circulus vitiosus.

[Сережа].

      Как и обещал, Олег уехал на следующее утро к Макару, оставив Сережу одного в просторной и светлой квартире. Однако Разумовский еще никогда в жизни не считал себя настолько не одиноким человеком, находясь в пустой квартире. А все потому что чувствовал рядом с собой то тепло, которое в его жизнь приносил Волков. 　　Парень отвлекся от своих мыслей и осмотрелся по сторонам, выходя из машины. Дом, куда привез его Олег, поражал сознание и не укладывался с образом цветочного бизнесмена, казалось, люди таких кругов живут скромнее, а этот участок больше подходит какому-то депутату. Трехэтажный широкий дом, несколько построек, где-то стоит барбекю и крытая беседка, много зелени — идеальное место для отдыха на природе. Разумовский присвистнул, поднимая солнцезащитные очки на лоб и слабо жмурясь от палящего летнего солнца. «Ну и погодка, » — пронеслась мысль в голове. 　　Сережа неторопливым шагом шел за Олегом, стараясь не думать, откуда у флориста столько денег и тем более зачем ему личный телохранитель. Неужели кто-то мог убить за точку цветочного магазина? Разумовский в целом был далек от бизнеса, скрываясь за монитором своего компьютера. 　　— Это так неожиданно, что ты пригласил меня, — вздохнул Сережа, проходя по светлой гостиной мимо плазмы и разглядывая рамки с вставленными в них фотографиями. На всех был мужчина средних лет с длинными светлыми волосами и до очень похожий на него мальчишка лет десяти-одиннадцати — видимо — сын. 　　Дом действительно был большим для двух членов семьи, невольно в голове возник вопрос, почему нет ни одной фотографии матери с сыном, однако ума хватило не спрашивать личную информацию, тем более у Олега. Тем более в такой момент. Разумовский медленно повернул голову в сторону Олега, закусывая губу и чуть хмуря брови. 　　— Это Макар с сыном? Он выглядит таким молодым, — неторопливо протянул Сережа, осторожно ступая по сверкающему на солнце полу, вычищенному до блеска, и подходя к Волкову, располагая руки на его боках и прижимаясь. Карие глаза с нескрываемым любопытством заглянули в пронзительные голубые глаза Олега. — Расскажешь мне про него побольше? А то… Я ведь совершенно не знаю, с кем ты живешь… 　　Тонкие аристократичные пальцы лениво прошлись по спине, слабо оглаживая. Разумовский действительно не думал, что Волков пригласит его в свое временное место жительства, пока сами хозяева в отъезде. Было в этом что-то… Наталкивающее на мысли о прошлом, когда они вдвоем оставались в детском доме, запирались на все замки и утопали друг в друге, осознавая, что никто не способен помешать. Сейчас же они уже выросли, и все равно постоянно находился кто-то, кто мог испортить идиллию. 　　— Кстати, как он отреагировал на твой неожиданный переезд? — в голосе Разумовского можно было услышать слабые нотки вины. Прошло слишком мало времени, чтобы программист перестал чувствовать себя виновным в этом своеобразном бегстве.

[Олег].

