экран телевизора.       — Игорь… Я дома, — произнес Сережа, привлекая внимание Грома. Неужели все зашло так далеко?

[Игорь].

      Последние дни Игорь проживал будто бы на автомате. В голове словно кто-то сварил густую липкую кашу, которая из маленькой кастрюльки вытекла через края и заполнила всю черепную коробку. Думать о всём том ужасе, происходящем в последнее время, было физически больно. Серёжа, некогда любимый и родной, стал чужим человеком, и Игорь уже всерьез задумывался о том, что просто в один момент взять и сбежать из красивой дорогой квартиры в центре города. Каждое утро он собирал с собой предметы первой необходимости, типа зубной щетки и тех самых запонок, надеясь, что найдёт в себе силы не возвращаться, но после смены, как и раньше, открывал ключами дверь квартиры, купленной на деньги Серёжи, и падал на диван. Надежду, которая жила в сердце и мешала принять очевидное, хотелось задушить.       Игорь перестал видеть в Серёже достоинства его характера и внешности. Ярко-рыжие волосы, ранее такие манящие, вдруг превратились в солому, карие глаза, похожие на драгоценный камень, стали обычными безделушками из магазина с игрушками, утончённый вкус в одежде стал раздражать, скромность и ранимость — выводить из себя. Человеком рядом с Громом словно изменился, стал чужим и незнакомым, словно некогда любимого и прекрасного человека, за которого Игорь был готов отдать жизнь, похитили и подменили. Если так, то Гром прямо сейчас был бы готов поехать чёрт знает куда, лишь бы вытащить своего Серёжу из западни. Проблема в том, что Игорь прекрасно знал, что никого не подменяли. Разумовский просто нашёл себе кого-то лучше, с кем он проводил вечера и дни, притворяясь, будто работает в офисе, кого нежно целовал, в то время как Грома всеми силами пытался избегать, с кем занимался любовью.       Игорь просто хотел отключить разум и перестать думать. А лучше — стать механическим роботом без сердца и чувств, чтобы посвящать всё своё время работе и забыть про какие-то душевные проблемы. Не нужно было вообще ввязываться в эту игру. Но Гром оступился, в надежде, что дорогой сердцу человек сделает жизнь красочнее, сделает её настоящей. Он ведь не хотел съехать крышей по работе, как то сделал отец? Хотя, наверное, это было бы лучшим вариантом, чем терпеть и молчать, пока сердце твоё на куски разрывают.       Работа, однако, выручала. Она стала неким спасением, пристанищем для несчастных. Проблемы, расследования, наркобароны, улики и бесконечные вопросы журналистов помогали отвлечься, найти смысл жизни в чём-то более полезном и значимом. Однако судьба словно решила посмеяться над Игорем, ведь последняя капля, переполнившая стакан терпения, самообладания и мнимого эмоционального спокойствия, волной цунами накрыла Грома именно в полицейском участке.       Телефон, подключенный к жучку, запищал, информируя владельца о перемещении устройства. Игорь нахмурился и открыл карту, вспоминая, что утром Серёжа собирался в офис. Только вот то ли Разумовский ошибся адресом, то ли он изначально ехать на работу не собирался. Игорь прикусил щёку изнутри, выписывая на листочке адрес квартиры, в которую зашёл Серёжа. Он обязательно ведь узнает, что за погань, уводящая чужий парней, там обитает. Гром ощущал биение собственного сердца, такое громкое и быстрое. От надежды простыл последний след. Игорь вышел из участка на улицу, прихватив своё устройство для прослушивания, чтобы никто не задавал лишних вопросов, и, найдя тихий и одинокий уголок, дрожащими руками вставил наушник в ухо.       Он никогда бы и ни за что не хотел бы услышать то, что услышал. Игорь резко выдернул наушник, испуганным взглядом уставившись на него. Нет, такого не может быть. Это же всё бред, верно?       Хватит уже ходить на поводу собственной пустой надежды. Необоснованной и глупой. Не было никогда Серёжи и Игоря. Был лишь Гром со своей идиотской мечтой построить крепкую семью, которая не развалится от малейшего ветра, как то произошло с родителями, и Серёжа, который в Игоре едва ли пытался найти дорогого друга и любимого человека, а вот своего бывшего — вполне. И нашёл ведь, видимо, пока этот самый Олег сам не вернулся из армии за своим «солнцем». Или как там Серёжа говорил его называют?       Вот к чему была эта фраза, а Игорь, глупый, подумал, что Разумовский переживает. Защитить его хотел, уберечь. Гром теперь не знал, что делать. Весь мир словно обрушился на старые ботинки. Всё, что Игорь так тщательно выстраивал, пытался уберечь рухнуло. Серёжа просто взял и выбросил чувства Грома, словно ненужную страшную игрушку. Ведь есть же новая. Красивая.       Олег. Он ведь найдёт этого Олега, узнает всё про него: чем занимался в армии, почему не говорил о себе так долго, чем сейчас занимается. Всё найдёт. Любого человека можно засадить, если постараться, а у Игоря — все возможности. Когда-то давно он пообещал Серёже, что не будет копать под его бывшего, а сейчас Разумовский сам обнулил все слова, сказанные в его адрес.       Лжец. Предатель.       Игорь сжал кулаками волосы, чувствуя, как внутри что-то стремительно рвётся. Почему никто не говорил, что предательство любимого человека — это так больно? Почему никто не предупреждал, что Гром лично столкнётся с этим?       Он столько времени убил на Серёжу, а всё ради чего? Чтобы узнать, что всё это время был заменой бывшего? Нужно было ещё тогда, четыре года назад, уйти, заметив в карих глазах нездоровый блеск, когда Серёжа говорил об Олеге.       Игорь чувствовал теперь, как задыхался от эмоций и чувств, но не мог выразить их словами. Он ведь был готов исправляться, чинить эти отношения, работать над всеми сюжетными дырами, хотел обсудить с Серёжей, что не так, а теперь узнал, что Разумовскому это и не нужно было. Интересно, а когда он обвинял Игоря в трудоголизме, в голове тоже было у него чужое имя?       Гром зашёл в участок, предупредил Фёдора Ивановича в плохом самочувствии и поехал домой. Хотя нет, не домой — в пещеру горного тролля, в которой зачем-то очутился, приняв монстра за прекрасного принца. Есть не хотелось, собирать вещи не хотелось — хотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе по щелчку пальцев. Гром мог бы просто собрать вещи и уйти сразу, но решил, что хочет заглянуть в бесстыжие глаза и спросить, когда всё началось.       А вещи… к чёрту вещи. Всё оставит, вообще всё, что могло напоминать о Серёже. Пусть распоряжается, как хочет. Игорю и в своей бессмертной кожаной куртке хорошо. Он купил её хотя бы раньше, чем решил отдать своё сердце в когтистые лапы. Игорь упал на диван и включил телевизор, пытаясь сосредоточиться на каком-то сериале, но из головы не вылезал протяжный стон Разумовского. Словно заезженная пластинка, повторяющаяся вновь и вновь бесконечное количество раз, он мучил и истязал душу изнутри.       Игорь посмотрел на свои руки и шёпотом спросил: «Что со мной не так? Может, не суждено мне быть любимым?»       Вечером Разумовский вернулся. Внутри всё замерло, стоило услышать, как хлопнула дверь в прихожей. Гром до боли сжал челюсть. Он даже не посмотрел на вошедшего Серёжу, потому что если бы посмотрел на его довольное лицо, которое тот пытался скрыть за беспокойством и своей тупой ангельской невинностью, точно не удержался бы и врезал. Но у Игоря есть свои моральные принципы.       — Я клялся — ты прекрасна и чиста, а ты как ночь, как ад, как чернота, — по памяти процитировал Игорь, тихо усмехнувшись.       Он не знал, что должен говорить в этой ситуации. «Я все знаю?», «Кто это?», «Почему ты мне изменил?» Какая глупость всё! Хотелось от души послать во всем известное место, наорать, высказать все чувства, тонущие и воющие внутри. Но тело будто бы оцепенело. Хотелось просто развалиться на части или разбиться вдребезги.       — Как же так, Серёжа? Ты же сам жаловался, что он бросил тебя, оставил, предал. Что после его ухода жизнь твоя стала бессмысленной. Получается, на те же грабли наступил? — вздыхает Игорь. — Опять же уйдёт от тебя потом, оставит. И знаешь, ты заслужил именно этого. Чтобы тебя бросили. Ты только и можешь, что жаловаться, страдать и плакать. О великая творческая натура! — прошипел Гром, всё ещё не отнимая взгляда от телевизора. — Ты бесполезный. Ты ничего не делаешь для отношений, только сидишь и ждёшь, когда ради тебя все будут надрывать позвоночники. А сам ведь ещё и налево успеваешь при этом ходить.       Игорь поднялся с дивана, закинув на плечо сумку, и подошёл близко-близко к Серёже, заглянув ему в глаза.       — Может он с тобой из-за денег? Стал бы нормальный человек терпеть тебя просто так. Быть любовницей миллиардера — как почётно. Посмотри вокруг, Серёжа. Думаешь он вспомнил о тебе спустя столько лет, после того, как ты уже успел стать богатым и известным, просто так? Ты наивный и глупый. И я надеюсь, что он изменит тебе так же, как ты изменил мне.       Гром направился в прихожую.       — Знай, я ненавижу тебя всем сердцем, — зловеще проскрипел Игорь, после чего вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

[Сережа].

