circulus vitiosus.

[Сережа].

      Солнечные лучи слишком слабые, чтобы пробиться сквозь плотную ткань штор в светлой просторной комнате Олега, от того в помещении царит приятный глазу полумрак, растекающийся ровным слоем по поверхностям. Сережа жмурится сквозь сон, чувствуя, как горло дико сушит. На удивление, спал этой ночью Разумовский очень крепко, может быть, из-за выпитого алкоголя.       Парень ворочается. Первым приходит осознание, что его сковывают чьи-то руки, потом — он слышит приглушённое дыхание рядом с собой. Сережа открывает глаза и слабо улыбается, когда видит рядом с собой лежащего Олега. С чувством того, что рядом спит любимый человек, ничто не сравнится, и полная потеря ощущения времени и себя постепенно глохнет. Разумовский мычит что-то непонятное, осторожно с причмокиванием целует следом в ложбинку между груди Волкова.       — Олеж… — тихо шепчет Сережа, глубоко и жалобно вздыхая. Руки осторожно и отчасти лениво оглаживают широкую спину. Сережа все равно щурится с непривычки. — Принеси водички, пожалуйста, если не спишь…

[Олег].

      Сон рассеивается, когда Олег чувствует на себе чужие прикосновения, слышит тихий шёпот, но глаза открывать не хочет — знает, что своеобразном «будильником» выступал Серёжа. Он так давно не просыпался ни с кем в одной кровати, но ощущения от этого были исключительно приятные. С Разумовским спать — одно счастье. Тёплые прикосновения, объятия сквозь сон, отпугивающие любые кошмары, а просыпаться не от звона телефона, а от тихого нежного шёпота всегда приятнее. Олег сильнее сгребает в объятиях Серёжу и продолжает притворяться спящим. Но Разумовского, который вчера явно переборщил с алкоголем, конечно, жалко. Злость Олега уже успела пройти: зачем злиться, если всё позади? Да и не поругались же, не подрались — это главное. Волков вообще был благодарен Серёже за то, что тот набрался смелости прийти в этот дом. Не каждый захочет общаться с самим наркобароном собственной персоной (хоть Разумовский этого, конечно, и не знал).       — Ладно, солнце, — вздыхает Олег, всё ещё не разлепляя сонные глаза, — сейчас принесу.       Он нехотя садится в кровати и растирает лицо, пытается продрать глаза, цепляется взглядом на лежащего Серёжу с таким жалобно-несчастным выражением лица. Слабо улыбается.       — Алкоголик ты мой, — усмехается Олег и хлопает Разумовского по заднице сквозь одеяло.       Волков нехотя натягивает на себя одежду, тянется в тумбочку и достаёт оттуда пачку сигарет, запихивает в карман. Олег всегда тщательно старался контролировать количество выкуренных сигарет, но порой за день мог расправиться с целой пачкой. Волков невольно хмурится, понимая, что на сегодня осталась всего одна сигарета. Неприятный момент.       — Не скучай, — бросает Олег и выходит из комнаты.       Дом у Макара большой, и, если честно, в первое время Волков путался в коридорах и комнатах, забывал, куда нужно идти. А ещё в воздухе почти всегда стоит звенящая тишина, такая, что можно подумать, что в доме ты один. Волков проходит на кухню и видит сидящего за столом хозяина дома, рядом с ним — стакан с водой и пачка каких-то таблеток. Макар выглядит откровенно плохо: растрепанные волосы, мешки под глазами, он и на стуле, считай, не сидит, а полулежит, морщится. Волков с трудом подавляет в себе желание спросить о самочувствии, попытаться помочь или поддержать, потому что всё ещё помнит, что Сергеев успел сделать за вчерашний вечер.       — Доброе утро, Олеж, — хриплым голосом с трудом произносит Макар, когда замечает Олега. Вымучивает из себя улыбку.       