      В большом загородном доме всегда пахло чистотой и нежными весенними цветами. Макар считал, что нет запаха лучше, чем того, что издают его прелестные растения, которыми были завалены каждые комнаты. Горничная ушла, наверное, минут десять назад — Олег уже успел выучить, когда происходила очередная уборка. Макар был помешан на чистоте, особенно по той причине, что имел какую-то странную паранойю насчет пыли, считая её безмерно опасной для жизни человека. Олег всегда с интересом наблюдал за тем, как Сергеев увольняет очередную горничную за недостаточно чистый пол, хотя сам, на минуточку, по локти был запачкан в чужой крови.       Макар вообще был человеком слегка странноватым, но излишне эмоциональным и прямолинейным. Никогда не имел держать свои чувства и мысли на замке, любил излишне переживать. В частности, об Олеге. Волкову забота вообще не то, чтобы нужна была, но приходилось мириться с постоянными нервными расспросами о продаже старой квартире и о том, как же там Серёжа — Олег прекрасно понимал, почему Макар был так заинтересован в Разумовском, видел всё в беспокойных зелёных глазах.       В том, что Серёжа не нравился Сергееву, Волков был уверен почти на сто процентов. Старался молчать, не высказывать претензии, но когда слушал про Серёжу, делал такие странные глаза, что смешки удержать было весьма трудно. Олег, конечно, переживал, потому что Разумовский для него всё, но и Макар — человек не чужой. Однако весьма трудно было доказывать другу о том, какой Серёжа хороший и прелестный, когда Сергеев давно уже узнал об Игоре, об армии, о дурацких мыслях в голове Олега, лежащего на больничной койке после армейского ранения.       Но Серёжу Волков, определённо, любил и бросать не собирался. Скучал, сидя в гостевой комнате в огромном доме Макара, но квартиру со стойким, почти губительным тухлым запахом мерзкого майора не выносил. Находиться в ней было физически трудно, встречаться на улице — опасно для репутации обоих. А Макар, на день забравший сына с собой в город, словно бы негласно разрешил привести Серёжу домой. Вот и стоял теперь Разумовский, разинув рот от удивления в гостиной, осматриваясь по сторонам и наверняка задаваясь вопросом, откуда у обычного флориста столько денег. Олег тоже раньше не понимал, но теперь пользовался чужим доверием и вполне мог ответить на этот вопрос. Себе, не Серёже.       — Да, он достаточно молодо выглядит для своих лет, — кивнул головой Волков. Он обнял Серёжу, чувствуя, как по венам разливается тепло. Плевать, что квартиру сменить придётся, плевать, что Макар разозлится, когда про жучок узнает, плевать, что Гром наверняка будет на него теперь зуб точить — главное, что теперь у Олега есть возможность просто взять и обнять Разумовского. — Рядом — Андрюша. Он тебе понравится. Добрый и умный.       Олег задумался, не зная, что может рассказать Серёже про Макара. Вопрос на самом деле интересный и трудный.       — Ну… Макар на цветах помешан, как ты на компьютерах своих, наверное, — Олег усмехнулся. — Может, ты о нём даже слышал когда-то. Макар Сергеев. Его букеты и цветочные магазины большим спросом пользуются. А вообще Макар не злой совсем, слегка эксцентричный если только. Сына своего очень любит. Волков тяжело вздохнул, вспоминая бесконечные тревожные расспросы Макара по поводу того, зачем Олег все-таки решил переехать. А ещё голос у Серёжи такой — виноватый, печальный. Олег его крепче к себе прижал, стараясь успокоить.       — Не переживай, солнце. Макар только «за», что я у него живу, — усмехнулся Олег. — Ходит теперь постоянно, контролирует, ел ли я и когда вернулся с работы. Он, знаешь, немного параноик. И про жучок тоже не волнуйся: я разберусь со всем. Говорю, Макар не злой совсем. В гневе его один раз лишь видел, и то там повод значительный был.       Олег оставил нежный поцелуй на макушке Разумовского и чуть пригладил его слегка растрепавшиеся за время поездки волосы. По этим рыжим стремящимся волнам Волков безумно скучал, а иногда, прикрывая глаза, вспоминал время, когда локоны доставали аж до острых плеч, вспоминал, как пытался завязывать Серёже хвостики и косички.       — Почему ты постригся? — невольно вырвалось у Олега.

[Сережа].

　　Голос Олега действовал на Сережу успокаивающе. От Волкова, вообще, исходило непонятное Разумовскому спокойствие, в котором хотелось раствориться, забыть о привычной суете и наконец расслабиться после скучного дня, полностью поддаваясь этому домашнему уюту и нежности. Парень слабо усмехнулся, рассматривая зеленый сад за окном, а после прикрывая глаза от чересчур яркого солнечного света, играющего назойливыми зайчиками на стене. Лучи преломлялись, падали на соседнюю стену, задевая дверной косяк, и неприметно стекали на пол, рассеиваясь и создавая какую-то по-особенному волшебную атмосферу. 　　— Теперь я только рад, что сейчас ты живешь у Макара. Хоть кто-то будет приглядывать за твоим питанием и образом жизни, в целом, — приглушенно выдохнул Сережа, лишь слабо улыбаясь, чувствуя на своей макушке неторопливый поцелуй Олега, а следом и его нежные касания на своих волосах. 　　Разумовский был готов начать мурлыкать, как кот, однако сдержался и вместо этого лишь плотнее прижался к Волкову. Сережа каждый раз таял, когда Олег прикасался к нему со свойственной только ему заботой и осторожностью, будто боялся сделать что-то лишнее и словно не осознавая, что ему было дозволено все. Рыжеволосый вдруг открыл глаза, услышав неожиданный вопрос. 　　На ранее спокойном и умиротворенном лице проскользнула тень печали, однако Сережа быстро скрыл это, растянувшись в улыбке — немного фальшивой, но абсолютно доброй. Жалел ли Сережа по моменту, когда отрезал волосы? Возможно, как по чему-то ценному, дорогому сердцу и напоминающему о былых временах. Разумовскому слишком сложно было отделаться от мысли, что больше пальцы Олега не коснуться его волос, не уберут за ушко выбившийся из общей массы локон, спадающий прямо на лицо, не будут больше пытаться заплести небрежные косички, торчащие в разные стороны, и просто больше Сережа не ощутит, как чужие руки с привычной лаской зарываются в его волосы, оттягивают голову назад, сжимают волосы на затылке. Осознавать, что все это правда, было невыносимо больно и тяжело. Казалось, что его длинные рыжие волосы насквозь пропитались запахом Олега, и этот аромат душил похлеще удавки, сжимающейся на шее человека, полезшего в петлю. Разумовский не мог смыть с себя это ощущение, не мог от него никуда деться — засыпал в пустой постели, а просыпался в пропитавшихся потом простынях с чувством, что совсем рядом лежит Олег, осторожно оглаживает его волосы, играется с кончиками и ласково целует в макушку. 　　В один из таких вечеров Сережа просто не смог справиться, не смог в очередной раз заснуть в пустой кровати. Тогда он в непонятной трясучке схватился за ножницы, будто они были его единственным спасением, единственным способом решить эту проблему. В каком-то неистовом испуге, смешенном с безумием, отражающимся в янтарных глазах, Сережа подошел к зеркалу в ванной комнате и неаккуратно, самозабвенно стал отрезать длинные волосы, вполне успевшие стать ненавистными к тому моменту, мозолящими слезящиеся глаза. 　　А после этого Разумовский уже не смог нормально воспринимать себя с длинными волосами, тщательно поддерживал новую длину и сразу же бежал в парикмахерскую, когда волосы становились «слишком» длинными (по его меркам). К счастью теперь все налаживалось: Олег вновь был рядом, и парень перестал так щепетильно следить за отрастающими локонами. Волков — кажется — тоже скучал по ним. 　　— Да так, — Сережа невольно повел плечом, чуть вздрогнув и практически сразу после этого прикусив губу изнутри. Парень попытался сделать более безразличный голос. — Просто решил сменить образ. Сейчас вот отращиваю снова. По-моему, длинные шли мне сильнее, — Разумовский издал глупую пародию на смешок, после чего погладил Олега по запястью, в следующее же мгновение обхватывая его своей рукой и поднося ближе к лицу. Парень нежно коснулся ребра ладони своими губами, оставляя медленный поцелуй с последующим причмокиванием. — Обожаю, когда ты прикасаешься к ним. 　　Внутри необъяснимое чувство, словно весь его мир разом сконцентрировался на Волкове, не позволяя больше думать ни о чем и ни о ком кроме него. 　　Разумовский постепенно расплылся в улыбке, вспоминая фразу про Андрюшу. «Он тебе понравится», — мысль, что однажды Олег познакомит со своей новой семьей, дурманила разум, заставляла задуматься о большем, в очередной раз осознать, что Волков именно тот самый. Теперь Сереже оставалось волноваться лишь об одном: как понравиться Макару — будто он невестка на смотринах.

