circulus vitiosus.

[Серёжа].

      Проходит несколько дней. Серёжа не звонит. Выжидает время, думает, что если бы у Олега была возможность, то он бы обязательно набрал Серёжу, обязательно бы написал, что жив. Обязательно же. Он ведь знает, что Разумовский обязательно волнуется, ждёт, изводит себя, зарывается в работе, лишь бы не думать, что что-то стряслось. Вот только на третий день Разумовский не выдерживает. За 48 (если не больше) часов нашлась бы, как минимум, минута написать паршивое «я жив». Но телефон предательски молчит.       Разумовский не выдерживает. Он вызывается подобно вулкану, который долгое время был в спячке. Серёжа всё также не позволяет звонить себе Олегу, прекрасно понимая, что не хочет ставить любимого под угрозу. Нет. Разумовский звонит сразу Макару, и теперь он готов ждать сколько угодно, трезвонить сколько угодно в ожидании, когда длинные гудки сменятся приятным и веселым голосом Сергеева.       — Макар? Здравствуй, это Серёжа. Скажи мне, пожалуйста, ты не знаешь, что с Олегом? Он написал, несколько дней назад, что ты отправил его на здание, но больше ничего… Я волнуюсь, — выпалил сразу Разумовский, когда услышал на другом конце знакомый голос.

***

[Макар].

      Андрюшина радость, когда Олег вновь вернулся в дом Сергеевых, была неописуемой. А вот Макар сразу отметил, что нормального в этом ничего не было. Кто ж приезжает поздним вечером и жалостливо просит провести в чужом доме пару ночей, кто же станет просить поддерживать для любимого парня глупую легенду о срочном задании, из-за важности которого даже не успел попрощаться с дорогим человеком? Ну, разумеется, это всё был Олег. Смотреть на него, если честно, было жалко. Макар всеми силами пытался выпытать причину ссоры, повлёкшей за собой разлуку, но Олег держался. Молчал, смотрел в сторону, бродил по дому, словно приведение.       Смотреть на Волкова было физически больно. Макар устало ждал, когда Олег сам решится рассказать о произошедшем. Но Волков продолжал молчать: даже на работе сидел с отрешённым видом и постоянно о чём-то думал. И в один момент, наконец, не выдержал и всё рассказал. И про измену, и про Зубоскалова, и про статью, и про Юлию, и про интервью.       — Я как услышал о том, что они тогда сблизились, так всё, Макар. Я больше думать ни о чём не могу, как о руках с кривыми пальцами, обнимающего моего… моего Серёжу. Хотя моего ли уже? — горько прошептал Олег на второй вечер сожительства с Макаром, когда оба сидели на кухне и пили горячий чай. Сергеев предлагал Волкову виски, но тот не просто отказался, но ещё и посмотрел таким недовольным взглядом. Макар был уверен, что Олег хотел забыться, раствориться в алкоголе, но всё равно держался. А смотреть на два синих и совершенно пустых глаза было безумно тяжело.       — Олежик, а ты прям так уверен, что Серёжа изменил тебе? — осторожно спросил Макар, смутно вспоминая слова самого Разумовского. «Он даже не дал мне объясниться, просто поставил перед фактом, что я ему изменяю. Он решил всё сразу практически, а я… Я даже не попытался сказать, что он всё надумал». Ну не изменял ведь, не изменял. Макар по глазам всё читал. Огромную любовь Серёжи, сохранившуюся сквозь года, проросшую его с самого детства.       — Ну, конечно, — прошипел Волков. — Он не отпирался тогда даже. Просто принял тот факт, что я в армию сбегаю. И всё. Если б не изменил, то определённо попытался остановить. А так вину чувствовал, причём такую, что даже слова против сказать не мог, — Олег зарылся пальцами в волосы. — Я не могу, Макар, не могу. Не могу перестать думать. Это всё как тогда. Всё повторяется.       — Может, вам поговорить стоит? — тяжело вздыхает Сергеев, сожалеюще разглядывая Олега.       — Я не могу. Даже когда засыпаю, вижу Серёжу вместе с этим… с этой ошибкой природы, — прошипел Волков. — Когда говорил ему, что ухожу в армию, не представляешь, что внутри кипело. Я ведь всегда старался защищать его, заботиться, а тогда — обидеть лишь сильнее хотел, зацепить, причинить хотя бы толику той боли, что он — мне. И сейчас чувства такие же. Я не смогу с ним говорить. Я не хочу делать ему больно, это злые мысли, чужие — не мои. Но боюсь, что не смогу с ними совладать, когда его увижу.       Макару самому тошно становится от этих слов. Серёжа для Олега — кислород, смысл. Он ведь помрёт без него, наверняка, под пулю прыгнет, потому что второго расставания не выдержит. Сергееву самому хочется поскорее Разумовскому позвонить, пригласить, но страшно. Вдруг приедет, а Олег разозлиться и, действительно, скажет что-нибудь грубое. Тогда уже и Серёжа не сможет простить. И будут жить оба в одиночестве и сожалении. Страдать без любви.       — Да и зачем нам разговаривать. И так всё понятно. Я его не достоин, — вдруг совершенно пустым голосом произносит Олег.       — Что ты такое говоришь? — ахает Макар.       — Ну посмотри на меня, — он грустно улыбается. — Я б уже давно в гробу лежал, если бы тебя не встретил. Я в армию пошёл, только чтобы пули стук сердца заглушили. А если он скажет под пулю прыгнуть — я прыгну. Я всё сделаю. И даже если он изменит опять, даже с этим… ну, с тем самым, придёт и раскается, попросит принять обратно — я приму. Он никогда мне не верил, а Зубоскалу — верил. Выходит, он лучше? Честнее меня? Ближе?       — Не правда, Олежик, — Сергеев обессиленно замотал головой. — Вы оба просто запутались. Он тоже без тебя не может. И сидит сейчас, волнуется.       — Или с Зубоскалом обнимается. Как не зайду в интернет — все обсуждают ориентацию моего Серёжи и того парня с жёлтыми волосами, с которым он спит. Мой Серёжа. С парнем с жёлтыми волосами спит, — Волков ложится головой на стол и закрывает глаза. — Я чувствую себя грязной тряпкой. Снова.       В ту ночь Макар снова не спит, пытается закинуться успокоительными — не помогает. Сергеев Олега любил. Любил по-отечески. И каждому родителю больно смотреть, как чадо страдает и не спит по ночам из-за воющего от боли сердца. Макар уже и сам после слов Олега почти поверил в то, что Серёжа сейчас действительно где-то шляется по ресторанам с Зубоскаловым. Отрывок из интервью показали даже по телевизору.       Но когда однажды телефон завибрировал из-за звонка, Макар вздохнул с облегчением. Серёжа. Переживает, наверняка, а Олегу звонить боится. И голос у него такой тревожный. Сергееву гораздо легче становится, но потом вспоминает разговоры Волкова. Ситуация почти безвыходная.       — Я не отправлял его на задание, Серёж, — после долгой паузы тихо произнёс Макар, проверив взглядом, насколько крепко закрыта дверь. — Он уехал, чтобы на тебя не сорваться. У меня живёт сейчас. Я пытался с ним поговорить, честно, пытался, но он уверен в том, что ты с тем пареньком изменил ему. Думает, что хуже, что не заслужил тебя. Я хотел позвонить раньше, только вот Олежа боится с тобой говорить, потому что не хочет случайно задеть каким-нибудь кривым словом, — голос Макара становится ещё тише. — Но, пожалуйста, приезжай. Я не могу смотреть на то, как он страдает.

[Серёжа].