Олегу Макара жалко, но только из жалости и банального беспокойства он не собирается закрывать глаза на всё произошедшее.       — Для тебя оно, кажется, не особо доброе, — язвит Волков и достаёт из шкафчика стеклянный стакан, наливает в него воды из фильтра.       — Прости, пожалуйста, прости, — жалобно шепчет Сергеев. — Я не должен был рассказывать ему.       — Уже рассказал, — жмёт плечами Олег.       Он распахивает широкое кухонное окно и высовывается в него, вдыхает свежий воздух, достаёт из кармана спортивок сигареты и зажигалку и закуривает. Олег знает, что Макара это всегда дико бесит.       — Олежик, ты ведешь себя, как маленький мальчишка, — вздыхает Макар, распечатывая таблетку и запивая её водой.       — Скажи, что ты ведёшь себя, как взрослый, — фыркает Олег, втягивая сигаретный дым. — Особенно вчера вел. Мне интересно, что ты ещё успел из моей биографии рассказать.       — Олежик, я удивлен, что ты ему ничего не рассказал, — хмурится Сергеев. — Он же тебе не чужой человек, у вас любовь такая, пронесённая сквозь года. Ты не считаешь свою скрытность излишне проблемной? Да, я рассказал, я виноват в этом. Прости меня. Рассказать должен был ты. Но зато мы с ним пришли к миру. Мальчик волнуется о тебе, не думаешь, что было бы неплохо посвятить его в твою жизнь чуть побольше? Он знает, кем ты работаешь? Волков скалится, но не отвечает. Макар слишком хорошо знает Олега, иногда насквозь его видит, и Олега это очень злит. Наверное, у него действительно какая-то помешанность на том, чтобы казаться максимально скрытным.       — Понятно, не знает, — сухо отвечает сам себе Макар. — Ты ему не доверяешь?       — Это к делу никакого отношения не имеет, — отзывается Волков, уже думая о том, как скорее бы купить новую пачку сигарет. — Мало того, что ты язык за зубами держать не умеешь, так ещё и о здоровье своём не думаешь.       — У тебя пластинку заклинило, Олеж, — недовольно отзывается Сергеев.       — Потому что хочу, чтобы та же пластинка и у тебя заклинила, — Олег резко оборачивается и смотрит прямо на Макара, тот ёжится. — Знаешь, что спросил Андрей у меня, когда у тебя был последний приступ? «Не умрет ли папа?»       Макар распахивает зелёные глаза и переводит на Олега болезненный взгляд, потом резко опускает его вниз и замирает на месте, смотря в пол. Сжимает руки в кулаки, а потом впивается пальцами в волосы на голове, сгибается пополам.       — Подумай об ответственности, лежащей на твоих плечах, — добивает Олег, выбрасывая сигарету.       В комнату Волков возвращается с неприятным чувством на душе. Переборщил? Не понятно пока. Покусывает нижнюю губу в раздумьях. Макар безответственным, конечно, не был, но Олега слишком сильно задело то, что произошло вчера. Может быть, это было не очень нормально, да и Волков не мог до конца объяснить, в чём именно проблема. За здоровье Макара он волновался безмерно, потерять тоже боялся. И всё ещё помнил, как не спал всю ночь в тот раз, надеясь, что Сергееву станет лучше. А то, что Разумовский не знал про него почти ничего… Олег просто не хотел его пугать, вот и всё. И Волков доверял Серёже. Просто тот был слишком мягким и любил переживать по поводу и без. Олег хотел уберечь его от правды.       Волков заходит в комнату и видит Серёжу, который всё ещё валяется на кровати, мягко улыбается, стараясь делать вид, что ничего не произошло за время отсутствия, ругает себя за то, что забыл про жвачку — запах сигарет далеко не всем кажется приятным.       — Вот, принёс тебе воды, — произносит Олег, протягивая стакан Разумовскому.

[Серёжа.