　　Каждое произнесенное слово Игоря отдавалось хлесткой пощечиной на душе, ранило больнее ножа, всаженного в спину. Каждое слово было осмысленным и точно било в самое сердце, вынуждая его сжиматься, принося колющую боль. Сережа молчал, смотря на Грома и запоминая в мельчайших подробностях его образ. 　　Месяцев пять назад скажи кто-то Разумовскому, что он начнет изменять, причинит в очередной раз боль человеку, который любил его, парень бы не поверил — Сережа всегда был преданным и понимающим, оправдывающим и любящим. И, видимо, однолюбом, который просто искал похожего, а при появившейся возможности вернулся к бывшему. 　　«Опять же уйдёт от тебя потом, оставит». Сережа зажмурился, пытаясь не слушать этот бред. Олег не бросит его. Они ведь теперь вместе. Волков будет рядом, он же сидит сейчас в машине и, если что-то произойдет, придет сюда. Разумовский хотел отгородиться от впивающихся в сознание фраз. Сережа хотел сказать, что Гром говорит все это, не понимая и не зная, как все происходит на самом деле, но голос пропал, появился только комок, осевший в горле и лишивший возможности говорить. Слышать про себя все это, может быть, и было больно, однако в то же время было пусто. Стыдно и пусто. Потому что Игорь уже давно стал чужим человеком, возможно, он просто никогда не был родным, а то что было — просто красивая картинка. Как картина, которую повесили на стену, чтобы спрятать уродливую трещину, вместо того, чтобы нормально ее заделать. Разумовский грустно усмехнулся: Гром — его картина. 　　Вот только слышать про Олега было невыносимо. Майор словно специально подошел ближе, Сережа едва переборол желание отвести взгляд, чтобы не смотреть в его глаза. Появилось дикое желание отмахнуться от этого человека, как от назойливой мухи. Не видеть, не слышать, забыть про его существование. Но Разумовский не мог. 　　Когда Игорь ушел, стало немного спокойнее в квартире, но не на душе Сережи. Парень опустился на пол, оказываясь на коленях. «Может быть он с тобой из-за денег?» — Разумовский нахмурился, чувствуя, как невольно вспоминает их первый телефонный разговор. 　　— Я просто хотел узнать, как ты. Видел тебя на обложке какого-то питерского журнала. Видимо, высоко ты забрался, — стараясь сохранять твёрдый и спокойный голос, произнёс Волков. 　　— Да, я основал социальную сеть. Помогло забраться, как ты говоришь, высоко, — тяжелое дыхание выдавало Сергея, выдавало, что он не может спокойно реагировать. — А как ты? Не ожидал вновь услышать тебя, — в голосе, несмотря на напускную холодность, все равно слышалось беспокойство и волнение за жизнь бывшего парня. 　　Сережа предполагал, что им обоим тяжело дастся разговор, но не ожидал, что на столько. Разговор не шел, чувствовалось, как глупый предлог не способен удержать их связь, и, когда тема иссякла, звонок прекратился. 　　　　　　　　　　　 　　А ведь действительно Олег позвонил только тогда, когда увидел Разумовского на обложке, а после узнал, что он стал миллиардером. Сережа закусил до боли губу, хватаясь руками за волосы и протяжно выдыхая. Все не должно было быть так. Волков ведь не такой. Сережа упорно пытался оправдать в своей голове Олега. Угораздило же парня сейчас вспомнить про то, что Олег знал, кем был Гром. А если Волков потом вел отношения, чтобы узнать что-то о расследовании? Нет же — он сам хотел, чтобы Сережа потом расстался с Игорем. Или это для того, чтобы Разумовский остался один? Что если все это в отместку за ту измену? Но ведь Сережа не изменял. 　　Голова начинала болеть из-за разного рода мыслей. Разумовский скрючился, подавляя желание закричать — вместо этого до боли сжал зубы, чувствуя, как они начинают скрипеть. 　　Сережа повелся на поводу у своих чувств. Только появился Олег, и он сразу же забыл обо всем, побежал к нему, начал метаться. Ничего не делал и только получал. Постоянно приходил разбитый и жаловался — слабый, а Волков сильный, принимал его, может быть, видел выгоду, может быть, думал, что Сережа будет рассказывать про дела Грома. 　　«Стал бы нормальный человек терпеть тебя», — неужели Игорь все эти года терпел его? Делал вид, что ему не все равно на переживания Разумовского, а сам приходил лишь с желанием завалиться спать после тяжелого дня на работе. А Сережа наивно полагал, что Грому важно все это. 　　Парень сделал прерывистый вдох, втягивая в себя воздух и давясь им в попытках сдержать крик. Пустая квартира, звенящая тишина и он, сидящей на полу, пытающийся справиться с накатившем ознобом — возможно, Сережа действительно заслужил все это? Когда уйдет Олег — вопрос времени, не более. Гром окажется прав в своих догадках, как это бывало обычно. Именно это и страшно: Игорь окажется прав, и Олег бросит его, как в прошлый раз, снова найдя отговорку вроде измены. Теперь ведь у него будут доказательства в виде «ему ты изменял, значит и мне можешь». Сережа ощутил, как слезы начинают беспрерывно течь из глаз, обжигая щеки. Он обречен и никогда не сможет выйти из этого порочного круга.

[Олег].

