circulus vitiosus.

[Серёжа].

　　Серёжа знал, что Олег не оценит его идею. Расставание с Громом было тяжёлым, весьма. Разумовский даже не знал, какого мнения о нём Игорь. Должно быть, он и говорить бы с ним не захотел. По сути эта идея изначально была обречена на провал — Серёжа чувствовал внутри, что из этого ничего хорошего не выйдет, но искренне парень хотел помочь решить эту проблему с майором. 　　Когда Макар вернулся уже с Олегом, Разумовский посмотрел на Волкова виноватым взглядом, понимая, что для него будет сложным решением принять тот факт, что надо возобновить контакт с Громом, придётся вновь проводить с ним свободное время и на какой-то период забыть о долгих вечерах с возлюбленным. Но не мог же Серёжа сидеть со сложенными руками, пока близкие ему люди в паре шагов от того, чтобы не угодить за решетку, тем более, навряд ли это будет долго, тем более, что Олег всё равно будет рядом, Олег же знает, что только он нужен Разумовскому. 　　— Я понимаю, — кивнул удрученно Серёжа, пока в голове крутилась мысль о том, что он совершает ошибку и подписывает себе смертный приговор. А вдруг Олег не захочет это терпеть? Разумовскому сложно было забыть, что десять лет назад Волков ушёл из-за надуманной, нереальной измены, а сейчас ведь — настоящая получается? Что если Волков поймет, что не сможет ложиться в одну кровать с Серёжей после этого, зная, что он вновь мило улыбается Грому? Тогда все, на что пошел Сережа, окажется зазря. 　　Страх подступил к горлу и сковал тело Сережи, едва он подумал о том, что потеряет Волкова снова, но в этот раз навсегда. Разумовский же не переживет утраты, совсем погрязнет в своем отчаянии, и что хуже — с майором. Усиленно парень старался убедить себя, что не так страшен черт (Игорь), как его малюют. Может быть у того все еще осталось что-то теплое к Разумовскому, что и позволит им провернуть эту аферу. Надежда мелким, тусклым огоньком искрилась в груди парня.

***

　　Разумовский сидел на старом продавленном диване в пыльной квартире Грома, где единственным источником света было круглое окно, завешанное различными фотографиями и показаниями. Сережа чувствовал себя не совсем уверенным, а точнее — совсем неуверенным в том, что он хочет находиться здесь еще хоть пару минут, не то что часов, однако того требовали обстоятельства. Парень неловко двинулся, от чего кожаная обивка издала противный скрип, привлекая внимание к фигуре миллиардера. 　　Игорь сидел напротив, явно ощущая свое преимущество перед позвонившим бывшим, судорожно просящем о встрече, о надобности объясниться и поговорить лично. Серёжа надеялся, что майор не свяжет это с недавним визитом к Сергееву с обыском. Разумовский уже минут десять сидел молча, стараясь справиться с волнением и лёгкой дрожью в руках, которая казалась очень заметной, и нервно вспоминая текст, который придумывали Макар с Олегом. 　　— Извини, что так неожиданно. Наверное, у тебя были планы, — приглушённо начал Серёжа, переводя взгляд на спасительное окно, понимая, что совершенно не хочет смотреть на Игоря. Слишком неприятно всё ещё после его слов. — Ты оказался прав… Его интересовали только мои деньги, и если бы я не «забрался высоко» — кажется, именно так он сказал, — то тогда бы не позвонил, — вздохнул Разумовский. Ему больно было говорить эти слова, которые, конечно же, были ложью, но в которых пришлось убедить самого себя, чтобы говорить уверенно. — В последнее время он даже перестал скрывать, что изменяет. Ты — наверное — злорадствуешь, потому что оказался прав в своих ожиданиях, — Серёжа сделал вдох, чуть морщась, ощущая, как затхлый запах наполняет лёгкие, и посмотрел на Грома. — Я всё чаще думаю о том, что с тобой я, действительно, был счастлив. С тобой всё было иначе. Прости, что не ценил этого, осознание пришло, лишь когда потерял. Скажи, мы могли попробовать начать все сначала? Есть ли у меня шанс? 　　Глаза Разумовского были на мокром месте и в тусклом свете чуть блестели из-за скопившихся слез, но Серёжа не плакал, даже не думал. Он лишь хотел, чтобы его слова звучали более убедительно. 　　Но внутри всё сжималось от одного представления, что вновь придётся терпеть прикосновения Игоря и делать вид, что всё хорошо, когда в действительности все мысли лишь о Волкове, который ждёт звонка, что Разумовский вернулся домой в целости и сохранности, что Гром наконец-то отстал и что Гром не занимался рукоприкладством.