　　Серёжа сильнее сжал в руке телефон, ощущая, как внутри всё холодеет от тихого голоса Макара. Самый худший кошмар, который только мог представить себе Разумовский, приходил в действие. Дальше всё должно было пройти по отработанной схеме: уход, разрыв, годы одиночества. Навряд ли Серёжа уже кого-то найдет, да и он совсем никого не искал, потому что никто не мог заменить ему Волкова и тепло его прикосновений. Другие были противными и жгущими будто лёд, после них хотелось отмыться с мылом, но оно не помогало стереть налипшую на душу грязь. 　　Разумовский прикрыл глаза, вслушиваясь в каждое слово Макара. Хотелось рассмеяться от того, насколько все мысли и переживания были глупыми, когда ты знаешь правду. Волков был удивительным — с ним никто не мог сравниться. Серёжа и не искал никогда другого. Только смотрел в голубые глаза Олега и понимал он — его идеал, лучше уже не будет. Лучше уже не надо. И в то же время смех бы этот вышел истерическим, на гране безумия, потому что Олег был настолько уверен в измене Серёжи, настолько не был готов забыть это. Поверит ли он теперь Серёже, спустя столько лет? Или выставит Разумовского за дверь с фразой: «Хорошо придумал, пока ехал»? Это парню предстояло выяснять уже на месте. 　　— Еду, — только и смог выдавить из себя Серёжа, отключая телефон и замечая, что его руки подрагивают из-за волнения. 　　Парень собрался удивительно быстро и уже на ходу вызывал такси, нервно думая про себя, как Олег отреагирует на его приезд. Сергеев, как хозяин дома, дал разрешение на столь поздний визит, но Волков мог вообще просто не захотеть видеть Разумовского. Или, как сказал Макар, мог задеть «кривым» словом. Серёжа с нескрываемой тоской в глазах вспоминал то время, когда Олег сказал, что уходит в армию. Теперь, зная о желании покончить с собой, Разумовский боялся, что Волков захочет уйти в никуда. Тогда Сергей отправится следом, потому что без Олега не жизнь, без Олега — существование. Жалкое и никчёмное. 　　К дому бизнесмена Серёжа приехал относительно быстро, но уже было совсем поздно для таких неожиданных визитов. В доме было тихо, на удивление. Олег оказался в гостиной. Не сразу было ясно, что отобразилось на лице мужчины, когда перед ним оказался его непутевый (пока еще) возлюбленный. Разумовский кивнул Макару в знак благодарности за то, что Сергеев впустил его на порог, и, сделав глубокий вздох, чтобы успокоиться, торопливо подошёл к Волкову, пока тот не убежал — любит же это делать. 　　— Олег. Прости, я должен тебе признаться сразу. Мне не нужно было молчать, прости, — Серёжа пристально смотрел в глаза Олега, желая видеть каждую эмоцию, отражающуюся на его лице. — Я тебе не изменял, тем более с Зубоскаловым… Давай обсудим это спокойно, — Разумовский бросил косой взгляд на Макара, понимая, что ещё не хватало поссориться с Олегом прямо перед ним.

[Олег].

      Олег не ждёт объяснений, не позволяет себе лишний раз доставать телефон. Не хотелось вычитывать новости, от которых в груди всё замирало. Не хотелось снова чувствовать боль, сжимающую сердце в ежовых рукавицах. Жизнь словно остановилась, замерла на месте. Время тянулось медленно и мучительно. Он едва дополз до дома Макара, чувствуя, как усталость расползается по телу. Только всё равно же не уснёт. Мысли не позволят.       Макар смотрит почему-то чуть виновато, грустно улыбается. Волкову размышлять о причинах не хочется, принимать жалость — тем более. Запереться в комнате и не вылезать. Может, несколько часов. Лучше — несколько лет. Раствориться в воздухе, распасться на атомы. Он ненавидел себя за то, что не мог отпустить прошлое. Но боль была словно ещё совсем свежей, реальной, почти осязаемой. Так хотелось забыть обо всём.       — Постой, Олег, — позвал Макар, когда Волков уже собирался исчезнуть за дверью, ведущей в коридор. — Хотел предупредить, что мы с Андрюшей уедем ненадолго.       — Вечер же уже, — нахмурился Волков.       — Ну и что? Возникли некоторые дела, — отозвался Сергеев спокойным голосом, но Олег чувствовал, что что-то не так.       А потом, наконец, понял, в чём подвох, когда входная дверь отворилась. Внутри всё замерло. Волков кинул быстрый взгляд на Макара, чувствуя предательство. Тот виновато пожал плечами. Ну, конечно, стоило догадаться, что Сергееву нет теперь никакого доверия. Он же сказал, что не хочет видеть Серёжу, потому что боится сказать лишнего. Провёл бы пару дней в одиночестве, может, и прошло бы.       А затем Волков случайно переводит взгляд на Разумовского и резко опускает глаза вниз. Не прошло бы, чёрт возьми. Ни через несколько дней, ни через неделю, ни через несколько месяцев. Олег бы, может, научился принимать эту боль, она, быть может, слегка бы стихла. Но каждый раз зажигалась бы в груди опять через какое-то время.       Серёжа что-то говорит, а Волков уже и не слышит его почти. Родной голос режет сильнее самого острого лезвия. Больно так, что шрамы никогда не затянутся. Боковым зрением видит, как Макар уводит куда-то Андрюшу, понимает, что остался с Серёжей один на один. Не хочет смотреть в янтарные глаза, не хочет любоваться, как переливаются рыжие волосы на свету.       — Не изменял? — лицо Олега кривится. — Зачем ты врёшь? Я терпеть не могу это. Совершил ошибку — имей совесть признать её. Я не идиот, и держать меня за него не нужно.

[Серёжа].

　　Олег кривится, не верит. Серёже от этого становится ещё хуже, но в то же время, что ему было ждать от Волкова? Что тот расплывётся в миролюбивой улыбке, похлопает по плечу, обнимет и скажет: «Чего же ты раньше молчал?» Видимо, в голове всё представлялось именно так легко и без лишних проблем. 　　По ощущениям на шею словно привязали веревку с тяжёлым камнем и скинули с моста, наблюдая, как рассеиваются круги на воде. Сережа тонул в собственной лжи и недосказанности слишком долго, чтобы теперь так просто вырваться из той пучины, но для этого нужно было набраться сил преодолеть поверхностное натяжение. Преодолеть это долгое молчание, сказать правду, в которую всё равно не поверят, достучаться до рассудительного Волкова — всё это казалось невыполнимой задачей. Сказать правду так просто, но в то же время поверить в неё — невозможно. Олег уже давно убедил себя в неверности Серёжи, что считал это уже аксиомой. Программирование было не таким сложным занятием, как предстоящий диалог с Волковым. 　　— Никто тебя за него не держит. У тебя даже нет никаких доказательств этого. Ты надумал все это и даже не стал меня слушать. Я ведь никогда не позволял тебе усомниться в моей верности, — Сережа нахмурился, тщательно подбирая слова. Ему не хотелось сорваться, не хотелось сотрясать воздух, пытаясь пробить стену, которую выстроил Олег. Разумовский все еще надеялся, что у них получится прийти к истине без перехода на эмоции. Они должны оставаться позади, разум должен быть холодным, вот только эта уверенность Волкова выводила из себя, побуждая к переживаниям. — Разве я врал тебе когда-то? Разве ты видел собственными глазами, как я изменял тебе? 　　Разумовский выбрал другую стратегию: вместо того, чтобы доказывать что-то с пеной у рта, будет спрашивать, требовать, чтобы ему доказали его же измену. Правда была только на стороне обоих — Серёжа знал, что Олег бы безосновательно не сделал такой вывод. Вот только истина всего одна: Разумовский слишком любил Волкова, чтобы позволить себе посмотреть на кого-то другого в романтическом ключе. 　　— Ну почему ты не веришь мне? — голос срывается, дрожит, слышится вымученность и какое-то отчаяние. Эмоции слишком сильные, чтобы подавить их так просто, они душат сильнее удавки, не позволяют говорить ровно. Серёжа поджимает губы, до боли сжимая зубы, лишь бы не сказать лишнего, лишь бы не взбесить Олега. Волкову в таком состоянии не составит труда выставить Серёжу за дверь.

[Олег].