      Олег привез Серёжу к многоэтажному дому, внимательно оглядев взглядом входную дверь в подъезд и парковку. Разумовский молчал почти всю дорогу, а его ручки, сложенные вместе на коленках, то и дело подрагивали. Хотелось запереть Серёжу в машину и не отпускать к никакому Игорю. Олег понимал мозгом, что Разумовский сам виноват: нужно было раньше обсудить все с Громом, а не дурить голову обоим мужчином. Но сердце трепещало, пытаясь заставить Волкова спасти Серёжу и защитить от всех людей кругом. Нет, так взрослые люди не поступают. Разумовский обязательно должен обсудить все с Игорем, а Олег будет стоять на улице и покорно ждать, чтобы вмешаться в происходящее, если разговор затянется.       Волков вытянул из Серёжи этаж и номер квартиры, с неспокойным сердцем проводив взглядом Разумовского до подъезда. Серёжа явно нервничал и переживал, а Волков, наверное, ещё больше. Он не мог себе позволить потерять Разумовского ещё раз. Олег, как только Серёжа скрылся за тяжёлой дверью, переместил машину подальше от подъезда и припарковал так, чтобы выходящему из нее не бросался в глаза большой чёрный автомобиль. Не хотелось, чтобы майор Гром случайно запомнил номера машины.       Сам Олег вылез из автомобиля и встал возле подъезда, чуть зайдя за куст и накинув на голову капюшон черной толстовки. От волнения сводило кисти рук, и чувство это безумно раздражало. Олег вытянул сигарету из упаковки и щёлкнул зажигалкой, вдыхая в лёгкие горький дымок. Курение, пусть и было вредным и губительным для здоровья, прекрасно помогало успокоиться. Словом, Волков даже не заметил, как выкурил половину пачки, машинально вытягивая одну сигарету за другой и чуть морщась от дыма. А затем подъездная дверь распахнулась, и оттуда вылез чем-то очень недовольный Игорь Гром. Олег зашел подальше в кусты, но в этом не было необходимости, ведь майор был явно занят какими-то тяжелыми мыслями. А Серёжа позвонить не соизволил.       Олег метнулся к двери и столкнулся с очередным испытанием: домофон. Он набрал номер квартиры, неуверенный, что Серёжа решит открыть ему. Долгие гудки задребезжали в тишине, но толку от них не было совершенно никакого. Волков ругнулся под нос и потянулся к телефону, решив испытать удачу и набрать Серёжу, но тут дверь распахнулась сама собой. Из подъезда вышла женщина в возрасте, благодаря которой у Олега получилось войти вовнутрь.       — Накурят, а потом в подъезде воняет, — проворчала дамочка, но Волков пропустил ее фразу мимо ушей, бегом поднимаясь по лестнице на нужный этаж.       Дверь в квартиру с большими цифрами, обозначающими её номер, была чуть приоткрыта, и сердце Олега на секунду замерло. Он вежливо постучался, а затем сам приоткрыл дверь и вошёл, так как никакого ответа не последовало. Волков уже подумал, что Сережа натворил каких-нибудь глупостей.       — Серёж? — тихо позвал Олег, закрывая квартиру за собой на замочек. В голову закрались сомнения: та ли это вообще квартира?       Волков вошёл в первую попавшуюся комнату и заметил Сережу, сидящего на полу, трясущего и размазывающего по щекам слезы.       — Солнце, — тихо произнес Олег и бросился к Разумовскому, бережно поднимая его на ноги. — Давай-ка пересядем на диван, хорошо? Ты же замерзнешь, — ласково говорил Волков, усадив Серёжу.       На диване лежал темно-коричневый плед и закутал в нем Разумовского, после чего присел на коленки перед Серёжей и сжал его холодные ручки в своих больших ладонях.       — Давай водички тебе принесу? Где тут кухня? — спросил Олег, после чего, дождавшись ответа, тут же принёс кружку с водой, которую обнаружил в фильтре на кухонной тумбе. Волков протянул кружку Серёже и помог ему выпить воды. — Скажи, что случилось? Что он тебе сказал?       Испуг и нервозность начали сходить на «нет», уступая место злости. Хотелось прямо сейчас догнать Игоря и голыми руками свернуть шею. Расставание — болезненная штука, но говорить при этом друг другу гадости — подлость.       — Я убью его, — тихо произнес Олег, прикусив внутреннюю сторону щеки.

[Сережа].

　　Первый порыв чувств, нахлынувших подобно цунами, накрывающим с головой и затягивающим в свою пучину отчаяния, прошел, оставляя Разумовского в оцепенении с раскрытым ртом, столь жадно втягивающим воздух. В глазах застыл всепоглощающий испуг, пока взгляд судорожно скользил по полу, словно на нем была написана истина, невидимая человеческому глазу. Сережа пытался усердно понять, в какой момент он просчитался, где совершил ошибку. Однако думать рационально не получалось: в голове уже зародился мерзкий червяк сомнения, грызущий изнутри и нашептывающий, что в словах Грома было зерно истины. Слишком подозрительно, что Олег спустя столько лет решил возобновить общение. Сам прекратил его, сам позвонил — все это не вызывало доверия. 　　Терзающие мысли сменяли друг друга, устраивая в голове ураган, заставляя ее раскалываться на части от тупой боли. Хотелось рвать на себе волосы, кричать, разбить звенящую тишину, но сил не было — только осознание своей сломленности. В немигающем взгляде было видно, как медленно угасает последняя надежда на заветную идиллию. Разумовский так наивно полагал, что, закончив одни отношения, его ждет счастье с Волковым, однако Игорь будто открыл ему глаза на происходящее, и от того все разбилось вдребезги, включая сердце Сережи. 　　Парень настолько сильно погрузился в себя, что появление Олега осталось незамеченным ровно до тех пор, пока он не начал поднимать Разумовского с пола. Поначалу Сережа отшатнулся, подняв глаза на гостя, однако взгляд быстро скользнул мимо, словно игнорируя появление Олега. На мгновение Сережа забыл, что это Олег привез его сюда, это Олег ждал его и, кажется, звонил в домофон, когда голова разрывалась на части от теорий, в какой же момент предсказание Грома исполнится. 　　С кухни донесся шум льющейся воды. В трясущихся руках Сережа сильнее сжал края пледа, закутываясь в него сильнее и смотря в черный экран телевизора, в котором виднелось отражение жалкого человека, размазывающего свои слезы по щекам сильнее, убиваясь из-за того, кого даже никогда не любил, погрязшего в своих страхах. Программист закусил щеки, до боли сжимая зубы. «Ты бесполезный», — эхом разносилось фраза Грома, находя подтверждение в этом черном отражении. 　　Сережа прикрыл глаза, выдыхая весь скопившийся в легких воздух. На языке все еще ощущался привкус отфильтрованной воды, смешанной с кровью из ранки в щеке. Был ли смысл рассказывать Олегу то, что сказал майор? Уж точно не домыслы о его корыстности и том, как Разумовский сам жаловался Грому когда-то давно об их трагичном расставании, а потом «на те же грабли». Зато какие эти грабли были… Искушающие, притягивающие к себе словно магнитом. Сережа заглянул в глаза Олега, осознавая, что в их синеве можно утонуть. Он не хотел врать, не хотел лукавить и изворачиваться, как уж, — устал от этого — но и не хочет опять показаться беспомощным заложником своих эмоций, хотя… Он уже предстал таковым. Миллиардер, гений, филантроп — такой он для всех и обычная тряпка — перед Волковым. 　　— «Ты ничего не делаешь для отношений, только сидишь и ждёшь, когда ради тебя все будут надрывать позвоночники. Ты бесполезный, наивный и глупый», — это цитата, — Разумовский нашел в себе силы усмехнуться. — Правда, в общем… — Сережа медленно перекочевал с дивана на колени к Олегу, обнимая его, устраивая подбородок на плече. — Он не стоит того, чтобы ты марал свои руки. 　　Тихо, практически одними губами прошептал Разумовский, крепче сжимая его в своих объятиях, боясь, что Волков скажет то же самое, скажет, что устал от жалоб и нытья, устал все это выслушивать и сейчас уедет на работу, потому что поступил звонок от начальства, и уже больше не вернется. Разумовский забрался пальцами под ворот толстовки, касаясь кончиками горячей кожи и закусывая губу. 　　Глубокий вдох — Сережа закрывает глаза и ничего не видит. Лишь всепоглощающая темнота — именно такова его жизнь без Волкова. Мрачная, наполненная равнодушием и лишенная всякого счастья. В ней нет смысла, ведь нет души, нет поводов, чтобы улыбаться и продолжать такое жалкое существование. 　　Пока рядом Олег, Разумовский чувствует себя иначе, ощущает, как у него прибавляются силы и желание меняться в лучшую сторону. 　　«Я надеюсь, что он изменит тебе так же, как ты изменил мне». Сережа сжался. Нет. Он сделает все, что угодно, лишь бы этого не произошло. Ему не хотелось верить, что Олег способен на такое подлое предательство после всего, что они прошли вместе.

[Олег].

      Холодая вода помогла Серёже немного прийти в себя — во всяком случае, на это надеялся Олег. Он с испугом вглядывался в грустные янтарные глаза, слегка покрасневшие от слёз. С другой стороны, зато вся эта бесконечная история с Игорем, который лез во все щели, пытался всеми способами заявить о себе, закончилась. Зачем-то сердце иголочкой тыкала нездоровая мысль о том, что Серёжа так расстроился именно из-за разрыва с Громом — может быть, он лелеял надежду удержать его? Но Волков всеми силами старался не думать об этом, потому что, как минимум, это было подло и жестоко по отношению к Разумовскому, который и так сейчас переживал не лучший момент времени.       Но всё-таки с души словно свалился камень. Игоря больше нет в их жизни. От осознания этого даже дышать стало как-то легче. Они ведь теперь могут официально быть вместе? Теперь Серёже не придётся прятаться от своего парня, не придётся всеми силами утаивать отношения с Олегом. Быть может, когда-нибудь Волков даже осмелиться впустить Разумовского в свою жизнь чуть ближе, показать ему чуть больше. Он так надеялся на их общее счастливое будущее.       — Он тупой и ограниченный — всё, что я о нём думаю, — пожал плечами Олег, чувствуя, как Серёжа переползает ему на коленки. От мягких прикосновений на душе стало чуть спокойнее, и Волков подумал, что отложит убийство Игоря на несколько дней вперёд ради Серёжи. — И бесполезный наивный и глупый тут только он. Этот «полицейский» гоняется со своим делом уже несколько месяцев — никак раскрыть не может. Так что уж говорить об отношениях? К работе его готовили, учили, к отношениям — нет, так что ждать от него адекватного поведения глупо.       Волков нахмурился, когда почувствовал, как крепко прижимается к нему Серёжа. Он обнял его в ответ, ласково гладя по напряжённой спине. Олегу было больно видеть Разумовского таким — слабым, грустным и очень-очень разбитым.       — Забудь его слова, Серёжа. В них нет и толики правды. Зато теперь он в прошлом — представь себе, не нужно больше прятаться, скрываться, — Волков мягко приподнял голову Разумовского за подбородок и тепло улыбнулся, погладив его по нежной коже. — Между нами теперь нет никаких препятствий. Мы потеряли целых десять лет, и сейчас отличный момент, чтобы восполнить этот промежуток времени.