[Олег].

      Олег невольно закатывает глаза, когда Серёжа радуется заботе Макара о Волкове. Может, со стороны это и правда выглядит мило, но Олег взрослый мужчина, который вполне может сам решить, когда ему следует есть. Он невольно вспоминает, как расстреливал людей на войне, как видел солдат, падающими с ног пачками, и поморщился, пытаясь отогнать эти мысли. О таком забыть хотелось навсегда, но что поделаешь, если воспоминания никогда не исчезают, не пропадают из головы. Их только можно вытеснить на задний план другими, более светлыми и тёплыми. Вот Олег и пытался делать это, обнимая Серёжу и вдыхая запах его волос — рядом с ним на душе становилось спокойнее.       Разумовский едва заметно нервничает, стоит только спросить про волосы — Олег замечает это, потому что в принципе привык замечать всё, что связано с Серёжей. И на душе у Волкова неприятно становится. Состриг, потому что Олег любил длинные рыжие локоны? Так хотелось снова увидеть бронзу, украшающие плечи в веснушках. Волков мечтал снова запутаться в длинных волосах или осторожно намотать их на кулак — было в этом нечто особенное.       — Не стриги больше, — мягко улыбается Олег. — Длинные волосы тебе очень идут. Я ведь с тобой теперь, рядом, — украдкой произносит Волков, словно бы читая мысли Серёжи.       И вновь на душе спокойствие, тишь да гладь — как долго они мечтали снова быть рядом, но по-настоящему, без лишних людей? Теперь для них целый мир открыт, и Олег точно знает, что ради Серёжи на всё готов. В людях вокруг много злости и обиды, а в Разумовском — целый прекрасный мир, созданный только для Волкова. Впрочем, Олег будет бережно охранять его, никого больше не пустит.       Никого рядом, кроме Серёжи, а на душе — любовь и тепло. Волкову тяжело даются клятвы и слова нежности, поэтому он просто приподнимает подбородок Разумовского и целует его прямо в розовые ласковые губы. Сначала тепло, осторожно, а потом чуть сжимает крепкими руками тонкую талию, а затем гладит нежную кожу — словно бы дразнит. Серёжа такой осязаемый, родной, но Олегу не хватит и миллиарда прикосновений, чтобы, наконец, поверить, что настоящий Разумовский стоит прямо перед ним. Он так привык быть один, и теперь эту мысль хочется вытравить из головы.       Олег осторожно покусывает нижнюю губу Разумовского и снова целует, но уже чуть более настойчиво. Волков продавал наркотики и видел, как те на людях сказывались. Так похоже на то, что Серёжа делал с Олегом. Стоило поцеловать один раз — и уже отпускать не хочется. Волкову Серёжи мало, хочется больше и больше, хочется, чтобы тот с ним навсегда остался. Огрубевшие руки медленно движутся с талии чуть ниже и опускаются на бёдра. Сейчас хотелось почувствовать любовь Серёжи, ощутить её на самом деле — телесную, мягкую, может, чуть пошлую.       — Хочешь, возьмём бутылку шампанского, зажжём свечи в ванной — она большая, кстати, — нальём пены в воду, — прошептал Олег, чуть наклонившись к уху Серёжи, — и проведём прекрасный вечер вместе, наслаждаясь компанией друг друга? — Волков сжал талию Разумовского крепче и оставил мокрый поцелуй на его шее.