　　По ощущениям голова словно наливалась свинцом с каждой новой секундой, проведенной в сознании. Сережа невольно морщится, когда руки Олега лишь сильнее сжимают его в своих горячих объятиях, и жалобно кряхтит, издавая звук скрипящей двери. Он не хочет выбираться из них, но тяга смочить пересохшие губы оказывается все же сильнее, переходя на уровень биологической потребности сразу после дыхания. 　　— Иди быстрей, — мычит в подушку Сережа, когда Волков все же садится на кровати и трет лицо в жалких попытках проснуться скорее. Разумовскому, возможно, и было бы стыдно за то, что он так нагло разбудил явно недосыпающего Олега, если бы не было так плохо. На едва ощутимый сквозь одеяло шлепок, Сережа ворчит нечто нечленораздельное, кутаясь в одеяло с головой и скрываясь от губительного реального мира. 　　Внутри все печет от жажды и желания вывернуться наизнанку, однако это чувство не переходит грань действительности, оставаясь чем-то вроде мечты, способной облегчить участь выпившего. Сережа ворочается в кровати, пытается найти наиболее выгодную позу, в которой выворачивать его будет меньше, но чем больше Разумовский старается, тем сильнее его начинает мутить — уже из-за лишних телодвижений. 　　Сережа лениво валяет языком по рту и отмечает, что от него в лучшем случае пахнет чуть лучше, чем если бы он съел кошачий лоток. Морщится из-за неприязни от самого себя, думает, что было бы неплохо сходить в душ. Одна лишь загвоздка: до него надо еще дойти или доползти (или попросить Олега донести). Мысленно Разумовский пытается отсчитать количество времени, сколько уже нет Волкова. «Может быть он потерялся?» — Сережа тяжело выдыхает и застывает с раскрытым ртом, неосознанно пуская на белоснежную ткань наволочки слюну, моментально впитывающуюся и оставляющую мокрый след. Разумовский устало вытирает губы, приподнявшись над подушкой. В голове уже появляются мысли, что он попросту умрет от обезвоживания или от подскочившего давления в черепной коробке. 　　Однако спасение в виде прибывшего Олега все же находит Разумовского, заставая его врасплох. Сережа отрывается окончательно от подушки, выглядывая из-под одеяла. Его растрепанные волосы, сонное помятое лицо с прищуренным взглядом и одеяло, повисшее на плечах, скрывающее всю фигуру парня — все это придает ему очаровательно милый и забавный одновременно вид. Словно невидящий взгляд сначала смотрит на Волкова в спортивках с протянутой рукой, а после медленно перемещается на руку со стаканом — о чудо — живительной жидкости. Пара секунд осознания, и вот Сережа уже ползет к краю кровати, выхватывая стакан и приникая к нему высохшими и потрескавшимися губами. Разумовский пьет жадно, большими глотками — так, словно провел в Сахаре несколько суток без воды под палящим солнцем; так, словно раньше никогда не вкушал ничего вкуснее воды, у которой по сути нет вкуса как такового, лишь привкус различных примесей и фильтров. Стакан быстро осушается и ставится на прикроватную тумбочку, а Разумовский падает обратно в постель, щекой утыкаясь в мягкую подушку. 　　— Спасибо. Ты мой спаситель… — шепчет приглушенно Сережа, осматривая Волкова и слабо улыбаясь. Подмечает, как хорошо он выглядит этим утром. Разумовский прикладывает очередной усилие, чтобы приподняться и осторожно подползает к краю кровати, стараясь не свалиться. Его немного ведет в сторону — руки слишком слабые, чтобы удержать тело на весу, и Сережа быстро опускается на колени, выставляет вперед кисть и шевелит пальчиками, подзывая Олега, цепляясь за ткань его футболки и подтягивая мужчину к себе ближе. — Как я могу отблагодарить моего героя? 　　Чем ближе оказывается Олег, тем отчетливее Разумовский слышит запах сигаретного дыма и чуть морщит нос — никогда не привыкнет к этому аромату. 　　— Ты покурил? — произносит с такой интонацией, что вопрос больше походит на утверждение. — Тогда мне не надо просить прощение за свое дыхание, — Сережа слабо усмехается и сильнее морщится, поскольку смешок отразился неприятной болью в лобной зоне. 　　Соображать все еще тяжело, и вся информация доходит до Разумовского не сразу, поэтому думать о последствиях — его самая последняя задача сейчас. 　　Рыжеволосый лишь приподнимается на коленях, обвивая руками шею Волкова, полностью перенося свой вес на него, пока ноги медленно сползают с края, грозясь утянуть Сережу на пол, а следом за ним и Олега. Разумовский слабо касается губ Олега своими, даря легкий едва ощутимый поцелуй. Сережа не углубляет его, не настаивает, дает Волкову время на раздумья, быстро отстраняясь и смотря на мужчину притупленным взглядом.