[Игорь].

      Игорь почти был готов прибегнуть к убийству. Его раздражало всё вокруг: несостыковки, слова Морозова, его внезапная смерть от сердечного приступа, о которой сообщили с утра, суматоха в отделе, доказательств того, что ни один из заключённых не был никак связан ни с Сергеевым, ни с Морозовым. Гром буквально сходил с ума от того, что происходило в последнее время. В любом случае, все большее количество людей стали сомневаться в действительно главенствующем положении Павла Андреевича в наркобизнесе. Но и Сергеева приписать сюда было достаточно сложно: ничего не указывало на его участие.       Но Игорь чувствовал. Нутром фактически. Он сидел в центре комнаты с разложенными по полу фотографиями, планами, документами, бумагами и пытался понять, что упускает в этом нелёгком расследовании. Для него стало самым важным на свете сделать так, чтобы наркобарон со всеми его подчиненными сгнил в тюрьме. Со стороны Гром, верно, выглядел безумным: кто станет обвинять в делах с наркотиками отца-одиночку, мирно воспитывающего своего аутиста и выращивающего цветочки? Игорь был почти уверен, что даже сын Сергеева — фальшь, попытка обелить себя в глазах общества.       А Волков… тут и говорить нечего. Эта верная псинка, готовая в любой момент времени притащить косточку своему хозяину, заслуживала самой худшей смерти. Гром даже не понимал, кого ненавидит больше: наркобарона, за которым гоняется кучу месяцев, или продажную сволочь с идиотским именем. Он использовал фотографии Волкова для мишени, когда бросал в стену дротики.       От желания сорваться в участок в свой выходной, чтобы узнать, не было ли никаких новых известий, Грома отвлекает телефонный звонок. Внутри становится неприятно, когда на том конце трубки Игорь слышит знакомый голос. Чертовски неприятно, а что ещё хуже — внутри всё замирает. Гром давится, думая о том, сколько времени пытался забыть Разумовского, но одна телефонная трель — и всё к чертям идёт. Лёд тронулся.       Вечера Гром ждёт одновременно и с большой неохотой, и с безумным нетерпением. Он прячет все зарисовки по делу, фотографии, источники любой информации. Почему-то Игорю кажется, что сейчас Серёжа придёт просить за свою блохастую псину. Гром пытается заготовить ответы, каменное лицо, безразличный взгляд, но всё рассыпается в пепел, когда вспоминает рыжие волосы. А потом ещё тот стон протяжный: «Оле-е-ег». Он кривится, думает о том, что стоило отказать, что стоило позвонить Диме и спросить его мнения, но всё нутро жаждет этой встречи. Гром не доверяет Разумовскому, боится, что тот пришёл исключительно из-за шаткого положения Олега, но всё равно пускает на порог, когда Серёжа робко звонит в дверь.       Слушает его слова, вжимаясь в кресло и пытаясь выдать тревогу за превосходство. Не может поверить разумом в этот пустой монолог, но понимает, как сжимается сердце. Желание стереть с лица земли Волкова только увеличивается. А ещё с ужасом осознает, что может простить измену, если увидит искреннее сожаление и попытки всё вернуть, потому что страх потерять долгие полноценные отношения, как то сделали родители, у Грома выражено ярче всего. Он пытается задавить в себе мысли о Диме. Они ведь встречаются всего пару недель, да и какие у них могут быть отношения? Они друзья, не более, а у Грома с Серёжей — целая история.       Нет. Нет никакой истории. Предательство ведь не прощают. Особенно если тебе изменили с твоим же врагом. С другой стороны, вдруг Серёжа может разузнать что-нибудь интересное о бизнесе своего бывшего? А ещё желание Разумовского всё вернуть так льстит… ему нравится думать, что, действительно, оказался прав в отношении Волкова. Приятно осознавать, что некогда сказанные тобой слова, которые тогда восприняли не всерьез, теперь обретали совершенно иное значение.       — Не бойся, — после долгого молчания холодно произносит Игорь. — Волков ещё поплатится за все грехи. Каждому содеянное бумерангом возвращается, — получается как-то слишком пафосно. — Мой отец тоже совершил много ошибок, я винил его всегда, что он даже не пытался их исправить. То, что ты решился на этот шаг, восхищает, — Гром чуть понижает голос. — Я даю тебе шанс, но лишь шанс. Не хочу пытаться всё вернуть, если ты пришёл, только чтобы прикрыть задницу Волкова, — Игорь фыркает. — Мне нужно время перед тем, как я смогу решить, сможем ли попробовать снова. И мне нужно увидеть, насколько это важно тебе.