      Спокойствие и напускное равнодушие снимает, словно рукой. Олег искренне хотел держать лицо, не хотел причинять боль Серёже, злиться на него, но Разумовский словно бы сам поссориться хочет. Говорит слова неприятные какие-то, словно Волков — дурак последний, не понимает ничего. С языка прямо сейчас готова сорваться целая орава слов, но Олег сжимает челюсти, вздыхает несколько раз, надеясь, что справится с эмоциями.       «Ну почему ты не веришь мне?» — такой вымученный вздох раздаётся в полной тишине огромного дома. Но для Олега всё вокруг слишком громкое: и чужое дыхание, и чужие мысли. Каково было оказаться на месте Волкова? Каково чувствовать себя преданным, непонятым, лишним, когда рядом — прекрасный друг с таким же увлечением? Может, хотя бы сейчас Серёжа поймёт хотя бы толику того, что испытывал Олег, когда Зубоскал подставлял его своими идиотскими приколами и прекрасной актёрской игрой. Он привязался к Волкову с какой-то необъяснимой ненавистью сразу, как появился в детдоме. А Серёжа отказывался верить в то, что инициатором всех слов был именно Саша. Олег ведь на голову выше, плечи у него шире, а ещё дерётся со всеми постоянно (хотя дрался он только с теми, кто заслуживал крепкого удара в лицо и мог на этот удар ответить).       — Прямых доказательств у меня, быть может, и нет, — прохрипел Олег, испепеляя злым взглядом Серёжу. — Но сам посуди, как всё это смотрелось со стороны. Ты мне в любви тогда ни разу не признавался, мы ни разу не обсуждали, кем являемся друг другу. Откуда ж я знал, считаешь ты меня своей парой или думаешь, что мы так, друзья с привилегиями? А потом ещё и Зубоскалов появился. Я ему сразу не понравится чем-то. Цеплялся, шутки шутил, а потом ещё и с тобой подружился. И для тебя его слова — сразу авторитет. Ну, я понимаю, я-то кем тогда был? Мальчишкой без способностей? А Саша программист, Саша умный. А ещё, разумеется, во всём я виноват всегда. Я первый ссору начинаю, я цепляюсь, ведь зачем ему, слабому и умному, первым начинать? Ты мне никогда не верил! И в то, что он специально на гвоздь упал тогда, в том числе. А теперь тебе не верю я. Видишь закономерность? — зло бросил Олег. — А потом он фотографии показал, где вы обжимаетесь, — голос Волкова стал ещё более напряжённым. — Понимаю, он же лучше во всём. Признайся, соскучился, да, по нему? Так и вали нахуй к нему тогда! Я тебе всю жизнь верен был, о других даже думать не позволял, а… а ты! Я думал, что спустя десять лет простил тебя уже. А потом снова… он. Может, я злопамятный, но я не могу это взять и из головы выкинуть. Ты тогда так просто от нас отказался… может, и сейчас сможешь? Ради старого друга-то? Одного понять не могу: чего ж вы расстались-то? Идеальная же пара!

[Серёжа].

　　Серёжа готов был взорваться из-за Олега. Видно было, что их конструктивному диалогу помешали эмоции, переполняющие обоих. Разумовский сжимает кулаки так сильно, что костяшки пальцев белеют. Ему слишком обидно, что Волков полагается на какие-то мутные фотографии, словно обычные друзья не могут обниматься, словно Олег воспринимает Серёжу, как человека, который не способен на обычную дружбу «без привилегий». Кажется, после этого Разумовский уже особо не вслушивается в то, что говорит ему Олег, просто потому что мозг отказывается воспринимать дальнейшую информацию. Вроде бы всё доходит до Серёжи, но с каким-то опозданием, через вакуум, что ли. Вакуум непонимания того, насколько можно быть таким далёким от банальных человеческих чувств и действий. 　　— Постой-постой… — пытаясь угомонить Волкова, Серёжа его перебивает и невольно усмехается из-за того, что просто уже не знает, как реагировать, просто потому что ему смешно от всего, что предъявляет Олег. И чувства такие, словно Разумовского переполняет весь спектр возможных эмоций, словно ещё немного и он взорвется и либо выйдет на гнев, либо зайдётся истерическим смехом, смешанным со слезами. — То есть для тебя… не существует обычной дружбы? Потому что, если ты не знал, друзья не спят. Знаешь, чтобы дружить, необязательно тащить кого-то к себе в постель. Или у тебя всегда было по-другому? Я думал, что ты понимаешь, что я не прыгну в кровать к обычному другу. А… нет же. В твоих глазах я — наверное — сам лезу в штаны к первому встречному, да? Значит у тебя с Зубоскаловым какие-то проблемы всегда были, а я теперь виноват, что не принимал твою сторону? Извини, он был моим другом. Извини, что он выглядел в два раза меньше тебя и кто знает, как вы там, — Сережа сделал акцент на этом слове, — выясняли отношения за закрытыми дверьми. А может быть это ты с ним спал? Знаешь, и ревновал не меня, а его? Простил меня? — Серёжа сделал паузу, ероша волосы и смотря на Волкова с округленными от удивления глазами. — А за что меня — извини, пожалуйста — прощать? За то, чего я не совершал? Я никогда не изменял тебе, никогда. Знаешь, почему? Потому что любил тебя всё время. Даже с Громом, когда был, тебя представлял. Знаешь, как сложно случайно не назвать его твоим именем? А знаешь, почему я молчал тогда? Потому что ты был слишком уверенным в том, что ты прав. Что бы я не сказал в тот день, ты бы не поверил. Сказал бы, что я всё выдумал, что всё это лишь бы удержать тебя. Или ты просто хотел избавиться от меня, потому что я тебе надоел? Уйти в армию, забыть, как кошмар?! — Разумовский, если в начале и пытался сдерживаться, чтобы не кричать, теперь потерял контроль, активно жестикулируя, практически выплёвывая каждое слово. Потому что уже нет сил терпеть, нет сил молчать. — Ты идиот, если думаешь, что я так просто отказался. Ни черта не просто. Ты застрял у меня в голове, прямо здесь. Глубоко внутри, — Сережа нервно коснулся средним пальцем виска, несколько раз стукнув по нему. 　　Взгляд у Разумовского бешеный, дикий, как у кошки, готовой к нападению. Сам парень весь напрягся из-за ссоры и облизнул пересохшие губы. И адреналин бьет в виски, пробуждая новое чувство. Ещё никогда Разумовский не спорил с Олегом так активно, ещё никогда не был на грани, чтобы не сорваться и не послать его, ещё никогда Серёжа не видел его таким злым.

[Олег].

      Слушать Серёжу так невыносимо, что хочется закрыть руками уши. Глупые слова, предложения, никак не связанные с темой. Когда Олег вообще говорил, что для него не существует нормального понятия о слове «дружба»? Наоборот, он к дружбе относится со всем уважением, а сексом занимаются только любовники и всё тут. А Серёжа, разумеется, неправильно понял и начал перегибать палку. Волков понятия дружбы и любви разделял с безумной точностью, а вот сам Разумовский — едва ли.       — Что ты, блять, несёшь? — Волков проводит ладонью по лицу, когда слышит ответ Серёжи. «Может, это ты с ним спал?», обвинения в измене, в ревности. По Олегу уже бежит толпа мурашек отвращения, ведь Саша кажется ему настолько отвратительным, что тошнит хочется. Как-то Зубоскалов решил в шутку поцеловать Волкова. Наверное, это был такой извращённый способ оскорбить Олега. Волков тогда мылом губы несколько раз мыл.       Весь остальной поток слов Олегу улавливать трудно. Серёжа говорит быстро, разгневанно, а ещё Серёжа говорит бред. Хочется поскорее выгнать его к чёртовой матери. Ну и нафига, извините, пожалуйста, он вообще пришёл? Пускай возвращается уже к своему Александру и живёт с ним счастливой жизнью айтишников.       Олега резко, словно током, ударяет. А если… если Серёжа правда не изменял? Саша ведь и вправду ненавидел Волкова, что, если те фотографии — очередная безумная идея причинить Олегу боль? Просто пакость, вышедшая из-под контроля. Волков переводит растерянный взгляд на Серёжу, уже не слушая его слова. Разумовский решил, что у него уже нет шанса переубедить Олега, а Волков как можно скорее хотел сбежать в армию, поэтому даже не дал себе немного времени на раздумья.       — Так ты мне что, реально не изменял? — резко выпаливает Волков, перебивая Серёжу.       И кажется, с души сваливается огромный камень, который всё это время тянул Олега ко дну. Как Разумовский вообще мог изменить Волкову? Он же родной, любимый, всегда рядом был, поддерживал. А Саша — временная трудность, грязь на линолеуме. Серёжа продолжает ворчать что-то в ответ, ругаться, а Олегу плевать уже давно. Он быстрым шагом сокращает расстояние между ними и страстно впивается в губы Серёжи, устраняя все его попытки оттолкнуть Олега и попытаться продолжить спор.