[Олег].

      Серёжа выглядит очень забавно, хоть, конечно, и измученно и несчастно. Олег даже на время забывает о своих внутренних терзаниях, и выдавливает из себя слабую улыбку, залюбовавшись медными растрёпанными локонами, мягкими, торчащими по сторонам, личиком, явно вымотанном тяжёлой ночью, прищуром, заставшим на янтарных глазах. Серёжа был красивым даже с похмелья, но это не отменяло того факта, что алкоголь и отношения с ним же Волков не поддерживал.       Олег с немой усмешкой наблюдает за тем, как Разумовский стремительно осушает стакан воды — главное, чтобы действительно помогло и стало легче. Сам Волков, наверное, до беспамятства и дикого похмелья не напивался никогда, поэтому ощущения Серёжи ему было трудно понять, но Олег, конечно же, верил, что Разумовскому плохо.       — Даже не знаю, — тянет Волков, чуть приблизившись к Серёже, который, несмотря на похмелье, своей обычной хватки не терял.       Олег обеспокоенно наклоняется и гладит Разумовского по рыжим волосам, когда тот морщится, видимо, из-за головной боли. Наверное, стоило принести таблетку. Оставляет мягкий поцелуй на лбу, словно бы пытаясь вылечить боль, забрать — ну, так же говорят? Поцелуешь — пройдёт?       — Больно, Серёж? — тихо спрашивает Волков с нескрываемым волнением в голосе. — Таблетку, может, принести?       Поцелуй Серёжи почти невесомый, мягкий, Олег нежно улыбается в ответ и сам уже в ответ быстро накрывает губы Разумовского, затем — чуть порозовевшие щеки, маленький носик, чуть нахмуренный лоб, подбородок, угол челюсти, а потом и вовсе валит обоих на кровать, крепко прижимая к себе Серёжу, продолжая покрывать поцелуями его лицо. Треплет за худые бока, накрывает их обоих одеялом, затем — утыкается носом в шею, оставив руку на бедре Разумовского. Если Серёже плохо, то Олег будет рядом, чтобы уменьшить эту боль. Лучше бы, конечно, на себя её переключить, потому что смотреть на страдания Разумовского тяжко, но, к сожалению, это невозможно.       — Как вчера всё прошло? — шепчет Волков, опаляя своим дыханием шею Серёжи. Вопрос с подвохом, ведь Олег очень переживает из-за вчерашнего дня, никак не может выкинуть из головы, а ещё переживает, что сказал лишнего — наверное, нагрубил.

[Сережа].