[Серёжа].

　　Игорь долго молчит, Серёжа уже успевает подумать, что он провалился ещё на первом этапе, пока пытался попросить прощение. Разумовский замирает в напряженной позе в страхе, что сейчас его просто попросят вежливо (нет) покинуть квартиру, возможно, даже помогут, сделав это с самодовольной ухмылкой на лице. Парень закусывает изнутри щёки и сильнее сжимает свою руку, стараясь отвлечься, хотя сердце уже начинает гулко стучать, и — кажется — без особых проблем Серёжа слышит каждый удар. 　　Однако после затяжной паузы Гром все же прерывает молчание, и Разумовский облегченно выдыхает, позволяя себе чуть расслабиться, от чего ранее напряженные плечи опустились вниз. Поверил. Поверил в то, что Сереже не все равно на их убитые отношения, которые держались из последних сил и терпения, в которых холодность стала чем-то привычным, в которых доволен и — видимо — слеп был только Игорь. Иначе как можно было не замечать, что они уже близятся к закату. 　　Серёжа хмурит темные брови, с непониманием смотря на майора, когда тот говорит про Олега. Разумовский, как и все, должен был поддерживать теорию, что именно Морозов являлся наркобароном, даже несмотря на его прискорбную смерть, о которой уже говорили в новостях. Даже «Волков» от Грома звучит неприятно, немного противно, словно майор выплевывает это слово, как нечто причиняющее боль. 　　— Спасибо, ты, действительно, важен мне. Я готов подождать, сколько потребуется, — с благодарностью произносит Серёжа и чуть улыбается мужчине, но после, кашлянув и так же понизив голос, продолжает: — Почему я должен прикрывать «задницу Волкова»? 　　Разумовский смотрит в сторону Игоря, но в то же время словно сквозь него, устремляя свой взгляд в сторону кухни, в которой не было двери, почем-то все внимание остановилось на старой ванне, стоявшей на кухне. Гром продолжал жить в квартире, как в одной большой коробке, в которой не было абсолютно никаких дверей, кроме как входной, словно майор собирался просматривать все помещения, пока засыпает, или же он просто не видел смысла менять что-то. Сережа не совсем понимал, как можно жить в таких условиях, когда даже в холодильнике у тебя последняя палка колбасы и полусгнившее яблоко.

[Игорь].

      Гром чуть приподнимает брови, когда Серёжа спрашивает про Олега: на самом деле что ли не знает, что промышляет Волков в свободное время? Игорю это кажется немного смешным. Кажется, Разумовский идеализировал этого своего Олега, а тут все эти мысли и ожидания рушатся, ломаются. Серёжа этого заслужил — тут даже не поспоришь. Игорь, конечно, ненавидит Волкова, но не жалеет, что Разумовскому воздалось за измену именно таким образом.       — Он работает на наркобарона. Неужели не знаешь? — хмыкает Игорь и поднимается со своего места.       Он подходит к окошку, рассматривая с высоты ночной Питер. Время уже позднее совсем, и Игорь кидает быстрый взгляд на Серёжу. Будет обидно, если тот попрётся пешком домой и нарвётся на какие-нибудь неприятности, тем более сейчас, когда признал свою вину, а тратиться на такси ради Разумовского Игорю не хочется.       — Если хочешь, можешь остаться у меня. Поздно уже. Постелю на диване, сам лягу на полу, — безразличным тоном предложил Гром, даже не ожидая, что Серёжа может согласиться. Он спешно оглядывает взглядом свою квартиру и усмехается: если Разумовский останется в этом клоповнике, то его намерения можно считать серьёзными.       Как ни странно, Серёжа соглашается. Гром удивленно хлопает глазами, а потом кивает и идёт за свежим бельем (у него всего два комплекта), расстилает диван, предлагает Разумовскому перед сном бахнуть кипяточку, а потом, когда оба уже укладываются по своим местам (Серёжа — на диван, Игорь — на пол), вспоминает про Диму.       Водить за нос Дубина не хочется, но и прекращать с ним отношения — ещё больше. Дима всегда был лучшим другом Игоря, поддерживал, был рядом. Без него Гром вряд ли справится, но и Серёжу насильно из сердца не выкинешь. Майор морщится, ворочается весь вечер, не может заснуть, а потом всё же достает телефон, лежащий рядом на полу. Щурится от яркого света, открывает нужную переписку, заодно просматривая кучу странных сообщений от Дубина, и стал набирать: «Дим, давай лучше останемся друзьями?» Он немного выждал, но решил, что Дима уже спит, значит, не прочитает, поэтому совсем скоро заснул и сам.