[Сережа].

　　«Я ведь с тобой теперь, рядом», — Сережа плывет, прокручивая в голове эту фразу. Он знает, что Олег чувствует или, как минимум, предполагает, почему именно Разумовский отстриг волосы, и что дело не только в простой смене стиля. И все-таки от слов Волкова на губах парня появляется довольная улыбка. Они рядом — все остальное теряет всякий смысл, растворяется с каждым поцелуем возлюбленного. 　　Крепкие руки на собственной талии, осторожные покусывания на губах — это сводит с ума, заставляет коленки подкашиваться, а кисти Сережа медленно перемещает на широкие плечи Олега, сжимая легкую ткань футболки. Разумовский ощущает, как ладони Волкова медленно спускаются к бедрам, и он понимает, чем все может закончится. Он совершенно не против. Время, проведенное без Олега кажется мучительным, оно тянется долго и изводит изнутри. Сережа вполне успевает соскучиться по этим манящим губам, немного грубоватым прикосновениям и хриплому шепоту, разносящемуся где-то рядом с ухом. 　　Олег — это нечто незабываемое, настолько неожиданно врывающееся в жизнь в один момент, что перехватывало дыхание, и остающееся надолго в самом сердце. В жизнь Разумовского небезразличный Волков, будучи еще мальчишкой, ворвался подобно урагану, раскидывающему тех, кто посмел поднять руку на слабого. И с тех пор Олег не выходил из рыжей головы ни на мгновение, плотно засев где-то рядом с кодами — основой любой программы. Олег — это основа его любви. Столб, на котором все держится. 　　— Кажется, я пропустил момент, когда ты перестал перестраховываться, — Сережа приглушенно смеется, податливо наклоняя голову в сторону, подставляя всю шею под влажный поцелуй. Тихий стон все же срывается с покусанных губ Разумовского, и парень прикрывает глаза. Олег тянет, играется, испытывает Сережу каждый раз, доводя до беспамятства и подрагивая ресниц. — Я буду только рад провести с тобой этот вечер, — выждав небольшую паузу, Разумовский все же добавляет. — И ночь. 　　Парень смотрит на Волкова из-под полуприкрытых ресниц, рот медленно втягивает новую порцию воздуха — дыхание уже сбилось, как и сердцебиение. Олег действовал на Сережу так же, как валерьянка на кошку, возбуждает, вызывает эйфорию с первых же секунд после принятия. Олег пьянит хлеще шампанского и слаще любого вина, насколько бы выдержанным оно не было. Порой Разумовский теряет полное ощущение реальности, и тогда его янтарный взгляд фокусируется исключительно на Волкове.

***

　　Шум набирающейся воды успокаивал. Пары постепенно заполняли просторную ванную комнату, выполненную — кажется — в белом мраморе. Все в этом доме наполнено изяществом и роскошью, от чего-то наталкивает на мысли об Италии, домике на побережье и ласкающем слух плеске разбивающихся волн. 　　Сережа неторопливо расстегивал пуговицы своей цветастой рубашки, ловко подцепляя пальцами их и выдергивая из петельки. Он делал это не спеша, отчасти немного лениво, будто бы сейчас он находился один в этой комнате. 　　— Кажется, я не рассчитал количество пены, — констатирует факт Разумовский, осторожно забирающийся в ванну, стараясь не поскользнуться. С пеной он действительно переборщил немного, и теперь она практически полностью скрывала тело парня, оголяя лишь тонкую шею и костлявые плечи, покрытые россыпью веснушек. Олег не обманул: ванна действительно большая, и места им хватит с лихвой — даже немного обидно, ведь Сережа хотел прижаться к крепкому телу Волкова сильнее. Однако ничто не сможет помешать Разумовскому сделать именно так, как он задумал. — Иди сюда быстрее. 　　Сережа нетерпеливо выставляет руку вперед, маняще сжимая ее несколько раз и подзывая к себе копающегося Олега. У Макара дома все ароматические свечи пахнут цветами, но Олег, если честно, не против, пускай и для него самый лучший запах чуть более сладкий, кокосовый. Ванная заполняется ароматом, а от воды вверх поднимаются прозрачные пузыри, отражающие в себе комнату. Волков не был любителем принятия ванн таким образом, но Серёжу хотелось порадовать какой-никакой романтикой. Олег, впрочем, не был уверен, что силен в ней, но старался.

[Олег].