[Серёжа].

　　Сил спорить уже нет. Такое чувство, что если Волков пошлёт Серёжу, то он просто развернётся и уйдет, потому что изначально эта была бесполезная затея. С чего Разумовский вообще решил, что Олег сможет поверить в такую «чушь»? Однако в тот самый момент, когда Сергей уже готов сдаться, до Волкова вдруг доходит смысл всего сказанного раньше. Парень лишь успевает кивнуть, прежде чем Олег сокращает расстояние между ними и буквально набрасывается с поцелуем. Секундное замешательство, и Разумовский отвечает на страстный поцелуй, чувствуя, как внутри разгорается пожар из-за Олега. И только из-за него. Сережа прикрывает глаза, устраивая руки на талии Волкова и сжимая ее. 　　Олег — это слишком. Слишком горячо, слишком опьяняюще, слишком желанно, слишком сладко становится после его поцелуев и слишком спокойно на душе, когда он засыпает в одной кровати с Разумовским. Серёжа не хочет останавливаться и прекращать этот поцелуй, потому что ему слишком нужен Волков, чтобы чувствовать себя живым. Про себя парень жалеет, что не говорил этого раньше, что тратил время зря, пока был подростком. Если бы Сережа хоть раз сказал вслух, возможно, им обоим жить было бы легче, и не было бы этих десяти лет. Но — кажется — именно благодаря им Разумовский понял, насколько Олег ему нужен. Как вода рыбе, выбросившейся на берег. В Волкове хочется утонуть, раствориться и забыть обо всём и обо всех. 　　Из-за страстного поцелуя дыхание быстро сбивается, а сердце ускоряет свой ход, быстрее разнося по телу горячую кровь. Воздух в лёгких заканчивается непростительно быстро, и Серёже приходится первым разорвать поцелуй. Сделав прерывистый вдох, Разумовский вновь сталкивается губами с Олегом, спешно углубляет поцелуй, касаясь языка Волкова своим, играясь с ним, проводя по небу и ощущая, как щёки начинают гореть. Температура в комнате накаляется и уже хочется избавиться от всего лишнего. Руки Разумовского слишком шаловливые, чтобы держать их при себе, одна из них уже забирается под одежду Олега, оглаживая напряженный торс, постепенно спускаясь ниже, касаясь границы штанов и открытой полоски трусов, оттягивая одежду вниз. Все мысли быстро испаряются из головы, оставляя Разумовского наедине со своими низменными желаниями. Серёжа нетерпеливо прикусывает нижнюю губу Волкова чуть сильнее, оттягивая ее на себя и поднимая на Олега жалобный взгляд, просящий большего.

[Олег].

      Серёжа кажется таким растрёпанным, бешеным, разъярённым, и Олег не может оторвать взгляда от его распущенных торчащих в сторону волос, от диких, как у кошки, глаз, а напряжённые мышцы сквозь тоненькую ткань рубашки проступают так сильно, что Волков чувствует руками их контур. А руками он очень хорошо чувствует. Почему-то раньше Олег не замечал того, как безумно идёт Разумовскому ярость и гнев. Выразительные черты лица становятся более яркими, а рыжие волосы — будто бы полыхающий костёр на голове. Смотрится так сексуально. Олег всего на секунду отпускает Серёжу, внимательно изучая взглядом эмоции, всё ещё не успевшие пропасть, развеяться в воздухе, а затем вновь крепко прижимает к себе.       Разумовский пальцами лезет под футболку, нежно проводит по коже, и Олег понимает, что Серёжа чувствует тоже самое. Его дразнящие губы и щенячьи глаза, умоляющие о продолжении банкета, действуют на Олега, словно бы сильный наркотик. Волков сжимает задницу Серёжи в ладонях и тянет на себя, берёт на руки, держа за бёдра и прижимает ещё ближе, чувствует, как чужие ноги обхватывают талию. Разумовский лёгкий, хотя Олег не против даже спину сорвать из-за Разумовского. Он несёт Серёжу в сторону кухни, выцеловывая тонкую шею.       Осторожно Олег усаживает Разумовского на барную стойку, почти вдавливая его в горизонтальную поверхность. Снова утягивает в поцелуй, настойчиво проникает языком в чужой рот, покусывает тонкие губы, а грубые руки, тем временем, нащупывают пуговицы от рубашки. Хочется стащить её поскорее, вообще растягивать прелюдии совсем нет никакого желания, но пуговички такие маленькие, что с трудом поддаются пальцам Олега с заторможенной мелкой моторикой. Волков начинает злиться, и резко тянет ткань в сторону. Маленькие бусинки градом сыплются на пол, но внимания на это никто не обращает. Олег проводит пальцами по нежным острым плечам и замирает на сосках, цепляя их, слегка сжимая. Волков проводит языком по шее Разумовского, а потом усыпает её засосами, покусывает, посасывает нежную кожу. Серёжа ему не изменял. Не изменял. Он слышит этот шёпот отовсюду, и шёпот этот дурманит сознание.       Волков резко опускает Разумовского на пол, тянет на себя, прижимает за тонкие бока, одну руку опускает за задницу, снова целует, зубами оттягивает нижнюю губу. Олег грубо разворачивает Серёжу к себе спиной, прижимает к барной стойке и резким повелительным движением заставляет нагнуться, прижимается сзади, чувствуя безумное возбуждение. Разумовский сейчас такой уязвимый, готовый на всё, лишь бы получить желанное. А ещё каждая клетка его тела принадлежит только Волкову и отзывает только на его прикосновения.       Олег наклоняется к уху Серёжи, отчего соприкосновение становится ещё более явным, и шепчет немного грубо: — Ты только мой.       Затем он выпрямляется и тянется к ширинке Разумовского, опуская ладонь на его вставший сквозь белье член.

[Серёжа].

　　Сережа впервые видит Олега таким — безудержным, горячим, уверенным в том, чего он желает. Впервые Разумовскому не приходится просить и говорить вслух то, что на уме у обоих, и ему это безумно нравится. Руки Волкова, сжимающиеся на заднице Серёжи, заставляют протяжно выдохнуть, прижаться ближе. Олег не пытается сдерживать себя, он лишь берёт своё, зная, что Разумовский совершенно не против, наоборот, только и ждал этого всё время. Ещё никогда парень не ощущал себя столь уязвимым, когда руки Волкова проходятся по его телу, выстраивая нужную позицию. Серёжа послушно прогибается в пояснице, прижимаясь своей задницей к Олегу и смотря на него через плечо, игнорируя факт того, что потом ему придётся ползать на коленях и собирать оторвавшиеся пуговицы. 　　Рядом с ухом раздаётся вкрадчивый шёпот, слишком властный и не терпящий никакого сопротивления. Серёжа рвано вдыхает ртом воздух, прикрывая глаза, вслушиваясь в голос Олега, желая слышать только его, а не заходящиеся сердце, отдающее пульсацией в висках. Разумовский облизывает пересохшие губы и закусывает нижнюю, чтобы подавить предательский стон — слишком быстро он растаял из-за движений Волкова, слишком быстро его тело стало податливым и чересчур чувствительным. Каждое действие Олега находило свой отклик, заставляя вставший член Сережи вздрагивать. Шершавая ладонь Волкова ощущается слишком остро на чувствительном месте, Разумовский чувствует, как собственное бельё намокает из-за выделяющегося предэякулята. Ещё никогда парню не приходилось прилагать столько усилий, чтобы сдержаться и не поддаться быстрому желанию кончить. 　　— Твой… — Серёжа хочет закрыть собственные уши, чтобы не слышать, насколько молящим становится его приглушённый голос, который в тишине кухни звучит непростительно громко, выдаёт с потрохами, что Разумовский уже на грани. 　　Парень ёрзает под рукой Волкова, ощущая, как давит плотная ткань трусов, и как хочется стащить их и наконец освободиться. Олег — причина того, что у Разумовского из-за желания сводит живот, причина того, что ноги совсем не держат, вынуждая переносить весь свой вес на холодную столешницу, а сделать вдох становится практически неосуществимой задачей — воздуха совсем не хватает, причина того, что Серёжа не может думать ни о чём больше, кроме него, когда они остаются наедине. 　　Рыжеволосый стонет, когда собственными руками стягивает с себя бельё, на мгновение становится легче. Парень прикрывает глаза, потираясь ягодицами о выпирающий сквозь мягкие спортивные штаны. Сережа сам не осознает, как теряет контроль, чувствуя, как постепенно развязывается узел и на душе становится легче, пока всё тело размякает, а Разумовский растекается на барной стойке, прямо как белёсые капли стекают вниз по стенке.