[Сережа].

　　Под прикосновениями Олега — такими теплыми и осторожными — Сережа чувствует, как страх постепенно начинает отступать, однако тело предательски продолжает дрожать, не желая успокаиваться. В комнате предательски становится слишком холодно, от чего Разумовский жмется к Волкову еще ближе, забываясь в его хриплом голосе, смотря в глаза и чувствуя его огрубевшие пальцы на своем подбородке. Олег прав, чертовски прав: больше нет никакой лжи, больше не нужно прятаться и скрываться, теперь остались только они вдвоем — прямо как раньше. 　　Сережа слабо улыбается, понимая, что через пару дней — может быть и завтра — уже не вспомнит, что говорил ему Гром в порыве ярости, возможно, даже забудет о существовании такого человека в своей жизни. Это того стоило бы. Сережа слишком благодарен Олегу: благодарен, что тот не бросил его; благодарен за его терпение; благодарен за то, что все еще рядом, такой преданный — наверное, это и есть любовь, которую описывают в романах, воспевая истинные и самые крепкие чувства. С Олегом — хорошо, спокойно; и Разумовский чувствует, что действительно влюблен, испытывает непреодолимое желание прикоснуться к Волкову так нежно, едва касаясь, убрать спадающую прядку, зачесть волосы назад и осторожно поцеловать в лоб. 　　Именно это Сережа и делает, прикрывая глаза и чуть задерживаясь губами на его лбе. 　　— Сейчас отличный момент, чтобы заполнить этот остаток вечера, — передразнивая, шепчет одними губами Сережа. Он чувствует — нет — знает, что Олег не предаст его, не изменит, как бы не боялся этого, но Разумовский доверяет Волкову. И от того одна лишь мысль о возможности подобного ранит сильнее ножа, бьет под дых, выбивая весь воздух из легких, и убивает лучше любого оружия. 　　Сережа проводит рукой по щеке Олега, несвойственно ласково для себя. Четко и слишком явно осознает, что не хочет, чтобы Волков уходил сегодня, да и в принципе когда-либо. Однако не осмеливается произнести вслух. Сейчас парень полностью в его власти, больше никого не осталось рядом. Больше никто и не нужен. 　　— Ты ведь останешься сегодня у меня? — в тишине комнаты этот вопрос звучит даже чересчур громко. Нужно ли было спрашивать это, учитывая, что квартиру Олега Гром засек? Сережа прикрывает устало глаза — он виноват. — Прости, что спалил твое место жительства. 　　Разумовский ощущает, как стыд отпечатывается на его щеках вместе со смущением, однако упорно не желает показывать этого. Жаждет показаться спокойным, но они оба знают, что еще полчаса назад Сережа захлебывался в истерике, нервно хватая воздух ртом, как выброшенная на пляж рыба. Олег так близко, и программист уверен, что не сможет выпустить его никуда из своих объятий, этим вечером — уж точно.

[Олег].

      Мягкие губы касаются чуть нахмуренного лба, и Олег улыбается, чувствуя, как горящие внутри эмоции, ревность, боль, страх, гнев, окончательно растворяются, позволяя всепоглощающей любви захватить власть над разумом. С Серёжей правильно и спокойно, не хочется думать ни о каких неприятностях, в том числе об идиоте-майоре, с которым неплохо бы поквитаться, только о мягких-мягких рыжих волосах, а руках, о нежно-розовых губах и о глубоких янтарных глазах.       Прикосновения Разумовского такие волшебные, необычные — словно бы что-то внезапно изменилось, но определённо в лучшую для обоих сторону. Олег до сих пор не мог поверить, что теперь они оба могут дышать свободой, не бояться, не скрываться и любить по-настоящему, без посредников. Внезапно разлука в десять лет, измены, боль, шрамы на сердце, война, желание умереть — всё стало таким маленьким и незначительным, совершенно неважным, ведь рядом — самый родной и нужный человек. Все муки и страдания, вероятно, были не зря и неспроста, если сейчас на коленях у Волкова сидел Серёжа.       Олег вспомнил, как пару лет назад всерьёз думал о смерти, был уже готов сдаться, когда на очередной горячей точке получил серьёзное ранение, мешающее дальнейшим военным действиям. Он тогда счёл себя списанным мусором, грязью, которую уже давно пора сжечь — за недееспособность, за ненужность. Война помогала держать себя в руках, благодаря оружию и свои навыкам Волков чувствовал себя полезным. Кому-то необходимым. После ранения это чувство пропало. Что было бы, если бы он тогда сдался? Оставил бы Серёжу одного в этом бесконечно огромном городе с людьми, которые его никогда не были достойны? Страшно представить, что испытал бы Разумовский, узнав о гибели Волкова. Он бы не справился. Определённо не справился. Винил бы себя в смерти Олега.       Волков поморщился, пытаясь отогнать непрошенные мысли. Важно то, что сейчас они вместе. Важно то, что Олег тогда (не без помощи) выжил, выбрался, чтобы через несколько лет вернуться в Питер. К Серёже.       Вопрос Разумовского выдрал Волкова из неприятных мыслей, но в тоже время заставил его задуматься о другом. Остаться на ночь? Олег бы хотел остаться вместе с Серёжей, наверное, на всю жизнь, но определённо не в этой квартире, где на полочках в шкафу всё ещё лежали вещи Грома, а диван и кровать наверняка пропахли его запахом. Но возвращаться в собственную квартиру было опасно. Не то, чтобы Волков сильно скрывал свой адрес, но от осознания того, что адрес это известен майору полиции, было как-то неприятно. Для безопасности стоило купить новую квартиру, но Олег не сильно переживал из-за этого и уж тем более не винил ни в чём Серёжу. Уже вечерело, и вряд ли Волков сможет найти на ночь лучшее жилье, чем квартиру Разумовского.       — Останусь, — мягко улыбается Олег, когда замечает, как Серёжа краснеет. Винит себя? Если так, то он чертовски глупый. Волков осторожно проводит ладонью по щеке Разумовского. — В этом нет твоей вины, Серёжа. Кто же знал, что бывший твой — идиот полный? Не переживай, куплю новую квартиру, — он тихо хмыкнул. — А пока не куплю — поживу у Макара.

[Сережа].