      Волков завис взглядом на Разумовском, что медленно снимал с себя рубашку, а вместе с ней — и всё лишнее. У Серёжи острые выпирающие ключицы, тонкая талия, мягкие бёдра, стройные ноги — любоваться красотой его можно до бесконечности. Олег медленно скользит взглядом то по аристократическим запястьям, то по лебединой шее, то по пухлым губам, напоминающим лепестки. Загляденье. Не человек, а искусство.       Вот он осторожно опускается в ванную, а молочное хрупкое тело утопает в мыльных пузырях, скрывая от внимательного взгляда Олега всё интересное. Волков хмурится, явно недовольный таким развитием событий. Хочется любоваться дальше. Но явно преимущество Серёжи в том, что он не экспонат в музее, ведь до него вполне себе можно дотронуться, приласкать пальцами нежную кожу, сжать — может, чуть-чуть болезненно — манящие бёдра. На зов Разумовского откликаются все внутренности Олега, и Волков быстро срывает с себя одежду, заползая в ванну, наполненную пузырями, следом.       — Ты такой красивый, — шепчет Олег, и тянет на себя Серёжу, заставляя сесть сверху, гладит по тонкой спине, по рыжим волосам, вновь опускает руки на бёдра и сжимает их. А затем — целует. Страстно, с желанием, потому что Серёжу, красивого, осторожного, не желать вообще невозможно. От него ещё пахнет так приторно-сладко, что внутри все сжимается, а Олег продолжает целовать, сминая губы Разумовского под своими, поглаживая худые бока и медленно-медленно переходя на шею — любимое место, прекрасно для того, чтобы оставить пунцовый бутон. Больше никакого Игоря, и Олегу так хочется обозначить для всех, что Серёжа раз и навсегда принадлежит ему теперь.       Пальцы очерчивают спину Разумовского, и Волков старается подарить ему всю свою ласку и любовь, заставить поверить и никогда не сомневаться в том, что у Олега может быть в мыслях кто-то другой. Ну как можно думать о ком-то другом, когда рядом с тобой такое сокровище?

[Сережа].

　　Цветочный запах, исходящий от свечек, быстро наполняет комнату, и Сережа уже не чувствует более ничего другого — лишь освежающий запах фиалок, легкий и ненавязчивый, прямо как шепот Олега, раздающийся совсем рядом, когда мужчина утягивает на себя, вынуждая сесть сверху. Разумовский протяжно выдыхает, устраивая прямо на плечах Волкова, заглядывая в его глаза, следом пытаясь забраться в самую душу, а вместе с тем и под кожу, чтобы наконец-то слиться с Олегом воедино. В очередной раз. 　　Сережа прогибается в пояснице, касаясь широкой груди своей, подставляет шею под горячие губы Волкова, чувствует, как легкие обжигает воздух, а щеки быстро покрываются краснотой. Разумовский бы с удовольствием списал все на то, что в ванной слишком жарко, однако понимает — больше в реакции его тела виноват Олег вместе со своими поцелуями, поглаживаниями и, особенно, словами. Каждый раз Сережа краснеет, заслышав, как Волков называет его красивым или солнцем, — Разумовский смущается, как в первый раз, как несчастный школьник, которого похвалила учительница. 　　Парень ловит себя на мысли, что хочется большего. Тело податливо реагирует на ласки Олега, возбуждаясь, концентрируя весь спектр чувств внизу живота, от чего с припухших от поцелуев губ срывается новый приглушенный стон. Сережа сдерживает себя, боится быть громким, потому что понимает, что его стоны будут слишком громко разноситься в этой комнате, отделанной дорогим камнем. 　　Разумовский неторопливо ерзает на Олеге, недвусмысленно намекая на большее. Его руки без особого труда очерчивают напряженные плечи возлюбленного, одна ладонь постепенно спускается ниже, поглаживая грудь, аккуратно — словно случайно — задевая затвердевший сосок и продолжая устремляться вниз. Тонкие длинные пальцы скользят по мышцам живота, проводя по их едва заметному рельефу, а после смыкаются на чужом члене, размашистыми движениями проводя по всей длине. Покрасневшие губы Сережи растягиваются в хитрой лисьей улыбке. Разумовский сдерживается, закусывая на секунду нижнюю губу, а после наклоняясь к уху Олега. 　　— Я хочу почувствовать тебя внутри, — приглушенный шепот — все равно непростительно громкий в тишине ванной комнаты, прерываемой лишь слабым потрескиванием мыльных пузырьков. Сережа несильно прикусывает хрящ и отстраняется, чтобы посмотреть Волкова. — Я растянулся дома. 　　На щеках чересчур пошлый розовый румянец, и в целом Разумовский прерывисто втягивает в себя воздух через рот. Под толщей воды движения руки Сережи плавные, дразнящие, особенно, когда рыжеволосый проводит большим пальцем по головке.

[Олег].