      Сережа все еще морщится от каких-либо прикосновений к голове, но молчит, считая, что с Волковом боль пройдет быстрее, чем без него. Голова трещит по швам, отдаваясь пульсацией в висках, появляется ощущение, что глаза вот-вот лопнут, поэтому Разумовский прикрывает их. Парень молчаливо благодарен Олегу, поскольку тот говорит практически шепотом, неторопливо, видимо, имеет представление, насколько сейчас плохо Сереже. Про себя же миллиардер отмечает, что вообще не видел, что бы Волков пил при нем, даже в маленьких количествах — и то редко. Становится немного неловко, поскольку Разумовский уже несколько раз при Олеге напивался до состояния, когда ноги уже не держат, когда нужно довести до машины и отправить домой. И каждый раз Сережа приставал к Волкову, видимо, высокое либидо искало выход. — Не надо… Я потерплю, — только и успевает приглушенно ответить Сережа, прежде чем столкнуться с губами Олега. Парень слабо мычит, не готовый к такому порыву и скорости, при всем желании — у Разумовского просто не хватало сил успевать за Волковым.       Сережа тихо вскрикнул, когда Олег повалил обоих на кровать, от удара ломать кости начало сильнее, а по телу разнесся неприятный спазм, в голове же от резкого падения послышался звон. Чувство, будто голова Разумовского — это арбуз, который скинули с пятого этажа и только чудом он не разбился после столкновения с асфальтом. Оболочка не пострадала, а вот внутри — месиво. Сережа застыл на спине, уткнув пустой взгляд в потолок, пытаясь сосредоточиться на поцелуях Волкова, но вместо этого думает о том, как тяжело — наверное — было красить потолок. Гораздо сложнее, чем кажется.       Разумовский жалобно стонет, когда Олег треплет его за бока, и сильнее сжимает свои острые коленки вокруг бедер Волкова. Сейчас рыжеволосый скорее позволяет себя целовать и принимает всю любовь Олега, лишь показывая своим видом, как ему тяжело после выпитого и в то же время приятно из-за внимания.       — Как все прошло… М-м-м… — Сережа прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться на вопросе, а не на чертовом идеально ровном потолке. — Все было хорошо… Сначала мы поговорили про прошлое, потом я понял, как сильно боюсь тебя потерять. Представляешь… Мы даже вспомнили Грома, — Разумовский говорил скомкано, непоследовательно. Кажется, он даже не понимал, что именно говорит, и больше пытался восстановить цепочку событий в своей голове. — Потом Макар рассказал про жену, и что Андрюша с особенностями. Почему ты мне не сказал? Я чувствовал себя идиотом, когда сказал, что он такой замечательный, воспитанный, скромный… — Сережа морщится, зарываясь длинными пальцами в мягкие волосы Волкова, приоткрывая глаза и следя за реакцией Олега из-под полуприкрытых черных ресниц. — Хочу есть… Ты не голоден? — вздыхает задумчиво Серёжа.

[Олег].

      Сердце Олега ёкает невольно, когда Серёжа говорит о том, что боится его потерять. Даже дурно как-то становится: Волков искренне надеялся, что Разумовский хотя бы этого не вспомнит на утро. По телу бежит мелкая дрожь, и Олег резко зажмуривает глаза. Волков не хотел, чтобы Серёжа узнал хоть что-нибудь из его печального прошлого. Олег и сам совсем не гордился тем поступком, порывом слабости. После тяжёлого ранения, которое отразилось и продолжало отражаться на Волкове как-то чересчур уж сильно, было тяжело собраться с мыслями. В горячих точках такой Олег был бы бесполезным. Да он и сейчас не считал себя особо нужным, лишь слепо кивая головой, когда Макар говорил обратное. Волков не верил в это, но в тоже время понимал, что, если бы погиб тогда, то не познал бы ни крепкой дружбы, ни счастья, ни, наконец, любви. А Серёжа и вовсе бы с ума сошёл, если бы понял, что Волков наложил на себя руки.       Это раньше Олег думал, что Разумовскому плевать: живёт в своей огромной квартире с новым парнем, радуется, шикует, гребёт миллионы лопатой, а теперь Волков изо всех сил хотел верить в то, что Серёжа его ждал и скучал. Страшно было представить, что Олег одним идиотским поступком мог разрушить жизнь нескольких людей.       — Ну вот Грома вспоминать было не обязательно, — фыркает Волков, делая вид, что не расслышал начально фразы: говорить о прошлом было больно. — А как я должен был это сказать? — морщится Олег. — Мы не говорим, что Андрюша с особенностями, мы вообще не говорим про это. Макару больно становится, — Волков на минуту мрачнеет, вспоминая, что и сам пару минут назад сделал Сергееву больно. Наверняка сидит теперь, накручивает. — Я уже привык думать, что Андрюша обычный мальчик. Да и не отличается он ничем от обычных, — продолжает Волков, чтобы Серёжа не увидел переживания на его лице.       Фраза о том, что Серёжа хочет есть, заставляет Волкова улыбнутся. Он бережно помогает Разумовскому подняться с кровати и одеться, а затем, придерживая, доводит до кухни. Серёже плохо, и Олегу очень хочется его порадовать сладким какао и блинчиками. Разумовский же ужасный сластёна, значит, ему должно понравиться.       Макар, сидящей за кухонным столиком, на Олега даже не смотрит, хотя в глазах его — тревога. Он вымученно улыбается Серёже:       — Доброе утро, Серёжа. Как себя чувствуешь?       Волков дуется и уходит к холодильнику, доставая из него нужные продукты. Хочет игнорировать и обижаться — пускай.