[Олег].

      Движения Серёжи такие дёрганные, резкие, полные желания. Олег усмехается: Разумовский весь горит от нетерпения, хочет поскорее получить всего и сразу. Серёжа, наверное, всегда таким был. Ожидание — явно не его конёк. Это забавит Волкова, но сейчас он и сам напряжён до предела. Хочется позволить себе выпустить всю злость и ярость, накопившуюся за эти несколько дней, наружу. Хочется в очередной раз доказать и себе, и Серёже, что Разумовский всегда, даже эти провальные десять лет, принадлежал только Волкову.       Олег вытаскивает руку из Серёжиных брюк и расстёгивает пуговицу и молнию, помогая стащить штаны с длинных дрожащих ног. Неужели уже дошёл до бессилия? Волков хмыкает и раздумывает, чем стоит заменить смазку. Презервативы сейчас особо Олега не интересуют, а вот взгляд утыкается в баночку оливкового масла. Это кажется Волкову идеальным вариантом, и он на время отпускает Серёжу, чтобы сходить за неё, а когда возвращается, понимает, что немного опоздал, замечая, что Разумовский уже полностью раздет. Чувствует, как Серёжа трётся обнажённой задницей о член и забывает обо всём на время. По телу распространяется миллион мурашек, и Волков уже собирается грубо взять Разумовского, потратив всего несколько секунд на то, чтобы его растянуть, но замечает, что Серёжа кончил. Это кажется Олегу забавным и даже тешит его самолюбие. Но он резко заставляет Серёжу выпрямиться и грубо разворачивает к себе лицом, прижимая ближе.       — Думаешь, я это просто так оставлю? — усмехается Волков. — Что ты тут за самодеятельность устроил? Я не разрешал тебя. Теперь ты наказан, — от выдыхает это в губы Серёжи.       А потом вновь прижимает Разумовского животом к барной стойке, только на этот раз ещё и руки удерживает сзади, за спиной, чтобы не лез ими, куда попало. На полу остался нетронутым ремень с брюк Серёжи, Волков поднимает его и мастерски закручивает вокруг сцепленных запястий Разумовского. Так он точно не сможет выбраться. Олег сгорает от нетерпения, но вместо того, чтобы просто взять Серёжу, капает оливковое масло себе на палец, растирая его, а затем осторожно и очень медленно вводит в Разумовского. Таким образом он как раз успеет снова возбудить Серёжу, чтобы не причинить ему потом боль.       Впрочем, давать Разумовскому много времени на привыкание тоже не собирается. Сам виноват, что не смог сдержаться. Олег осторожно вводит второй палец и начинает двигать чуть быстрее, чувствуя, как сжимаются тугие стенки. Вводит третий, наращивая темп, а второй, свободной, рукой начинает стаскивать с себя спортивки с бельем. Когда освобождается от одежды, резко высовывает пальцы из Серёжи, заставляя его немного помучиться от ощущения пустоты. Следом Волков растирает масло по члену и медленно входит в Разумовского, тяжело вздыхая.

[Серёжа].

　　Взгляд немного притуплён. У Разумовского даже нет сил, чтобы отлипнуть от столешницы, однако Волков «любезно» помогает Серёже справиться с этой незадачей, притягивая к себе. Парень сдавленно выдыхает — возможно — не совсем понимает всю тяжесть своей нетерпеливости. Чуть расфокусированным взглядом он смотрит на Олега, нервно сглатывая. Не зря переживает, что после на нём может не остаться ни одного живого места, особенно после неудобной твёрдой столешницей, с которой Разумовский вновь сталкивается, оказываясь придавленным посторонней силой. 　　Парень кидает через плечо на Олега немного испуганный взгляд, когда чувствует, как на запястьях стягивается собственный кожаный ремень. Волков вяжет искусно, чтобы наверняка, чтобы Разумовский точно не выпутался из него. Серёжа закусывает губу, шевеля руками, проверяя проделанную работу — безуспешно. На попытки вырваться ремень лишь сильнее вдавливается в кожу, и парень делает медленный глубокий вдох, упираясь щекой в холодную поверхность, идеально контрастирующую с его распалённым телом. 　　В нос ударяет характерный запах оливкового масла, Серёжа тихо усмехается, понимая, что на нём сегодня будут жарить далеко не блинчики. Разумовский сильнее вдавливается в столешницу и закусывает губу, когда ощущает, как легко входит внутрь палец Олега, к которому вскоре присоединяется второй. Парень не в силах сдержать стоны, когда Волков начинает наращивать темп, скользя по стенкам, надавливая на самую чувствительную точку. Серёжа прогибается сильнее, выпячивая задницу. Возбуждение вновь начинает кружить голову, заставляя член Разумовского окрепнуть, пока он сам заходится развратными стонами, пытаясь двигаться на встречу пальцам Олега. Его тело, такое горячее и восприимчивое к чужим действиям, готовое с радостью принять в себя всего Волкова. 　　Но, когда Серёжа уже достаточно привык к пальцам, Олег вновь лишает его удовольствия, вынуждая испытывать неприятную пустоту. Разумовский пытается отдышаться вовремя паузы, отлипнуть от стола, но руки, давящие сверху, и подкашивающиеся ноги не позволяют парню исполнить его желание. Серёжа кашляет от сухости во рту и втягивает в себя воздух через нос. Этой заминки недостаточно, чтобы прийти в себя. 　　Волков входит неожиданно медленно, и Серёжа невольно приподнимается на носочки, чувствуя, как Олег давит на него своей массой, сильнее вжимая в барную стойку. Разумовский приглушенно мычит, слушая раздающееся сверху тяжёлое дыхание, и лишь сильнее сжимает начинающие затекать руки в кулаки, вместе с тем стенки плотнее обхватывают член Олега, который кажется ещё больше. 　　Серёжа неторопливо толкается бёдрами, намекая на то, что уже готов к большему. Веки становятся слишком тяжёлыми, и Разумовский прикрывает глаза, полностью отдаваясь своим ощущениям. Если это было наказанием, то парень — можно считать — легко отделался, потому что в голове рисовал более страшные картины неистового Олега.

[Олег].