      Олег слабо усмехается, когда слышит приглушенный стон Серёжи. Иногда Разумовский пытается казаться скромным или стеснительным, но Волков прекрасно знает, как звучат громкие звучные стоны Серёжи — и, несомненно, безумно любит их. Конечно, Разумовский не сможет сдерживаться долго, ведь Волков знает его слабости. И он заставит Серёжу стонать так, чтобы громкий мелодичный голос эхом раздавался по ванной, отделанной дорогим камнем.       — Не сдерживайся, — хрипло усмехается Волков, проводя пальцами по худым бокам.       Разумовский уже весь заведённый, желающий большего, и Олег смотрит на него с немым восхищением, задерживая взгляд на румянце на щеках, на чуть распухших губах, на острых плечах, груди, резко вздымающейся вверх-вниз, на сосках-пуговках и плоском животе, который, быть может, безумно хочется приласкать губами.       Чужие прикосновения отдаются толпой мурашек по коже, и Волков сжимает Серёжу, чувствуя касания на своём члене. Дразнить Разумовского Олег любил, но когда его дразнили — нет. Шёпот Серёжи завывающий, одурманивающий, распространяющийся по телу новой волной возбуждения. Олег звучно вдыхает воздух и прижимает Разумовского к себе крепче, впивается в губы, ласкает чужой рот языком, а зачем чуть приподнимает Серёжу, чтобы медленно и осторожно насадить на свой член. Разумовский, пускай, и сверху, но главным всё равно остается Олег.       Движение медленные и громкие, сопровождающиеся всплеском воды, которая наверняка уже успела пролиться на пол. Не беда — это всё исправимые последствия, важнее всего сейчас был Серёжа, сидящий сверху. Волков позволяет ему двигаться медленно и плавно, цепляется сухими губами до подбородка, до шеи, облизывает и посасывает нежную кожу.       Он так скучал эти дни по Серёжи, хоть и разлуки их, безусловно, были и куда более затяжными. Начали встречаться полноценно — и Олегу словно крышу снесло. Лишь с Разумовским был смысл, лишь его он смог полюбить за всю свою бесконечно долгую жизнь. Отпускать теперь ни за что не хотелось, ведь с Серёжей всё хорошо было: и когда вместе гуляли, и когда ели вместе еду, приготовленную Олегом, и когда спали в одной кровати и, конечно, когда вместе занимались сексом. Волков не романтик, но лучше сказать «занимались любовью», ведь обычный секс — это всё, что было у Олега до Серёжи, это бесполезные ночи, проведённые не с теми людьми, простое желание почувствовать чье-то тепло, а любовь — это то самое волшебство, что творилось в ванной, заполненной пенной, это громкие стоны, пошлые звуки, выкрикивание имен друг друга и бесконечная ласка и забота.

[Сережа].

　　Хриплая просьба, брошенная Олегом, кажется, не достигает слуха Сережи. Олег просит его не сдерживаться, однако Разумовский и сам уже не в состоянии скрывать свои развратные стоны, давясь ими. Пошлый мокрый поцелуй, Сережа чувствует прикосновения чужого языка на своем и с радостью отвечает на ласки. Руки Волкова сильнее впиваются в худые бедра, когда Разумовский медленно насаживается на член. Сквозь поцелуй слышится стон, больше походящий на тяжелый выдох, и Сережа прикусывает нижнюю губу Волкова, неторопливо оттягивая ее. 　　Разумовский не сдерживается — протяжно стонет, ощущая, как невыносимо медленно скользит Олег. Парню хочется большего, хочется, как прежде — неистово, чтобы в груди замирали стоны, а дыхание перехватывало, чтобы вновь горячая близость тел и Волков, придавливающий сверху, однако вода искажает все, позволяет насладиться каждым сантиметром, проникающим глубже. Сережа толкается, пытается ускориться, но для этого необходимо преодолеть толщу воду. Пару раз из-за собственного желания получить все и сразу Разумовский соскальзывает с Олега, жалобно стонет, ощущая неприятную пустоту. 　　Сережа сдается, он в очередной раз в полной власти Волкова, вновь ведомый, даже когда находится сверху. Разумовский запускает руку в темные волосы, оттягивает Олега, заставляя отстраниться от шеи, парень перехватывает инициативу, касаясь влажных губ своими, поцелуй выходит долгим, нежным, Сережа подстраивается под темп, слабо покусывая губу Олега, проводя по ней языком, а после переходя на щеки, спускаясь мокрой дорожкой к шее. Голову просто сносит, Разумовский прикусывает кожу, посасывает. Ему не терпится оставить, как можно больше отметин на Олеге, чтобы в очередной раз убедиться, что этот разгоряченный мужчина только его. 　　Парень чувствует, как вода плещется о бортики, оголяет грудь, стекает ручьем, когда Сережа поднимается, и после смыкается на плечах, обводя ключицы с покрасневшими укусами. Разумовский отрывается от шеи Волкова, украдкой любуясь синеватой отметиной, а затем медленно поднимается вверх, обводя языком кадык, вновь сталкиваясь губами и зубами с Олегом. 　　Возбуждение волнами расходится по телу, когда Сережа опускает руку на свой член, стимулируя его, подстраиваясь под темп Волкова, сладко постанывая. Стоны, ударяясь об стены, отражаются, разносятся дальше и тонут с новой порцией прерывистых вздохов. Колени неудобно скользят по дну ванны и разъезжаются, от чего Сережа чувствует, как Олег проникает глубже, надавливая на чувствительную точку. Серёжа, в попытках получить всё и сразу, дергается, соскальзывает, и Олег лишь тихо усмехается, когда в очередной раз слышит жалобный стон. Он знает, чего хочет Разумовский, но секс не всегда должен быть стремительным и жёстким, нежная вода и мягкая пена успокаивают и настраивают на ласку, а не на грубость, хочется растянуть момент удовольствия, превратить его в нечто сказочное и волшебное, а не в резкое и обыкновенное.