[Сережа].

      Сережа виновато прикусывает губу, когда Олег упоминает про Грома. Да. Он был прав: эту информацию можно было не произносить вслух, чтобы не ворошить неприятные воспоминания. Разумовский глубоко вздыхает и молчит в ответ на замечание — понимает, что не прав. У Волкова были свои причины, чтобы не посвящать в такие подробности. Должно быть, Олег и сам не знал, что дойдет до такого. Разумовский бы и не понял, что Андрюша может чем-то отличаться от других детей, так бы и считал его обычным ребенком, если бы Макар не открылся.       — Извини, я не хотел, — вздыхает с грустью Сережа, поднимаясь при помощи Волкова и так же одеваясь. Про себя Разумовский отмечает, что все же Олег позаботился и аккуратно повесил его вещи, а не закинул в дальний угол, решив не заморачиваться.       Сережа никогда не думал, что в один момент достанется такое золото, заботливое, понимающее, уникальное и бесценное в своем роде. На терпение Олега впору было молиться. Он ухаживал за Разумовским, как за маленьким: одевает, присматривает, когда Сереже снится кошмар, придерживает, когда надо дойти до кухни — Сережа у него, как второй Андрюша, только взрослее, а проблем больше.       — Доброе утро, Макар Даниилович, — зевая и прикрывая рот, Разумовский усаживается на соседний стул и смотрит на еще вчерашнего собутыльника, который в начале вечера не то, что рад был видеть, а чудом не выставил за дверь, под конец же — они обнимались на полу, выворачивая друг другу душу наизнанку. Макар стал первым, с кем Сережа поделился о том, какого ему было без Олега, о том, как сильно он любил Волкова. — Как Вы себя чувствуете?       Голос звучит приглушенно, Разумовский еще не может говорить громко, да и не хочет тревожить приятную ушам тишину. Давление в голове неторопливо рассасывается, и ощущение тяжести становится фоновым. Неприятным, но вполне терпимым явлением. Сережа замечает, что Макар не смотрит на Олега от слова «совсем», однако вмешиваться не решается — уже понял, что не стоит задавать лишние вопросы, так за умного можно сойти.

[Олег].

      Олег сосредоточенно готовит тесто для блинчиков, стараясь сосредоточиться на взбивании яиц, теста и молока, а не на разговоре Макара и Серёжи, хотя краем уха, конечно, улавливает слова. Неважно, пускай общаются, игнорируя наличия Волкова, словно его и вовсе в этом доме никогда не было — Олег не будет вмешиваться и уж тем более не будет ничего спрашивать у Макара. Пускай. Волков сказал всё по факту, может, немного преувеличил и приукрасил, но уж точно не врал. Он просто беспокоится, и всё тут. Вины его уж точно в происходящем нет.       Ещё пару ложек муки — тесто становится всё более густым, Олег венчиком продолжает его взбивать, добавляет немного сахара, щепотку соли, слышит, как кипит масло на греющейся сковородке, выливает жидкое тесто в форме почти идеального круга. Ставит на плиту чайник и горячий шоколад. Ждёт, когда тесто схватится, переворачивает блинчик резким движением руки со сковородкой вверх. Макар наверняка злится: капельки масла разбрызгиваются по плите.       — Серёжа, ради Бога! — тяжело вздыхает Сергеев, даже не обратив внимания на старания Олега. — Можно просто Макар, — вопрос про самочувствие ставит его в тупик, он кидает быстрый взгляд на спину Волкова и цепляет улыбку на губы. — Я в порядке, спасибо, что спросил, — врёт Макар, стараясь говорить спокойным голосом. — Я пойду, не буду вам, — Сергеев делает акцент на этом слове и невольно бросает взгляд на Олега, — мешать. Приятного завтрака.       С этими словами Макар кухню покидает, а Волков уже заканчивает готовить ещё несколько блинчиков. Он молчит, хмурится, говорить ничего не хочет. Через ещё некоторое время блинчики, наконец, готовы. Олег осторожно выкладывает несколько себе на тарелку, несколько — Серёже, а несколько оставляет Андрюше и… Макару. Волков достаёт из холодильника джем, сироп, ставит всё на стол перед Серёжей вместе с уже готовым горячим шоколадом, себе наливает обычный чёрный чай без сахара.       Наконец, садится напротив Разумовского и корчит совершенно спокойное лицо.       — Приятного аппетита, солнце, — произносит Олег, чтобы Серёжа не придумал себе там ничего глупого.