　　Мягкая улыбка Олега, и вот Сережа, кажется, готов уже поклясться, что становится самым счастливым человеком. Должно быть, это странно: его застукали за изменой, высказали множество неприятных вещей, бросили, пожелали, чтобы ему тоже изменили и сделали больно, а он просто сидит и медленно расплывается в улыбке от ощущения, что Волков сейчас здесь, в его квартире, обнимает, проводит ладонью по щеке. Все остальное словно становится безразличным и неважным. Разумовский доволен, что Олег останется на ночь. У него ведь не было другого выхода. 　　Однако Сергей, когда слышит известие о каком-то Макаре, начинает хмурится и отстраняется от Волкова, пристально смотря на него карими глазами, в которых читается явное непонимание, смешенное с подозрением. Руки Сережи, устроенные на плечах Олега, чуть сильнее сжимаются, комкая ткань темной толстовки. 　　— Зачем? Ты же можешь жить у меня. Квартира большая, места точно хватит, — правая бровь ползет вверх в вопросе. 　　Волков же действительно может остановиться у Сережи, да и не только на время, пока ищет новое жилье. Пусть парень и понимает, что это важно — иметь свой угол, в который можешь вернуться на случай, если что-то произойдет. Однако зачем просить кого-то другого, когда вы уже вновь официально вступили в отношения, без всяких третьих лиц, способных испортить вам личную жизнь. И все же вопрос остается открытым: «Кто этот Макар? Неужели у него нет своей семьи и дел, чтобы приютить у себя взрослого мужчину?» Сережа ощущает неприятный и слабый укол ревности. 　　«Я надеюсь, что он изменит тебе так же, как ты изменил мне». 　　— Макар? Кто это? Ты никогда не упоминал его и… Зачем просить кого-то? У него точно есть свои заботы, я думаю, что не стоит напрягать его, — Сережа закусывает губу, и так он выглядит как настоящая ревнивая девушка, которой говорят: «Дорогая, я поживу у друга». — Тем более раз уж мы в отношениях, то это нормально — жить вместе. Почему ты хочешь жить у какого-то Макара?! 　　Сережа выскальзывает из рук Олега, поднимаясь на ноги и отходя в сторону на пару метров. Он сложил руки на груди и пристально посмотрел на Волкова. В груди заныло легкое чувство обиды: почему спустя столько месяцев он вдруг так неожиданно узнает о существовании еще одного мужчины в жизни Олега? Может быть это он дергал Волкова по ночам и средь бело дня в его выходной? Может быть у телохранителя был еще кто-то, кроме Разумовского? За десять лет он же не мог не завести никого себе, хотя бы просто скрасить одинокие вечера за милой беседой. Конечно, иначе можно было бы повеситься. 　　Сережа вновь подкусывает губу, чуть наклоняя голову вперед и прямо смотря на Олега. А что, собственно, Разумовский знает о нем? Только что-то про то, что Олега подстрелил Игорь, когда Гром был на задании с передачей наркотиков, и то что, что иногда работа Волкова идет вразрез с моральными принципами — как-то это уж слишком мало, чтобы сказать, что они с Олегом открыты друг перед другом. Сережа — да, а вот у телохранителя — как оказалось — слишком много секретов. Однако Разумовский знает точно — он доберется до правды, он узнает, что прячет Олег под подушкой, кроме пистолета.

[Олег].

      Олег чуть не давится, когда слышит предложение Серёжи жить вместе. Он не думал, что произойдёт это так внезапно и быстро, но, в целом, конечно, против не был. Но только не в этой квартире. Волков сжался, пустым взглядом посмотрев на диван, на котором сидел, на огромный телевизор, на посуду — от мыслей, что здесь жил Игорь, становилось худо. Тем более, Олег не хотел злоупотреблять деньгами Серёжи, не собирался становиться содержанкой и зависеть от финансовых возможностей Разумовского. Конечно, Волков прекрасно понимал, что денег у Серёжи явно больше, но это было дело принципа почти. Если и жить вместе, то в доме, купленным совместно. И уж тем более не там, где диван пропитался запахом Игоря. Олег уже собирается ответить Серёже, попытаться описать ему свою позицию, как Разумовского словно захлестывает порывом эмоций и негодования. Волков хмурится, пытаясь понять, чем вызван этот шквал негодования, и почти что хлопает себя по лбу, когда понимает, что Серёжа просто приревновал к Макару. К Макару. От этих мыслей становится даже странно как-то, ведь Олег вообще Сергеева за мужчину не считал, тем более не рассматривал как романтический интерес — он его начальник, босс, самый близкий друг, который был рядом долгие годы, человек, фактически заменивший старшего брата, быть может, отца. Макар и сам относился к Волкову с трепетной заботой, что Олег очень ценил и берёг. Не встретил бы Сергеева — полёг бы где-нибудь. Макар — это что-то из разряда семьи, человек, который за долгое время, проведённое вместе, стал родственной душой, настоящим близким, и воспринимать его как мужчину было как минимум странно. Только вот объяснить Серёже это было сложно, да и говорить о чувствах своих Олег не любил. Но так-то сам виноват, что никогда не говорил о Макаре, а тут — бац! — и вспомнил его, да ещё и в таком ключе. Тем временем злость Разумовского выходит за все допустимые пределы, он сползает с Олега и отходит в сторону, смотря злобно-обиженным взглядом, от которого даже не по себе становится. Волков тяжко вздыхает, наблюдая за своим рассерженным солнцем. Глупый он, раз думает, что в сердце Олега может поместиться кто-то ещё — такой вот огромной была его любовь к своему рыжеволосому демону. — Макар не «какой-то», это мой близкий друг, если думаешь, что меня с ним связывают романтические чувства, то… — Олег невольно морщится. — Мне думать об этом неприятно. Он как… как старший брат, отец, которого у меня никогда не было? Помнишь, говорил, что тебе «привет» передавали? Так это был он. Ревновать меня к нему брось, — Волков вновь тяжело вздыхает и отводит взгляд в сторону. Смотреть на злого Серёжу невыносимо. — А ещё он мой начальник. Если бы не встретил бы его, то и перед тобой бы сейчас вряд ли сидел уже, — слова эти даются тяжело, и окончание предложение Олег фактически проглатывает. — Жить с тобой хочу, не поверишь, как сильно хочу, но не в этой квартире. В шкафах наверняка всё ещё одежда этого твоего… майора лежит.

[Сережа].

　　Сережа осекся, услышав объяснения Волкова. В миг ему стало еще более неловко и в то же время смешно, потому что он позволил себе подобные мысли. Парень нервно усмехнулся и, кажется, даже расслабился. Он действительно поверил в то, что у Олега может быть кто-то еще. Разумовский смягчился, и в его взгляде появилось привычное тепло. 　　— Я не знал, извини, — признается откровенно Сергей. Действительно, откуда ему знать, что Макар — на деле — близкий друг, о котором Олег никогда не рассказывал. 　　Разумовский с облегчением выдохнул. Какой он глупый. Сережа выдохнул — если он продолжит себя накручивать и вспоминать «предсказание» Игоря, то точно сойдет с ума и станет искать подвох в любой фразе Волкова. Этого нельзя было допустить. 　　Парень задумался. Он действительно многим обязан Макару (пусть они и не знакомы лично), но именно из-за этого мужчины Олег сейчас был здесь. Сережа ведь не знал, через что пришлось пройти на войне Волкову, чтобы потом вернуться и стать телохранителем. Разумовский вновь повелся на поводу у эмоций. Ревность — не самое лучшее чувство, но он сам наступил на эти грабли и теперь боится, что они будут рассыпаны по всему полю, через которое он идет. 　　— Он не мой. Перестань, — вздохнул Сережа, посмотрев на Олега. Парень поправил волосы, зачесывая отросшую челку назад, но пряди быстро вернулись на свое прежнее место. Движение было сделано скорее механически, чтобы отвлечься. — То есть… завтра ты поедешь к Макару? Что скажешь на вопрос, почему вдруг ты решил перебраться? 　　По коже прошелся холодок, и Сережа поджал губы. Если Макар был прямым начальником Олега, то как он отреагирует на новость, что его телохранитель так попался? Станет ли Волков вообще говорить истинную причину переезда? А если так, то не решит ли Макар осторожно намекнуть Волкову, что Сережа приносит больше убытков нежели пользы? Попросит прекратить контактировать, как строгий отец. Разумовскому стало еще более неловко, и парень не знал, куда себя деть. 　　Сережа отворачивается и идет на кухню: в горле вдруг резко становится слишком сухо. А находиться рядом с Олежей — неловко. Появляется ощущение, что в этой квартире Волков никогда не сможет остаться больше, чем просто на ночь, будто воздух квартиры намертво впитал в себя запах Игоря. А сможет ли Сережа привыкнуть к тому, что теперь это только его дом? 　　 Парень легким движением руки наливает себе воду в стакан из графина и останавливается перед столом, смотря в сторону Олега. 　　— Ты устал? Первая дверь слева — ванная. Если тебе нужно… Освежиться. Я пойду подготовлю спальню. Ты ведь не будешь спать на этом диване? Последние пару недель на нем спал мой, — делая небольшой глоток прохладной воды, передразнил Олега Разумовский и почти сразу же поежился из-за сказанного, — майор.

[Олег].