[Олег].

      — Не дёргайся, — тихо приказывает Волков, чуть выгибаясь, чтобы зацепить губами ухо Серёжи. Он крепче сдавливает Разумовского руками, ближе прижимает себе, сам задаёт темп, не позволяя Серёже быть главным. То, что сегодня он сверху, не давало Разумовскому никаких преимуществ.       Влажные губы на коже сводят с ума, и Олег плавно и медленно ускоряется, всё также прижимая к себе Серёжу, дабы не позволить тому слететь с катушек. Темп размеренный, ровный, сопровождаемый хлюпающей водой. Пена прижимается к телу и кажется почти раскалённой. Чужие губы оставляют на шее отметины, но Олег позволяет Разумовскому ставить засосы, не сопротивляется, не боится последствий. Одной рукой крепко держит Серёжу за талию, другой запутывается в рыжих волосах и двигается всё быстрее, но также размеренно. По ванной — громкие стоны Разумовского. Послушаешь — музыка сплошная. Искусство.       Олег слегка приоткрывает глаза, наблюдая за тем, как капельки воды стекают с ключиц Серёжи, замечает одну из них, текущую с подбородка по шее, прижимает Разумовского ближе и слизывает языком. Серёжа весь сладкий, притягательный, нетерпеливый. Бесконечные поцелуи становятся чуть болезненными и неровными, сопровождающимися показываниями и ударами зубов, но Олег не против. Руки Серёжи тянутся на его член, и Волков, позволяя тому ощутить в крови горячее сладострастие, сразу убирает их, теперь своей грубой кожей обхватив головку, нежно массируя её ладонью, затем переходя на ствол, крепко сжимая его, вырвав из чужого рта новый стон, и, подстроившись под темп, начал совершать движения вверх-вниз.       Олег зацепил зубами плечо Разумовского, чувствуя, как проникает глубже в Серёжу из-за разъехавшихся острых коленей. Тихо стонет, ощущая, как в Разумовском тесно и узко, как давят на член стенки, продолжает двигаться чуть скорее, желая вызвать у Серёжи взрыв эмоций, желая доставить ему настоящие удовольствие этим процессом и смыть все воспоминания о прошлом.

[Сережа].

　　Сережа слышит приказывающий шепот, не предполагающий сопротивлений, и подчиняется, сильнее прижимаясь к Олегу — расстояния между их телами практически никакого нет. Пена уже успела раствориться в воде, растекаясь по ее поверхности ровным с малюсенькими пузырьками слоем, все равно не позволяющим увидеть непристойные действия любовников. Небольшие остатки пены продолжают приятно щекотать распаленную кожу, прилипая к ней. 　　Разумовский чувствует грубую руку, сжимающуюся на своем члене, и содрогается, закусывая губу, чтобы сдержаться. Как змей, Сергей извивается, изводится, ощущая, укус в плечо. Сейчас он совершенно беспомощен, не имеет возможности как-то руководить ситуацией: Олег вновь все взял в свои умелые руки, прижимающие к крепкому телу и искусно ласкающие. Стоны становятся более жалобными, просящими. 　　В один момент Сережа застывает, раскрыв рот с застрявшим в немом крике, пальцы на ногах невольно сжимаются в судороге, и все тело Сережи напрягается, когда тот кончает на живот Олегу. Вода быстро смывает сперму, а Разумовский утыкается лбом в плечо Волкова, пытаясь отдышаться и чуть подрагивая. Парень медленно поднимает голову, дотрагиваясь носом до плеча и вдыхая запах Олега, осознавая, что в носу все еще стоит цветочный запах. 　　— Ты пахнешь васильками, — шепчет рыжеволосый, ведя носом по изгибу плеча, утыкаясь в шею и полностью растворяясь в Олеге. Сердце неистово колотится, Сережа осторожными движениями оглаживает напряженную грудь Волкова. Усмехаясь своим мыслям: — Будто на лугу занялись любовью. 　　 Да, именно любовью — все, как любит Олег: плавно, размеренно, с чувствами и безграничной любовью, когда нежностью пропитано каждое движение и жест — это будоражит на подсознательном уровне, заставляет рассудок помутиться быстрее любого опиума. Сережа замечает, что, когда Волков берет его грубо, ему требуется больше времени, чтобы растечься в экстазе, но в то же время он дольше наслаждается Олегом. 　　Разумовский осознает, что сил не хватает, чтобы банально отстраниться от Волкова. Косым взглядом осматривает комнату: какие-то свечки уже потухли, какие-то промокли, а парочка и вовсе съехала в остывшую ванну, на полу точно растекаются лужи, как минное поле. Сережа шумно вздыхает — хочется еще немного полежать и расслабиться в объятиях любимого. Первый раз, когда им действительно никто не мешает, когда не надо ни от кого прятаться. На душе слишком тихо и спокойно и это радует больше всего.