[Серёжа].

　　Сережа слабо кивнул, услышав разрешение, а на еще сонном лице появилась улыбка, которая слишком выделялась и казалась неестественной для состояния парня. Разумовский в действительности не ожидал, что так быстро сможет перейти с Макаром на «ты», однако определенно это было приятное чувство, теплящееся где-то в груди. 　　Разумовский хочет что-то еще спросить, поблагодарить за гостеприимство, но Сергеев чересчур бодро вскакивает со своего места и покидает кухню, от чего Сережа не успевает даже рта открыть. Вмиг парень грустнеет, отмечая про себя, как Макар сделал акцент на слове «вам», и даже больной голове Сережи становится понятно: телохранитель с боссом успели поссориться. Разумовский прищуривается, переводя хитрый карий взгляд в сторону стоящего спиной Олега. 　　В душе проснулось желание узнать, что же у них произошло, и почему Макар выглядит таким подавленным — не только ведь в алкоголе было дело. Обостренное чувство справедливости, лишь сильнее стало подбадривать задать Олегу парочку вопросов и побыть в роли Сергее хоть немного. Казалось бы, Разумовскому нужно было так мало, чтобы включиться и проникнуться азартом — естественно — пять лет знакомства с майором так просто не выкинешь, все равно что-то у него Сережа перенял. Не что-то, а любопытство и желание докопаться до истины. 　　— Приятного аппетита, милый, — проговаривает Разумовский, наблюдая за Волковым, который сидит с абсолютно спокойным лицом, словно здесь не было никакого Макара, словно бы ничего не произошло. Сережа вдыхает запах ароматных блинчиков и чувствует, что справедливость может подождать несколько минут, пока он не утолит свой голод. — Как же вкусно ты готовишь… 　　Сережа закатывает глаза, ощущая, как горячий кусок блинчика устремляется дальше по пищеводу в желудок и постепенно разносит чувство удовольствия. Не зря говорят, что путь к сердцу лежит через желудок. Волков мог бы охмурить своими талантами любого, Сережа же влюбился еще до них. Завтрак проходит в относительном молчании, и когда трапеза близится к завершению, Разумовский вытирает уголки губ салфеткой и пристально смотрит на Олега. 　　— А ты случайно не знаешь, почему Макар так быстро ушел? — Сережа чуть наклоняет голову вбок, пытается говорить четко и внятно, но все равно мысли еще немного тяжело складываются в сложные предложения. — Он так виновато на тебя не смотрел. Только не говори, что ты говорил с ним о вчерашнем. Ты же сам говорил, что у него проблемы со здоровьем. И теперь ты его решил, чтобы он еще сильнее волновался? Олег. Что это такое? Он же переживает о тебе так сильно, и вместо слов благодарности ты решил вообще с ним не разговаривать?! 　　Разумовский упирается локтями в стол, складывая руки в замок и поддаваясь вперед. Если раньше Сережа говорил приглушенно, то сейчас в его интонации слышались твердость и уверенность, смешанные с попытками нравоученья. Парень замолчал, протяжно выдохнув. Все силы, скопленные с момента пробуждения, вылились в этот небольшой монолог, пропитанный риторическими вопросами, на которые Сережа не думал, что получит ответ.

[Олег].