      Серёжа, разгневанный, озлобленный и ревнивый, после объяснений Олега тут же извиняется и успокаивается, а Олег невольно расплывается в улыбке. Жаль, что не все люди умеют решать проблемы простыми разговорами, тогда, наверное, и жить было бы проще. Ругаться Волков в принципе не любил, а ссоры, крики — сплошной лишний шум, от которого уши закладывает, и так страшно и неприятно на душе становится. Пусть Серёжа срывается, ревнует, боится, злится — Олег найдёт способ, как успокоить своё закатное бушующее море, немного рыжеватое из-за садящегося за горизонт солнца.       — Ничего. Когда-нибудь познакомлю тебя с Макаром, и ты поймёшь, что бояться тебе вообще нечего, — мягко улыбается Волков.       Олег задумался, когда Серёжа спросил, что следует сказать Сергееву. Макар — начальник и босс, Волков, по факту, — всего лишь подчинённый, а наркобарону вряд ли может понравиться, что Олег продаёт квартиру из-за Игоря, что узнал о её расположении. Ничего такого, конечно, но разве можно судить после этого о внимательности Волкова, которому Макар всегда очень доверял и, быть может, даже жить бы свою в мозолистые руки отдал. Олегу почувствовал укол вины, пусть и понимал, что поделать с этим ничего не мог. Майор Гром — безумец, и выслеживал он не Волкова, а своего дорого парня. Может, и попытается найти Волкова, но ведь на него и нет ничего. В любом случае, сейчас или потом, но Макару рассказать придётся. Олег попал не в самую приятную ситуацию.       — Да, завтра поеду к Макару, — кивнул головой Волков. — Говорить ему пока ничего не буду, а там — посмотрим. Не волнуйся, тебе он ничего не сделает, — постарался успокоить Серёжу Олег.       Волков наверняка найдёт решение, сможет выкрутиться из сложной ситуации, а вот Разумовского заранее пугать и заставлять нервничать не хотелось. Не такая уж это и проблема — пустяк, считай. Олег сам разберётся.       Разговоры про Игоря заставляли Волкова нервничать, поэтому, разумеется, спать на диване он не захотел, но и кровать — не лучший выбор. Хотелось вообще уйти отсюда и забыть Грома как страшный сон. Даже в ванной, куда направился Олег, остались вещи Игоря: зубная щётка, полотенце, мочалка, дешманский гель для душа. Волков поскорее умылся и ушёл в спальню, где его уже ждал Серёжа, стащил с себя толстовку и лёг спать с ним рядом. Сон был неспокойным и нервным, Олег то и дело просыпался среди ночи от ощущения, что Гром находится где-то рядом. Рано утром, попрощавшись с Серёжей, Волков уехал на работу, заодно решив договориться там с Макаром.

***

[Дима].

      В тот день Дима с Игорем были в участке, обсуждали материалы, а после Гром резко сорвался с места, отпросился у Прокопенко и ушел. На этом история Игоря закончилась. Это был понедельник, начало рабочей недели, однако Дима не увидел майора на работе ни на следующий день, ни через день. Дубин начинал волноваться: Игорь никогда ранее не пропускал работу, напротив, порой его можно было найти спящим в обезьяннике с другими задержанными. А теперь — он не отвечал на звонки и сообщения, пропустил уже три дня.       Дима спешно посмотрел на часы, с непривычным ему нетерпением дожидаясь окончания рабочего дня. Дубину не нужно было проводить свое расследование, чтобы понять, что у Игоря произошла очередная проблема, имя которой «Сережа». Конечно, пойти к его парню, — наиболее логичное решение, вот только умом стажер понимал: навряд ли Гром был у него. В последнее время майор редко был в той квартире, а значит — вернулся к себе. Дима вздохнул с облегчением — он предполагал, где сможет найти Игоря, если тот еще конечно жив.       Закончив смену, Дима сорвался со своего места, хватая синюю олимпийку и уже через пару минут выходя из участка. Внутри было непривычно беспокойно за мужчину. В понедельник Игорь ни слова ни сказал о причине своего резкого ухода, Дубин мог лишь догадываться, что что-то произошло с жучком. Видимо, подозрения Игоря были верны.       По дороге Дима зашел в излюбленный ларек Грома с темной и неприметной вывеской «Шава 24/7» и взял две шавермы, понимая, что так у него будет больше шансов, что Игорь вообще захочет открыть ему входную дверь. С каждый сделанным шагом Дубин приближался к неизвестному, и от того было тревожно.       Лестничная клетка встретила тишиной, а из-за деревянной двери квартиры не доносились никакие звуки, словно все они не были способны преодолеть сей массив. Дима тяжело вздохнул. Всю дорогу он думал о том, как начать разговор, что сказать, что спросить, но, оказавшись уже на пороге, понял, что в голове пустота. Преодолевая волнение, парень постучал в дверь — он был более чем уверен, что звонок просто не работает.       — Игорь. Ты дома? — громко спросил Дубин, обозначая свое пришествие. Словно, услышав голос напарника, у майора что-то щелкнет, и он хотя бы подойдет к двери. Наготове Дима держал пакет с двумя шавермами, чтобы в случае чего сунуть их Игорю, наивно полагая, что это хоть как-то порадует его.

[Игорь].

      Старая заросшая в пыли квартира, которую по счастливой случайности Игорь так и не сумел продать несколько лет назад, встретила хозяина с распростёртыми объятиями. Гром с улыбкой прошёлся, рассматривая родные стены, старый облезший диван, холодильник, ванную с отвалившейся некогда дверью. На душе невольно стало тепло, и Игорь даже подумал, что соскучился по этой простой жизни, без роскоши.       Древний телевизор, который наверняка уже должен был развалиться, поймал слабенький сигнал, и Игорь присел возле огромного окна, открывающего замечательный вид на Питер, — любимое место майора в квартире. Рядом валялась некогда свалившаяся груша, и Гром невольно вдохнул запах сырости и пыли. Не кокос и не тропический дождь, конечно, но в запахе этом — первая радость полученной зарплаты, звание майора, деньги, скопленные на собственное жилье, долгие часы, проведённые за расследованием очередного дела.       Но улыбка на устах Игоря замерла ненадолго, ведь он вспомнил, почему оказался здесь. Впервые в жизни Гром был рад, что не пустил бывшего хотя бы в эту квартиру, что его приторно-сладкий запах не успел въесться в тысячелетнюю пыль — одна рыжая тварь банально брезговала находиться здесь.       Он долго шлялся по магазинам, тратя сэкономленные собственные деньги на еду и алкоголь, чтобы прожить пару дней, не выходя на улицу вообще. Весь белый свет стал слишком ярким, резал глаза, а счастливые парочки, то и дело гуляющие под ручку, вызывали желание убивать. Игорь резко вырвал себя из неприятных мыслей и сделал телевизор громче, внимательно вслушиваясь в слова ведущего новостей. Он вытащил из пакета банку пива и моментально пригубил её, почувствовав нездоровое облегчение, словно бы демонов, сидящих внутри, наконец-то накормили.       Время тянулось бесконечно долго, а Гром так и сидел возле окна и пустым взглядом смотрел на телевизор, пил пиво, отрываясь только на недолгий неспокойный сон, обязательно приносивший кошмары, и на походы в ванную. Телефон, как ни странно, не гудел. Наверное, разрядился и вырубился. Игорю тоже хотелось разрядиться и вырубиться.       Он упорно заставлял себя ни о чём не думать, позволил мрачным теням, исходящим от предметов, затянуть душу. Если честно, он бы продал её почти безвозмездно, если бы встретил демона. Работать было бессмысленно, жить тоже, и Игорь собирался пропить последние деньги, а потом, быть может, пойдёт ползать на коленях возле церквей, выпрашивая мелочь. Уволили его там уже? Наверное, да. Собственно говоря, так даже проще. Трезвые мысли почти всегда кусали и жалили, а алкоголь сглаживал все поверхности, банка пива вселяла уверенность и лёгкость. Даже втыкать в телевизор было как-то веселее. Игорь недовольно ругнулся, когда услышал стук в дверь. Кто его мог найти в старой квартире? Все же знали, что Гром живет в другом месте, но никто — что майор расстался с… с уёбком одним, в общем. Майор нехотя поднялся, покачиваясь и скрепя суставами. Может, ну его к чёрту? Спрятаться, притвориться мёртвым, притвориться, что квартира пуста. Но гость продолжал стучать, и Игорь был готов убить его. «Лишь бы не эта блядь», — промчалось в голове.       Гром услышал звонкий голос Димы и нахмурился. Значит, напарник решил найти Игоря? На Дубина, невинного и доброго, выливать проблемы не хотелось. Но майор всё же поплёлся к двери, нехотя открывая её. В руках у Димы — шаверма, и Игорь невольно покачал головой.       — Чего тебе? — сухо спросил Гром, вставь в дверном проёме, намекая Дубину, что не особо хочет принимать гостей.