[Серёжа].

　　Сережа, услышав информацию про истинную работу Олега, молчаливо смотрит на Игоря растерянным взглядом, и в целом ему становится тоскливо, что Гром все-таки знает правду. Значит, дело реально дрянь. Парень протирает лицо рукой, словно пытаясь скинуть с себя это состояние, но ничего не выходит. У Разумовского даже нет сил, чтобы хотя бы выдавить из груди смешок над глупым предложением выпить кипяток (если это, конечно, не было грустной реальностью громовой квартиры и заменой ужина). 　　Разумовский старается устроиться на диване в прохладной квартире, кутаясь в совершенно негреющее одеяло, — без Олега засыпать было непривычно и одиноко, особенно в квартире, где на кухне два таракана борются за последнюю крошку хлеба, который пока не заплесневел. Сереже казалось, что еще во времена, когда он был в детском доме, там условия были гораздо лучше. 　　Парень перевернулся к спинке дивана и подогнул под себя ноги, слыша, как Гром что-то упорно набирает на своем старом телефоне. Пишет кому-то? Что? Сережа уже не узнает, да и ему было все равно на все, что не касалось Олега и Макара. Разумовский закусил губу, накрываясь с головой, вспоминая, что Волков ждет сообщение или звонок, наверное, сильно нервничает. Парень замирает — ему так хочется услышать сейчас успокаивающий голос Олега, а не приглушенный храп снизу. 　　Внутри сердце сжимается до боли от ощущения, что Сережа сделал что-то неправильно, от чувства, что он вернулся к тому, откуда вышел с большим трудом, от осознания, что отмыться от этой грязной истории окажется еще сложнее. Повезет вообще, если получится. 　　Ночь тянется медленно, и создается впечатление, что у неё вообще не будет конца, и утро не настанет, а Разумовский навсегда останется на этом скрипящем, продавленном, жестком диване. В очередной раз Серёжа переворачивается на другой бок и безжизненно смотрит перед собой, разглядывая однотонный вид до тех пор, пока не замечает, как за окном постепенно начинает светать, и первые лучи Солнца совсем неуверенно и медленно пробираются в комнату. Разумовский мысленно твердит, что его никто не заставляет это терпеть, что он в любой момент может отказаться, едва майор перейдет черту, но Сережа не собирается останавливаться на полпути — он не тряпка, он дойдет до конца. 　　Как только Гром просыпается, парень замирает и встает спустя несколько минут после. Благодарит за радушный прием и ещё один шанс и спешно покидает квартиру с непреодолимым желанием скорее оказаться у себя дома.

***

[Олег].

      Вечер выдался достаточно мокрым, холодным и бесконечно длинным. Казалось, что Олег притащился с работы целую вечность назад, на деле же — всего час. Он согрел чайник уже который раз подряд, сидел потом с кружкой в обнимку на балконе и пустым взглядом рассматривая людей, бегающих по лужам. Холодно было не только конечностям, но и на душе. Сегодня дома его никто не встречал после трудного дня, потому что Серёжа был у Грома.       Идея эта изначально показалась Волкову отвратительной, он не собирался соглашаться, был готов на всё, лишь бы не отпустить Разумовского к майору. Но Серёжа очень хотел оказать помощь, потому что, кажется, ему не особо нравилась идея потом ждать Олега из тюрьмы и приносить подачки в виде сухого пайка. А потом узнать, что любимый умер от «сердечного приступа». Конечно, Волков не собирался умирать, если попадёт в тюрьму, он обязательно найдёт союзников и обязательно сможет постоять за себя. Он же не Морозов — верно? Олег, может, лучше бы и правда сел за решётку, чем провожал бы Разумовского щенячьим взглядом каждый раз, когда тот собирается на променады с Игорем.       С мнением Волкова, правда, никто не был согласен. Пришлось позволить Серёже почувствовать себя героем, взяв с него слово, что остановится тут же, если что-то пойдёт не так.       Когда в прихожей, наконец, скрипнула дверь, сердце Олега взвыло от радости. На плите уже был готов сытный ужин, который Волков в момент разогрел, он сервировал стол, положил еду в тарелку Серёже и сел напротив, широко улыбаясь и рассматривая своего любимого. С Разумовским всё было в порядке — а это самое главное. Олег уже начинал иссыхать от скуки и одиночества без Серёжи, представляя, сидя на балконе, как мерзкий майор прижимает Разумовского к себе за талию. Говорят, что до такого ещё не дошло, но Волков до ужаса боялся этого момента.       — Как всё прошло? — тихо спросил Олег, когда Серёжа уже почти доел свой ужин. Волков сгорал от нетерпения узнать всё в мельчайших деталях. В груди, ко всему прочему, расцветала ещё и тупая ревность, загасить которую Олег пытался всеми мыслимыми и немыслимыми способами (не выходило). Он пытался убедить себя, что Серёжа делает всё ради них же, но Игорю определённо хотелось хотя бы сломать руки. А ещё Олег так боялся, что Разумовский привяжется к майору больше, чем к нему к самому. — Может, ну его к чёрту всё-таки? — вырвалось из Олега, когда неприятные мысли всё-таки заполнили внутри всё пустое пространство.