      Волков двигается медленно, наверное, для того, чтобы в этот раз Серёжа не смог так быстро избавиться от ощущения тугого узла внизу живота. Ему хочется растянуть этот момент, удовольствие, окружающие напряжённые тела и сковывающее каждую мышцу. Олег чувствует, что Разумовский хочет большего. Он всегда таким был: любил получать всё и сразу. У Волкова же было совершенно иное мнение на этот счёт.       Олег, в конце концов, всё ещё немного злился. Потому что Серёжа не остановил его, когда Волков собирался уходить, не отговорил бросать учёбу и уходить в армию, не переубедил, когда Олег решил, будто Разумовский его не любил и изменяет ему с другим человеком. Впрочем, разумеется, Волков был рад, что, несмотря на долгую разлуку, они смогли разобраться во всём. Он был рад, что Серёжа отныне и полноценно принадлежал только ему. Перед глазами Волков видел всё ещё довольное лицо Зубоскалова и то, как он лезет обниматься с Серёжей. Отныне Олег же знал, что Серёжа — его, и был готов любого в клочья разорвать.       Для начала же стоило доказать хотя бы Разумовскому, что от Олега он больше никуда не денется. Волков продолжает двигаться медленнее, но немного жёстче, более резко, входит почти до конца. Приятные ощущения заставляют голову кружится. Олег наматывает на кулак рыжие волосы, которые уже успели достаточно отрасти, и легонько тянет на себя — не так, чтобы сделать больно, скорее просто обозначить своё присутствие и заставить подчиняться.       Каждое движение становится всё более жёстким, но Волков почти не ускоряется, держит всё один и тот же ритм. Наслаждается стонами Серёжи и замечает его мелкую дрожь, решает чуть сжалится. Тянется рукой к чужому возбуждённому члену, мокрому и тёплому, начинает совершать движения «вверх-вниз», подстраиваясь под собственным ритм. Начинает чуть ускоряться. По коже — миллион мурашек, особенно когда Серёжа стонет — протяжено, красиво. Волков знает, что Разумовскому нравится. Внутри вязкое тёплое ощущение, приятное почти до боли. Тугие стенки сжимаются вокруг члена, и Олег хрипло стонет.

[Серёжа].

　　Олег двигается внутри медленно, словно специально изводя Разумовского, который мог сейчас лишь поддаваться ему. Серёжа чувствует, как тянет низ живота в желании, чтобы Волков ускорился, но Олег нарочно не идет на поводу у рыжего искусителя. 　　Серёжа шумно сглатывает скопившуюся во рту слюну и раскрывает рот в немом стоне, когда толчки становятся более глубокими. Парень буквально каждой клеточкой тела чувствует Олега, выдерживающего мучительный темп, при котором Разумовский заходится сладкими стонами, молящими о большем. 　　Серёжа любил это ни с чем не сравнимое чувство, когда Волков становился неистовым, поддавался страсти, вынуждая кровать под ними жалобно скрипеть, но Олега так сложно было довести до подобного безумия — напротив — он всегда сохранял баланс, оставался размеренным, расчётливым, таким сводящим с ума Разумовского, знающим его тело лучше самого Сережи, умело этим пользуясь. 　　По уголку губы струится одинокая капля слюны, которую Серёжа не в силах втянуть себя в таком положении, и щеку уже не холодит нагретая дыханием гладкая поверхность барной стойки. Разумовский вскрикивает, когда ощущает, как чужая ладонь сжимается на волосах, слишком по-собственнически наматывая на кулак и оттягивая назад. С хриплым стоном парень закидывает голову назад, до боли упирается липким животом в край и даже не может изменить свое положение. В то время как на высохших губах застыло имя Волкова, которое всё не могло вырваться из груди. 　　У Серёжи кругом идёт голова от хриплых стонов Олега, раздающихся где-то за спиной, совсем рядом и, в то же время, так далеко. Разумовский хочет видеть его лицо, хочет чувствовать пленительные поцелуи на своих губах, но не может. Вместо этого: ощущение немеющих рук, которыми теперь весьма проблематично шевелить, и подрагивающие из-за длительного напряжения ноги. Разумовский слишком поглощен эмоциями, он готов молиться, чтобы Олег не касался его, иначе он вновь не сможет сдержаться. 　　Однако сегодня Волков коварен, словно желает отыграться за все десять лет. Серёжа содрогается, когда ладонь Олега сжимается на возбужденном члене, подстраиваясь под общий ритм. Разумовский сжимается сильнее, сопротивляясь всем внешним факторам, так давящим на него, пытается запретить себе получить удовольствие раньше — Волков не позволял, но его член так испытывающе проезжается по чувствительной точке. 　　Напряженное тело заходится судорогой, и Серёжу начинает пробивать мелкая дрожь, словно мелкий ток проходит по венам. Голос срывается на сладкий крик, когда Разумовский чувствует, как развязывается тянущий узел, сопровождаясь приятной негой, разливающейся по телу. 　　Серёжа стыдливо склоняет голову, когда эйфория медленно отходит на второй план, и разум проясняется. Уже дважды он кончил, пачкая мебель, обделяя Волкова. Парень сглатывает, пытаясь нормализовать дыхание, жадно хватая ртом воздух. 　　— Олег… — осипшим от криков голосом зовет Сережа, смотря на Олега через плечо. — Можно я помогу тебе? — Разумовский раскрывает рот шире, высовывая язык и намекая на продолжение.

[Олег].

      Быстрые точные движения, ладонь, сжимающаяся на члене Разумовского, вдруг даёт свой эффект, правда, куда быстрее, чем Олег мог бы рассчитывать. Серёжа резко содрогается, а потом медленно расплывается на барной стойке. Волков лишь вздыхает: он не удивлён, конечно. Разумовский был слишком чувствительным, но Олегу это даже в какой-то степени нравилось. Ему нравилось, что лишь от одних прикосновений, конечно, тщательно рассчитанных, Серёжа мог захлебнуться в сладкой неге. Только Волков так умел. Никто больше — и пусть Разумовский запомнит это на всю жизнь.       Волков сжалился над Серёжей: скованные ремнём руки, наверняка, уже затекли. Олег ослабил ремень и скинул его на пол, позволяя Разумовскому, наконец, освободится. Но зрачки в глазах становятся чуть больше, когда Серёжа вдруг смотрит через плечо и осипшим голосом предлагает продолжить начатое.       Олег хмурится, пытаясь придумать, как лучше это сделать. Перспектива ещё раз трахнуть Серёжу кажется крайне заманчивой, и Волков бережно помогает Разумовскому выпрямиться, а потом резко хватает на руки, попутно поднимая с пола одежду, и тащит на диван. Кладёт Серёжу осторожно, головой на самый краешек — на подушку, а вещи кидает рядом.       — Оденься, а то замерзнешь, — приказывает Олег, становясь возле края дивана.       Он осторожно убирает с лица рыжие волосы, чуть наклоняется, вдыхая их приятный запах, а затем выпрямляется. Голова Серёжи чуть свисает вниз, и Олег бережно проводит пальцем по его щеке, оттягивает нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. Губы у Сержи мягкие, нежные, и Волков чуть расставляет ноги и опирается рукой о диван, а затем, придерживая свой член, шлёпает им по губам Серёжи, тихо усмехается. От вида Разумовского внутри чуть ли даже не кровь стынет. Слишком красиво. Волков заставляет Серёжу ещё чуть приоткрыть губы и медленно и очень осторожно входит членом в горячий рот. От ощущений — тут же миллион мурашек по коже. У Серёжи язык такой мягкий, губы, нёбо, щёки. С ума сойти можно.

[Серёжа].