[Олег].

      Серёжа, растворяющийся в немом оргазме, — одно из самых любимых зрелищ Олега. Он завороженно смотрит на то, как распахиваются розовые губы Разумовского, как щурятся глаза, захлопываются и сжимаются, как бледная кожа резко краснеет. Кровь в жилах закипает, и теперь Волков уже и сам чувствует себя на волоске. Серёжа сжимается вокруг него, изливаясь, а Олег тихо шипит, чувствуя, как и к нему самому подкатывает оргазм. Волков тихо стонет, опуская руки на бёдра Разумовского, и кончает следом.       После оргазма тело разнежилось, и хочется просто согреться в чей-нибудь любви и заботе. Вода оказывается уже не такой тёплой, и из ванной возникает желание вылезти. Прикосновения Серёжи сейчас ощущаются особенно ярко, и Олег нежно прижимает его к груди, поглаживая по спине. По коже от ветерка начинают бегать мурашки.       Волков тихо смеется, когда слышит замечание Разумовского. И правда, цветочный аромат всё ещё стоял в носу. Олег оглядывается и понимает, что ванную было бы неплохо прибрать.       — Поможешь прибраться? — тихо спрашивает Волков, уткнувшись носом в рыжие волосы Серёжи. — Макар убьёт меня, он слишком сильно помешан на чистоте.       Через какое-то время, ещё немного понежившись в объятиях друг друга, оба вылезают из ванной. Олег одевается и чувствует, как слегка подрагивает от холода — не самое приятное ощущение. Вода слишком быстро остывала, а может, просто их «свидание» слегка затянулось. Кругом — лужи, потухшие свечи, и Олегу смотреть на это больно.       Вооружившись шваброй и мусорным пакетом, они вместе начинают наводить порядок. Волков не жалуется, ведь оно, определённого, того стоило. Возможно, Макар и найдёт к чему придраться, но плевать. Олег тоже не обязан перед ним отчитываться (увольнения, кстати, он тоже не боялся).       — Хочешь чай, кофе, какао? — спрашивает Волков, выводя Разумовского из ванной. У Серёжи волосы после воды такие мокрые и мягкие, что Олег почти невольно снова прикасается к ним рукой, бережно поглаживает. — Не замерз? Если замерз, то плед принесу.

[Сережа].

　　Постепенно пленительная эйфория стала отступать и власть над собственным телом становилась все более осязаемой, как минимум, сейчас уже не нужно было прикладывать усилие, чтобы банально пошевелиться. Сережа медленно отлип от Олега, без него сразу стало в разы холоднее, от чего парень поежился, ощущая, как на коже проступают мурашки. Разумовский тихо усмехается на замечание про Макара, пока тщательно вымывает свое тело, чтобы в дальнейшем не чувствовать неприятной липкости. 　　Сережа одевается быстрее, чем когда раздевался. Сухая одежда слабо липнет к сырому телу, от чего Разумовского бросает в легкую дрожь. Под четким руководством Олега, парень помогает с уборкой. Благо работа не заняла много времени, и вскоре парочка вышла в коридор. Сережа прижимается к Олегу сильнее, когда тот прикасается к мокрым волосам. Все еще немного неловко, что он воспользовался чужим шампунем, пока была возможность освежиться. 　　— Смотри, чтобы Макар не узнал, что ты приводил кого-то, хотя… — Сережа косится на красочно расписанную шею Олега. Разумовский чувствовал себя творцом, а Олег — его холст с многозначительными штрихами, спускающимися от шеи под ворот футболки. — Тебе придется очень постараться, — рыжеволосый смеется. Истинный искуситель, которому нравится наблюдать за тем, как профессионально Олег справляется с его «испытаниями». 　　Сережа на мгновение задумывается: «кофе, чай или какао?» — он делает такое лицо, словно от этого выбора зависит — как минимум — одна жизнь. И все же хорошо, что у них выдалась возможность побыть вместе. Может быть они и не вели замысловатые беседы, просто были рядом. Разумовский устроился довольный на диване, заворачиваясь в красный плед, учтиво принесенный Олегом, и сжимая в руках кружку с горячим какао. Легкий фильм, кажется, комедия, рядом Волков, под бок которого Сережа забрался слишком быстро, вкусный напиток — разве можно мечтать о большем в этот воскресный день? 　　Ближе к вечеру, когда фильм уже закончился, Разумовский стал собираться — завтра с утра должен был вернуться Макар, а объяснять, что в загородном доме делает рыжеволосая потрепанная бестия, ни Олег, ни Сережа (тем более) не хотел. Программист вообще был мнения, что ему еще рано знакомиться с семьей Волкова. Легкий мандраж, что его кандидатуру не одобрят, и что он будет мешать Олегу сосредоточиться на работе — минус любых отношений. 　　Волков довез Разумовского до дома, Сережа поцеловал на прощание своего парня, прошептал короткие слова любви и убежал в квартиру.