      Олег резко кладёт вилку на стол и смотрит на Серёжу с вызовом, когда слышит вопрос про Макара. Блинчики, хоть и сладкие, и так в горло не лезут. Волкову стыдно и неловко, а тут ещё и Разумовский давит. С одной стороны, Олег винит себя за сказанные слова, а с другой — всё ещё злится. Гнев Волкову обуздать обычно было тяжело, и теперь он с Макара резко переключается на Серёжу. Олег до боли кусает внутреннюю сторону щеки, сжимает руки в кулаки и смотрит исключительно на стол, словно пытается проделать взглядом огромную дырень.       — Серёж, жуй блины молча, — тихо отзывается Волков, делая глоток чая. — Это не твоё дело.       Если честно, то Олег вообще в шоке, что Серёжа, тихий и слегка трусливый, вдруг решил обсудить с ним такую вескую тему, да ещё и вступился не за него, а за человека, с которым знаком всего один день. Видимо, сильно мог алкоголь повлиять на отношения. Разумовский ещё и с похмелья пытался читать нотации Волкову, причём таким строгим голосом. С каждым словом Олег начинал грызть себя ещё сильнее. Может, если даже Серёжа уловил напряжённую атмосферу в воздухе, заметил потускневший взгляд Сергеева, то Волков действительно переборщил? Упоминать Андрюшу было неправильно, да и Макар права сожалел. А Олег обиделся. А на что вообще обиделся? Да, Серёжа узнал кусочек из жизни Олега, причем не самый приятный, но узнал почти от первых уст, Макар, можно сказать, поспособствовал сближению Волкова и Разумовского. Олег сам про свою жизнь очень не любил говорить.       А ещё Макар, изначально настроенный исключительно негативно, не только смог принять Серёжу, но и разрешил обращаться к нему на «ты». Да Олег благодарен ему должен быть, ведь Сергеев смог пойти против своих принципов, смог переосмыслить свою точку зрения, а Волков — нет. Кажется, он на самом деле вел себя как пятилетний мальчишка. Стыд волной разлился по всему телу, и Олегу даже дышать на секунду стало тяжело.       — Ты прав, — наконец, вздыхает Волков, сдирая с лица маску безразличия. — Он переживает, он принял меня, он принял тебя, а я ему нагрубил.       Олег ещё некоторое время пустым взглядом пялится в стол, пытаясь осознать те мысли, что врезались в мозг. И что теперь? Идти извиняться? Волков боялся почему-то. Вдруг Макар больше не захочет с ним говорить, проигнорирует?       — А если я очень сильно его обидел? — неожиданно даже для себя высказывает Серёже свои переживания Олег. — Прости, мне… мне нужно… отойти. Спасибо.       Волков вскакивает со своего места и выходит на кухню, пытаясь отыскать в огромном особняке его хозяина. Макар выходит из комнаты Андрюши с каким-то нечитаемым выражением лица и едва не вскрикивает, когда замечает Олега, стоящего напротив.       — Спит ещё? — спрашивает Волков, виновато опуская глаза.       — Спит, — равнодушно кивает головой Макар, плотнее закрывая дверь в детскую спальню.       Олег молча стоит на своём месте ещё некоторое время. Он не знает, как выразить то, что лежит на душе, а Сергеев тем временем подходит к цветам, стоящим в коридоре на подоконнике, бережно срывает засохшие листочки. Волков жмёт губы. Ну как вообще можно было додуматься обидеть этого доброго заботливого человека? И плевать, что он был наркобароном.       — Ты его умотал вчера, — вдруг произносит Макар, и в голосе его — улыбка. — Это хорошо.       Волков выдыхает с облегчением. Сергееву, по крайней мере, не хотелось избавиться от Олега, забыть его, как страшный сон. Он поворачивается и смотрит на Волкова с интересом и нескрываемой нежностью, но ждёт.       — Прости меня, Макар, — тихо шепчет Олег. — Я перегнул палку.       — Знаю, — лишь жмёт плечами в ответ Макар. Ну конечно, Волков прекрасно знал эту тактику.       — Макар, я… я очень благодарен тебе за то, что ты принял Серёжу. Нам обоим это очень важно, — медленно и с трудом тянет Волков. — Я переживал за твоё здоровье, но не подумал, что ссоры на него положительно тоже не влияют. Прости.       Олег боится поднимать глаза на Сергеева, но, когда, наконец, поднимает, то замечает, что Макар широко улыбается. Он подходит к Волкову и мягко хлопает его по плечу.       — Прощаю. И ты меня прости, Олежик. А Серёжа очень хорошим оказался. Он мне нравится.       Волков отвечает Макару такой же широкой улыбкой.