　　Серёжа облегченно выдохнул, когда ощутил, что ремень больше не сковывает его. Парень потирает покрасневшие, натёртые запястья, смотря на Олега с благодарностью во взгляде. Только Волков мог быть таким: одновременно жёстким и в то же время заботливым и осторожным, нежелающим причинять боль. Разумовский любил Олега каждой клеточкой своего подсознания, порой ему казалось, что Олег — неотъемлемая часть его жизни, без него она уже не кажется такой приятной. 　　По коже бегут мурашки от сказанной в приказном тоне просьбы одеться. Серёжа подчиняется, натягивая на ватные ноги сначала бельё, а затем штаны. Взгляд вновь устремляется на Олега, стоящего возле края дивана. Разумовский понимает всё без слов и ложится обратно на подушку, смотря на Волкова снизу-вверх, немного нервно сглатывает скопившуюся слюну. Парень облизывает губы и послушно раскрывает рот. Чувствует, как внутри все внутри сжимается, когда горячая плоть проникает в его рот, скользя по языку и устремляясь глубже. 　　Разумовский прикрывает глаза, стараясь дышать через и подавляя кашлевой рефлекс. Серёжа осторожно оглаживает рукой бедро Олега, чувствуя поступательные толчки, вторая рука сжимает подушку под головой в попытках удержаться на ней. Первые несколько толчков кажутся тяжелыми, слишком непривычными для горла, однако постепенно парень привыкает к ритму, ему удается перестроить дыхание и откинуть излишние переживания о сохранности некоторых важных деталей. В глотке член Олега кажется ещё больше и горячее, Разумовский приглушенно кряхтит, слушая хлюпающие звуки и уже чувствует, как на щеках появляется краснота то ли от смущения из-за такой открытой позы, то ли из-за приливающей к голове крови. 　　Хриплые стоны Волкова — музыка для ушей Сережи, позволяющая справиться с приступами асфиксии, вызванной сдавливанием дыхательных путей. Разумовский почти захлёбывается собственной слюной, когда движения ускоряются и член начинает интенсивнее скользить по стенкам горла, не всегда позволяя сделать даже маленький вдох. Пальцы Серёжи сильнее сжимают бедро Олега, подстриженными ногтями чуть впиваясь в кожу, и парень чувствует, как напряжены мышцы, слабо перекатывающиеся под ней при каждом толчке. Разумовский закатывает глаза и рефлекторно раскрывает рот шире, скользя языком по члену и ощущая постепенно усиливающуюся исходящую пульсацию от него.

[Олег].

      Горло у Серёжи такое мягкое, нежное, что Олегу голову сносит с плеч. Разумовский ему весь и целиком нравится: от головы до пят. Хочется успеть насладиться им полностью, хочется вырастить в лёгких сладкий аромат кокоса, который будоражит сознание так, что мурашки по коже толпой бегут. Олег медленно толкается, не преследуя цели как-либо поранить Серёжу. Несмотря ни на что, он его любит, хочет заботиться. Однако каждый толчок сопровождается тихими хриплыми стонами. Волкову хорошо рядом с Серёжей. Наверное, ему так хорошо, как ни с кем никогда не было. Олег, конечно, знает каждую слабость Разумовского, умеет доставить ему любое наслаждение, но и Серёжа не промах — он тоже знает все особенности тела Волкова.       Каждый толчок — новая порция мурашек. Волков даже словами не может описать свои ощущения. Тепло, нежно. У Серёжи прекрасный язык, прекрасные губы — он бы, может, его тёплому рту оды бы посвятил. Тугой узел внизу живота начинает подрагивать, член — пульсировать, и уже через пару мгновений Олег видит перед глазами искры. Так хорошо. Так правильно. Он хрипло стонет, чувствуя, как искорки перед глазами вальс танцуют. Любовь к Серёже заполняет каждую клеточку тела Волкова, и он кончает, держа перед глазами рыжие-рыжие волосы и глаза, похожие на самый настоящий янтарь. Великолепие, чёрт возьми.       Вдруг слышится звук откуда-то издалека комнаты. Олег резко распахивает глаза и встречается взглядом, чёрт возьми, далеко не с Серёжей. Глаза у человека испуганные, сконфуженные, и Волков резко натягивает на себя лежащие рядом спортивки, хотя вряд ли, конечно, это как-то могло помочь Олегу уберечь психику человека, неожиданно появившегося в, чёрт подери, собственном доме. Волкову, впрочем, не стыдно и не страшно. Ему смешно до боли в груди.       — Серёжа, у тебя… у тебя… у тебя на лице что-то, — тихим голосом произносит Макар, а затем исчезает в коридоре. Хорошо, что Сергеев с собой сына в комнату не затащил, было бы крайне неловко.       Разумовский, кажется, пристыженный, исчезает в поле зрения, а Макар вновь появляется, но уже не такой растерянный, а злой какой-то. Недовольный. Волков же продолжает улыбаться.       — Олег, что это было? — выпаливает Сергеев. — Я оставил вас для того, чтобы вы поговорили, обсудили всё, а не… а не занимались чем-то непотребным в моём, чёрт подери, доме! — Олег готов поспорить, что Макар сейчас начнёт кричать. — Чья… чья вообще это была идея?       Сергеев проходит в глубь дома и направляется куда-то в сторону кухни.       — Серёжи, конечно. Ты сам виноват. Ты же его позвал, — настроение у Олега крайне замечательное. — А он соблазнил меня.       — Скажи, Олеж, — шипит Макар, резко разворачиваясь. — Ты животное или человек?       Волков в ответ протяжно воет, изображая настоящего волка, и Сергеев фыркает, проходя на кухню, чтобы выпить стакан воды и попробовать успокоиться, но некоторое зрелище не даёт ему это сделать.       — Скажи, зачем тебе вдруг пригодилось оливковое масло? — недовольным тоном спрашивает Макар.       — Да я жарил кое-что, — продолжает смеяться Волков.       — Или кое-кого? — шипит Сергеев, внимательным взглядом изучая пятно возле барной стойки. Внутри неприятно до отвращения, а Олег продолжает тихо хихикать, строя крайне довольную гримасу.

[Серёжа].

　　Серёжа приглушённо мычит, когда Олег в последний раз толкается, и прикрывает глаза, когда член поддергивается и изливается. Разумовский проглатывает тёплую жидкость и слабо морщится из-за горечи, оставшейся на языке после. На какое-то время в комнате повисает тишина, позволяющая обоим взять передышку после жаркого вечера. Влажные губы трогает слабая улыбка, на душе становится легче от осознания, что тяжелый груз прошлого остался где-то позади, теперь между ними нет никакой недосказанности. Серёжа все еще ощущает на губах вкус Олега и облизывается, принимая сидячее положение. Голова немного закружилась, когда пришла в вертикальное положение, а всё лицо постепенно переставало гореть пунцом. 　　Окончательно в чувства приводит раздавшийся откуда-то сбоку звук. Серёжа рефлекторно поворачивает голову на шум и практически сразу же натыкается на чудом материализовавшегося Макара. Парень поджимает губы, а его глаза округляются до состояния пятирублевых монет. Разумовский готов провалиться под землю из-за нахлынувшего стыда за содеянное. По испуганному взгляду Сергеева быстро становится понятно, что мужчина видел более чем достаточно. Мышцы стремительно деревенеют, не позволяя как-либо сдвинуться с места. Стыд охватывает с головой, а по спине уже струится пот, вынуждая рубашку прилипнуть к горячему телу. 　　Тем не менее шепот Макара, обращенный к Разумовскому, быстро выводит из транса. Его тихий голос звенит в голове подобно грому, и Серёжа только сейчас отдает себе отчёт в каком виде находится перед бизнесменом, хорошо хоть Олег сказал одеться. Парень спешно проводит по мокрым губам пальцами, стирая размазавшиеся слюни и возможные капли смазки. Серёжа, пользуясь заминкой, пока Макара нет, кидает испуганный взгляд на Волкова, а после скрывается за дверью ванной комнаты, в попытках привести себя хоть немного в приличный вид. 　　Разумовский прикрывает глаза, едва сталкивается с собственным отражением. Парню безмерно стыдно, что вторая же встреча с Макаром выдается настолько неудачной. Серёжа медленно открывает глаза, на свой страх и риск вновь пересекаясь взглядом с рыжим парнем из зеркала. Весь раскрасневшийся, с растрёпанными волосами, красным испачканным лицом и запуганным взглядом — он так не похож на всегда собранного Серёжу. Разумовский открывает холодную воду и наскоро умывается, жаждет смыть с себя стыд и неловкость, но они явно въелись под его кожу и от этого никогда невозможно избавиться. 　　Холодная вода немного отрезвляет рассудок, но осадок всё равно остаётся. Серёжа слабо шипит про себя, когда понимает, что не может нормально застегнуть рубашку из-за отсутствия нескольких пуговиц, сорванных ещё на кухне. Олег явно не сдерживал свою грубую силу, не желая тратить драгоценное время. Разумовский застёгивает парочку оставшихся пуговиц и со страхом смотрит на дверь, ведущую в коридор, — ему страшно покинуть своё убежище. Он боится, потому что понимает, что они с Волковым должны были поговорить, а не тратить время на проверку мебели на прочность. 　　Наконец парень находит в себе силы выйти в коридор и проследовать на кухню, где уже во всю отдувается Волков. Не только ведь Олег был виноват в случившемся, пусть с поцелуями и накинулся именно он, Серёжа не мог его так просто бросить на растерзание разъяренного Макара. И в то же время лезть в семейные разборки не очень хотелось — Разумовский знает, что огребёт по первое число, если вообще не сгорит от позора. 　　Серёжа застаёт Олега хихикающим, а Макара чертовски недовольным со скривившимся в отвращении лицом. 　　— Извини, Макар. Мы перестарались немного в… Разговоре, — пристыженно говорит Серёжа, чувствуя, как его уши уже во всю горят. Разумовский теребит рукав рубашки, смотря куда угодно, но только не на Сергеева. Потому что понимает, что, если встретится с зелёными глазами, не забудет никогда этого разочарования.