[Дима].

      Дима простоял за дверью несколько минут и, кажется, уже совсем отчаялся получить хоть какой-то вразумительный ответ на свой вопрос. В голове начинали появляться не самые приятные мысли. А если Игоря вообще нет дома? Что если он сейчас валяется где-то на улице или сидит в обезьяннике в чужом участке? Вдруг его приняли за бездомного, а документов не было? Кто ему поверит, если он скажет, что он — майор полиции и ценный работник? Назовут алкашом Валерой — и дело с концом. Но, к счастью, Дубина, за дверью послышались тяжёлые шаги, отдающиеся скрипом половиц. Стажёр затаил дыхание, ожидая дальнейшего.       Как только дверь распахнулась, блондина окатило спертым воздухом, пропитанным алкоголем и пылью. Дубин сделал усилие, чтобы не отшатнуться и не показать виду, что он шокирован таким образом. Дима сглотнул, услышав сухой голос Игоря. Видимо, все было настолько плохо, что мужчина решил забыться в хмельном напитке. Дима с мольбой посмотрел на Грома сквозь сверкнувшие в темноте линзы очков.       — Игорь. Ты не появляешься на работе, не отвечаешь на звонки, — начал спешно Дима, готовый в любой момент подставить ногу под дверь, чтобы ту не захлопнули прямо перед носом. — Что случилось? Давай поговорим, я ужин принес, — Дубин слабо улыбнулся, подняв повыше пакет с шавермой. — Пожалуйста.

[Игорь].

      Дима намёков не понимает, и Игорю уже хочется послать его прямым текстом. Ну правда, чего пришёл? Вселять надежду в человека, чьё судно давно уже утонуло? Пытаться узнать, что случилось? Говорить Грому о последних днях своей бесконечно глупой и бесполезной жизни совершенно не хотелось. В очередной раз выслушивать сожаления и подтверждения о том, что бывший — урод и мразь, Игорь тоже не хотел выслушивать. Он и так уже всё знал, и в чужой помощи не видел никакого смысла.       Но в глазах Дубина — надежда и немая просьба, волнение и переживания. Гром тяжело вздыхает, пытаясь не акцентировать внимание на тихом голосе, молящем Игоря о разговоре. Майор вспоминает все их посидели, разговоры, раскрытие дела, переживания Димы и, если честно, сдаётся. Он не имеет права морозить друга, ведь тот для него сделал столько вещей, что Гром бы без них наверняка ещё раньше зачах.       — Ладно, заходи, — сдаётся Игорь. — У меня тут… не прибрано слегка. С того, как я здесь жил, прошло много времени.       Гром отворяет дверь, пропуская Диму внутрь, и запирает их обоих в квартире на замок, смотрит на Дубина с тяжёлой душой. Не хотелось, чтобы друг увидел жестяные банки, расставленные на полу в гостиной, обёртки от еды, пагубно влияющей на организм. Честно говоря, Игорю уже целиком и полностью стало плевать на свою собственную жизнь, но вот на глаза, полные надежды и тоски, — нет. Гром возвращается на своё место возле окна и старательно избегает взгляда Димы.       — Тебе не стоило приходить, — ворчит Игорь, глубоко в душе давя мимолетную искорку радости при виде друга.       Только радость эта не способна спасти Грома, вытащить его из этой пыльной квартиры. Да и как только Дубин покинет порог дома, Игорь вновь впадёт в свой омут отчаяния, тоски и боли, выдаваемой за плёнкой равнодушия и безразличия. Легче было считать, что Грому плевать на расставание, на неудавшиеся отношения, чем принять раны, расколовшие сердце на куски.

[Дима].

      Казалось, что после приглашения Игоря Дима воодушевился еще сильнее, хотя в действительности так и было. Парень и правда поверил, что у него получится немного приободрить Грома, показать ему, что еще не все потеряно, и вместе они справятся, ведь они же напарники. Дубин не мог представить свою дальнейшую службу без этого майора, такого непробиваемого и не убиваемого. Хотя после некоторых событий последнее высказывание было под небольшим вопросом.       — Ничего страшного, я… — Дима прошел в квартиру, уверенный в том, что Гром преувеличивает, как это бывает обычно, да только почти с порога же стажер опешил, смотря на жестяные банки в гостиной и обертки от еды — единственное объяснение того, на чем держалось сознание Игоря последние несколько дней. — Все понимаю.       Договорил блондин, тяжело вдыхая и чувствуя, как легкие сдавливает спертый воздух. Дышать было тяжело, словно весь воздух пропах этим запахом хмельного напитка, смешанного с остаточным ароматом от оберток. Дубин кашлянул, пытаясь отвлечься. Если до того момента, как он переступил порог, наивно полагал, что у него получится переубедить Игоря и вернуть его на работу, то сейчас этот огонек надежды медленно угас в зеленоватых глазах Димы.       Стажер посмотрел на напарника с плохо скрытым переживанием и волнением. Ему совершенно не хотелось думать о том, в какую яму себя медленно и верно загонял друг, полностью забыв про существование внешнего мира. Дима опустил взгляд, пытаясь подобрать правильные слова.       — А тебе не стоило прогуливать работу. Сам же знаешь, что у тебя раскрываемость лучше, чем у половины отдела, — попытался парировать Дубин. Хотелось отшутиться, придумать что-то, способное вызвать эмоции у Игоря, кроме как разочарования и потерянности. Дима набрался смелости и вновь посмотрел на Грома, который выглядел совсем осунувшимся. — Я переживал, что что-то произошло, думал: возможно, случилось нечто непоправимое, возможно Игорю нужна моя помощь, может быть он попал в передрягу… Я рад, что ты хотя бы живой, — выдохнул на одном дыхании стажер, ловя себя на мысли, что все, произнесенное им, — чистая правда. — И все же, может, я смогу помочь? Как все прошло?       Дима позволил себе немного дерзости затронуть запретную тему. Странно молчать, когда в посудной лавке находится слон.

[Игорь].

      Может быть, Игорь и не заметил отвращения Димы и его испуга перед бардаком в квартире, может, не обратил внимания, в любом случае, Грому было просто-напросто плевать. Пускай считают свиньёй, пускай даже за глаза говорят о том, что Игорь не ходит на работу, потому что спился, умер или валяется где-нибудь под забором — плевать. Жизнь уже была разрушена, и в счастливый финал майор верить не мог. Надо же было так глупо попасться на удочку. С самого детства думал, что отношения — зло, глядя на своих глубоко несчастных родителей, но сдался перед собственными принципами, посчитав, что может выстроить собственный замок совсем иначе, из более прочного камня, возделав более лучший фундамент. Но всё, как всегда, пошло через одно место.       Игорь до боли сжал челюсти, пытаясь отвлечься от мыслей. Лучше страдать физически, чем душевно. Жалостливый взгляд Димы давил на душу, хотелось закрыть глаза и больше никогда не видеть друга, полного переживаний и дурацкого желания спасти. Как не понять-то? Игоря не спасти, он уже утонул в своём болоте, причем совершенно добровольно, не желая для себя другого исхода.       Слова про раскрываемость, про прогулы были пустыми, совершенно не отзывались в сердце. Их словно произнёс кто-то совершенно чужой и незнакомый на далекой-далекой горе кому-то совершенно другому. Плевать уже стало почему-то и на невинных людей, ищущих помощи, и на город, утопающий в криминале, и на наркобарона, травящего юные организмы подростков. Почему Игорь должен спасать всех вокруг, а его, в свою очередь, спасти и уберечь никто не смог?       — Сомневаюсь, что ты можешь мне помочь, — безразличным голосом отозвался Игорь. — Дим, у тебя вся жизнь впереди, кучу шансов и ошибок, которые можно будет исправить. Строй свою жизнь, ищи счастья, не нужно гоняться за мной. Со мной уже всё понятно.       Гром тяжело вздохнул, понимая, что ни капельки не соврал: он действительно уже не верил в то, что найдёт родного человека, обретёт с ним счастье. Работа давно уже не дарила радость, лишь забирала и не без того ценные ресурсы, а черпать их откуда — неясно. Из благодарностей за спасение, которых не было, из переживаний врачей, лежа на больничной койке, из крошечной зарплаты?       — Знаешь, мои родители… они ведь тоже развелись. Почему — одному Богу известно. Всю жизнь я жил с матерью и видел, как та медленно умирала без любви. А у отца, который к нам редко заходил, глаза были такие уставшие, спина — осунувшаяся. Я тогда решил, что никого никогда не подпущу к себе, лучше потрачу всю свою силу во благо, как то отец делал, в полиции работая. Спроси Прокопенко: много тебе про отца расскажет. А сейчас понимаю, что отец-то, возможно, работой закапывал себя, травил, лишь бы не думать, не вспоминать. Что работа для него была банально способом не умереть от разрыва сердца. А вот матушка умерла недолго после совершеннолетия. А отец почти сразу после неё — словно без неё у него вообще смысла задерживаться на земле не было. Только вот отчего развелись-то, если любили? А как жить, если даже любящие не справляются? А меня, Дим, и не любил никогда никто, как оказалось. А отношения эти, привязанность, — ловушка, в которую я сам себя закопал. Ему плевать всегда было, Дим. Я для него заменой был. В-с-е-г-д-а. И как жить теперь — я не знаю. Ни в чём смысла не вижу, — Игорь горько усмехнулся и сделал большой глоток пива. Наверное, если бы не алкоголь, то никогда бы так не разоткровенничался. Но на душе — боль сплошная, обида. Хотелось выкинуть её куда-нибудь и никогда больше волосы огненные не вспоминать.