[Олег].

      Олега, кажется, ситуация ни сколько не смущала. Он улыбался во все свои целые белоснежные зубы и искренне радовался тому, что Серёжа отныне и навеки — теперь его и только его. Он впервые чувствовал себя настолько не обременённым обстоятельствами и проблемами.       Разумовский ему никогда не изменял. Звучит, чёрт подери, как самое настоящее искусство. Волкову нравилось перекручивать эту мысль в голове, нравилось ощущать звездопад мурашек и осознавать, что всегда был единственным правообладателем на сердце Серёжи. Его первой и единственной любовью. Может быть, у Олега большие проблемы, а ревность его кажется излишне неоправданной и раздутой, но Волков отныне будет стараться держать себя в руках. Раньше ревновал только из-за того, что боялся повторения сценария прошлого.       Макар же счастливым и довольным не выглядел. Он, может, и был рад за Олега и Серёжу, оба мрачных и грустных в последние дни, которые смогли найти общий язык и помириться, но способ этого самого примирения Сергеев не считал разумным и правильным. Он даже боялся ступить лишний шаг, внимательно смотря под ноги и раздумывая о том, что было бы неплохо к чёртовой матери сжечь любимый диван и половину интерьера кухни.       — Я не понимаю твоей напускной радости, — хмурится Макар, слегка отходя от Олега.       Увиденные картинки стереть из памяти будет почти невозможно. Волков, конечно, Сергееву как сын родной, но вряд ли нормальный родитель захочет увидеть своего ребёнка… в таком виде.       — Она не напускная. Тебе не понять меня, — Олег забавно трясёт головой, словно мальчишка, а не двадцативосьмилетний мужчина.       — Я, может, с какой-то стороны понимаю. Но, чёрт подери, это был мой любимый диван, — Макар тяжело вздыхает. — Он мне нравился! А кухня… я туда заходить теперь боюсь. Олег, я всё понимаю, я правда пытаюсь тебя понять, но если бы первым зашёл не я, а Андрюша?       Волков на миг нахмурился и стал чуть более серьёзным. Видимо, задумался о словах, сказанных Макаров.       — Но не зашёл же, — вдруг расплылся Олег в улыбке.       — Ты безответственный и глупый ребёнок, — ворчит Макар. — Я искренне надеялся, что ты ещё в прошлый раз всё понял.       — Но ты же принимаешь меня таким, какой я есть, — снова смеётся Волков, и Сергеев уже открывает рот, чтобы разразиться в гневной тираде, но в комнату скромно заползает Серёжа.       Смотреть на Разумовского Макару ещё более неловко и страшно. Олег — чёрт бы с ним. Сергеев видел его в разных состояниях — о некоторых, разумеется, мечтал забыть. И как только у него почти получалось, Волков почти сразу освежал воспоминания новой выходкой. Но от Разумовского Макар, как минимум, не ожидал такой безалаберности. Впрочем, тираном Сергеев не был. Понимал, что Олег и Серёжа, по факту, — ещё маленькие дети. Но всё равно злился. Потому что в гостиной находиться было теперь неуютно. Смотреть в чужие глаза — тем более.       — Я вас услышал, — холодно отвечает Макар. Серёжа хотя бы предпринял попытку извиниться, улыбающийся Олег стыда вообще, кажется, не испытывал. — Я отведу Андрея в его комнату. Извольте прибраться, пока я не приду, — Сергеев направился в сторону коридора, где попросил остаться сына, когда услышал подозрительные звуки. Но вдруг резко остановился и развернулся, гневно прожигая взглядом Олега и Серёжу. — И не смейте, чёрт подери, просто не смейте повторить ваш… разговор. Тебя, Олег, я точно закопаю, — с этими словами он, наконец, уходит.       Олег же подплывает к Серёже и прижимает его к себе, целуя в макушку и продолжая смеяться.

[Серёжа].

　　Макар — к слову сказать — ворчит очень громко, Серёжа, ещё пока проходил через зал, услышал отрывок разговора, а вернее часть про прошлый раз. Разумовский оторопел. В голове возник логичный вопрос: «Что за прошлый раз?» Возможно, парень лишь накручивает себя, и в прошлый раз могло быть что угодно, даже поцарапанная машина или пролитый на диван бокал вина — тоже можно понять, что не нужно портить чужую собственность. Серёжа успокоился, вспомнив фразу Макара, сказанную ещё при их знакомстве: «Олежик первый раз знакомит меня со своей пассией, и я бы предпочёл отнестись к этому весьма ответственно». Навряд ли до этого Волков приводил в дом к Сергееву кого-то еще. Однако Разумовский решил, что спросит про прошлый раз в другой обстановке, когда Олега не будут грозиться закопать. 　　Серёжа ёжится в душе от прожигающего взгляда Макара и готов на все, лишь бы больше не встречаться с этим убийственным холодом. Он ещё какое-то время пребывает в шоке от того, как легко смеётся Олег, выслушав все замечания Сергеева. Волков, действительно, удивительный: смеётся, когда его отчитывают как мальчишку, обижается, не дожидаясь объяснения причины — всё не как у нормальных людей. Хотя Серёжа не назвал бы и себя нормальным, учитывая его чувства к Олегу, с которым забыть можно обо всех нормах приличия. 　　— Как ты можешь так просто смеяться? — выдыхает Разумовский, обнимая за талию Волкова и ощущая на своей макушке его поцелуй, такой нежный и успокаивающий. Парень крепче прижимается к Олегу, и жар его тела передаётся Серёже. 　　Осознание, что Волков в слишком хорошем расположении духа, чтобы приводить всё в порядок, поэтому Разумовскому приходится перехватить инициативу, к тому же это он «наследил» в кухне. Серёжа быстро и тщательно вытер всю барную стойку, чтобы у Макара не было никаких поводов волноваться. Разумовский, кажется, теперь вообще боялся дышать в сторону Сергеева и пересекаться с ним после сегодняшнего вечера. Как теперь смотреть в его глаза? А если бы мужчина зашел вместе с Андрюшей? Тогда бы на заднем дворике появилось две могилы, а Серёжа с Олегом, как в сказке, любили друг друга и умерли в один день. 　　— Олеж, поехали домой, пока Макар не вернулся? — подойдя к Волкову, шепнул Серёжа. Раз уж они помирились, теперь не было необходимости Олегу задерживаться в гостях. К тому же Разумовский понял, что засыпать без него гораздо сложнее. Парень почти не спал эти несколько ночей, дожидаясь весточки от Волкова, а тот просто отсиживался в засаде. 　　К счастью, до дома они добрались без происшествий, но с таким спокойствием в сердце. Осознание, что теперь Олег не будет переживать из-за всякой ерунды, грело лучше самого тёплого пледа, да и Разумовский не думал больше, что прошлое даст о себе знать.