[Дима].

      С каждым сказанным словом Игоря Дима становился все мрачнее. Он втянул в себя больше воздуха, на несколько минут задерживая дыхания, обдумывая, что он может сделать. К сожалению, к его глубочайшему сожалению, Гром был прав: Дубин никак не мог помочь в сложившейся ситуации. Диме в принципе было сложно представить, что пришлось пережить — сначала печальная история любви родителей, потом несовершенный опыт в собственных отношениях. Разбитость, пустота, апатия и желание забыться — это лишь малость того, что мог чувствовать Игорь.       Родители Димы тоже развелись, парень остался с мамой и сестрой. Он тогда был еще мальчишкой и почти не помнил отца, знал только, что тот ушел к молодой девушке — разменял годы счастливой жизни на такую же разницу в возрасте с нынешней женой. «Кризис среднего возраста» — красивое оправдание низкому поступку. И после этого Дубин перестал поддерживать всякие контакты — вернее сказать — звонки от папы перестали достаточно быстро поступать. Парень помнил, сколько в первое время слез было выплакано матерью, помнил, как она запускала руки в его светлые волосы, шептала, что теперь только они у нее остались. Возможно, именно поэтому она не сломалась, нашла в себе силы бороться, быть счастливой. Ради детей.       Дубин сжал руки в кулаки, ощущая собственное бессилие. Вновь, спустя столько лет Дима снова сталкивается с тем, что дорогого ему человека предали, а он испытывает все то же бессилие, словно все еще был десятилетнем мальчишкой. Как же так? Гром — единственный близкий друг, надежный напарник, и сейчас так нуждается в поддержке, помощи; а он что? Просто стоит, как вкопанный, придя на ночь глядя, и слушает исповедь Игоря, в котором по большей части говорит алкоголь, иначе бы как он мог поведать столь сокровенные воспоминания. Дима посмотрел в сторону большого окна — единственный источник естественного освещения, сейчас через него можно было увидеть, как постепенно на город опускаются сумерки, скрывая от любознательных глаз.       Парень наконец сделал несколько шагов вперед, подходя к Грому и в следующее мгновение уже крепко по-дружески обнимая мужчину, слушая как размеренно и тяжело он дышит. В пыльной старой квартире повисла тишина — им нужно было помолчать. Собраться. Дима это чувствовал. Он не хотел прерывать это молчание, не желая спугнуть Игоря, открывшегося ему еще чуть больше, тем самым подпуская к себе ближе этого неугомонного стажера-романтика.       — Ты должен понимать: это еще не конец, — вдруг неожиданно даже для себя самого начал Дубин, подняв взгляд на Грома и осторожно проходя ладонью по поджарой спине. — К сожалению, порой мы оказываемся не с теми людьми, не в то время, но лишь для того, чтобы потом в конце сделать выводы для себя, научиться новому. Что бы в будущем, в следующих отношениях уже не допустить этих ошибок. Порой люди расходятся, чтобы понять: ближе друг друга у них нет никого. Но из-за собственных же убеждений не находят сил помириться, признать, что были не правы. Ты встретил просто не своего человека, повелся на эту внешность — она часто обманчива. Ты лишь хотел спасти очередного человека, нуждающегося в поддержке. Никто не мог представить, что все окажется именно так и тобой лишь воспользуются, — Дима вздохнул. Ему хотелось верить, что Игорь справится, сможет вернуться к работе. Грому нужен лишь стимул, повод, чтобы снова залезть в базу данных. — Кхм, — парень прокашлялся, медленно отпуская майора и отстраняясь от него. Была у стажера лишь одна мыслишка. — Если он, — Дубин боялся произнести это запретное имя, — все же изменял тебе. Может быть на того парня все же что-то найдется? Ты можешь попробовать пробить его. Представь только: посадишь этого мерзавца — сможешь восстановить справедливость.       Дима готов был ударить себя за столь глупую идею. Как он звучал? Точно не как честный полицейский. А дальше что? Предложит сфабриковать дело? Дубин оправдывал себя мыслями, что так он хоть попытается вернуть майору былую искру, желание работать, искать. А того гляди и желание ловить преступников вернется.

[Игорь].

      Невольно Игорь замечал, как с каждым сказанным словом взгляд Димы становится всё мрачнее и печальнее, чувствовал, что своим монологом, злым, грустным, обиженным, он заставляет нервничать своего друга, но на душе — чёрная дыра, а залечить её возможности нет никакой. Алкоголь даже почти не спасает, а только заставляет болтать — почти всегда попусту и глупо. И Грому хочется отблагодарить Дубина за поддержку, обнять его, быть может, в ответ, прижать к себе, но в душе — полная пустота, Игорь ничего не чувствует и, кажется, уже не способен почувствовать. Все чувства словно бы выкорчевали, выковыряли. Гром даже сомневается, что что-то способно завлечь его разум, захотеть его шевелиться.       А уж что какой-то другой человек когда-нибудь сможет забраться в сердце, Игорь точно не верил. Он был обречен на смерть в этой вонючей квартире. Может, умрет от алкогольного отравления. Может, от голода. Может, от холода, когда за неуплату его, наконец, выгонят к чертям. Может, сам через время наложит на себя руки. Видеть Диму, юного, свободного, которому ему была уготована целая жизнь, больно. Зачем Дубин вообще продолжал бегать за Громом хвостиком? Раньше равнялся, а теперь-то что? От Игоря только пустое место и осталось. Он ведь никто теперь.       — И правда, никто не ожидал, что он меня использовать будет, — Гром грустно улыбнулся, вспоминая свои мысли о том, что Серёже банально не с кем ему изменить.       Но тут глаза Игоря внезапно загорелись. Дима знал, на что нужно давить, куда жать — в отмщении действительно Гром видел смысл. Он ведь предал когда-то… бывшего Игоря, свалил в армию, подписал контракт. Бывший детдомовец, жизнь которого так или иначе была связана с насилием — кто знает, что он прячет в закромах? Игорь был почти уверен, что Олег, чье имя услышал недавно в неприятных обстоятельствах, — это тот самый Олег. И копнуть под него было достаточно просто: нужно всего-то навестить детский дом, где обитала некогда рыжая тварь. Олег этот мог цапнуть не того, подписать контракт не с тем — а что его заставило из армии-то вернуться? Вопрос хороший, и ответ на него очень сильно мог помочь Игорю.       Гром тихо ухмыльнулся своим мыслям: кажется, причина жить нашлась. И даже причина вернуться на работу. Он ничего не ответил Диме, не высказал безумные идеи и домыслы, лишь, кивая головой, слушая трепет про работу, расследования и прочий-прочий бред. Дубин уже не был интересен Игорю, он уже не предавал значения словам друга, сосредоточившись на важном. Спустя какое-то время, рассказав, наверное, все последние сплетни, Дима ушёл домой, а Гром лёг на диван, испепеляя взглядом потолок и составляя в голове план. Быть может, всё было не так плохо, как изначально подумал Игорь? Он ведь вполне мог по максимуму отомстить за предательство, сделать зажравшемуся миллиардеру в пятнадцать раз больнее, чем тот когда-то ему.