[Серёжа].

　　С Игорем было сложно поддерживать разговор, и, кажется, он даже не собирался униматься, и Сережа иногда лишь кидал нервные взгляды в сторону наручных часов, пока в голове словно таймер шел отсчет времени. Мысли так и твердили, что если он уйдет прямо сейчас, то успеет прямо к ужину, а если уйдет сейчас, то его не нужно будет еще разогревать, но это «сейчас» все никак не наступало. И когда все же Разумовский покинул квартиру, уже знал, что и ужин остыл, и Олег, должно быть, выкурил полпачки. 　　Дома было привычно тепло и пахло вкусной едой, от чего желудок лишь сильнее скрутило в узел. Сережа чувствовал себя виноватым, что заставил ждать. Последние пару дней ему — вообще — было неудобно перед Волковым, словно приходил от любовницы к жене, которая все знает и молчит, при этом волнуясь, что в один вечер муж не вернется домой. 　　Помыв руки, Разумовский зашел на кухню и, посмотрев на накрытый стол, чуть улыбнулся, присаживаясь напротив Олега. Ели молча, каждый думал о своем, но оба о неприятном Громе. Тишина, к удивлению, не давила, но была дико гнетущей, словно вот-вот один из них встанет, не выдержав, и уйдет в комнату, однако вместо этого Волков первым начал разговор. 　　— Хорошо, — чуть помолчав, коротко отозвался Серёжа. «Хорошо» — это ещё с какой стороны посмотреть. Разумовский тяжело вздохнул, убирая тарелку в раковину. Его плечи опустились, а взгляд поник — парень ощущал вину перед Олегом за то, что изводил его, но в то же время не хотелось подводить Макара. — Он продолжает вести расследование, но особо ничего у него нет, или он мне не доверяет и не делится. Продолжает говорить, что ты за все ответишь. 　　Разумовский пожал плечами, посмотрев на Волкова уставшим взглядом. Прошло всего пару дней, но по ощущениям, словно вечность. Серёжа неторопливо подошёл к Олегу и опустился рядом, беря того за руку и сжимая её в своих ладонях, чувствуя тепло, исходящее от нее. Возможно, Волков прав, может быть, «ну его к черту» — правильное решение? Нет. Разумовский не хотел, чтобы Олег угодил в тюрьму лет на пятнадцать. Еще пятнадцать лет Сережа без него не протянет. Парень неторопливо помотал головой из стороны в сторону. 　　— Это не займет много времени, вот увидишь. Надо только потерпеть немного, — выдохнул Разумовский. Было видно, что эти слова давались ему с трудом, но он изо всех сил старался не показывать этого Олегу. — К тому же у нас ведь все схвачено, — непонятно кого больше Сережа хотел убедить в правильности решений: Волкова или себя. Хотя парень уверен, что если он еще несколько дней поговорит так, то точно поверит сам.

[Олег].

      По кухне разносится короткое «хорошо», но Олег чувствует, что Серёжу Гром тоже тяготит. С одной стороны, его это успокаивает: выходит, Разумовский всё же не тянется к майору, ему не особо интересно его общество, но с другой, Волкова грызет вина, ведь получается, что все эти муки и истязания Серёжа терпит исключительно ради него. Олегу не хочется быть причиной страданий Разумовского, и он уже пятьсот раз успел пожалеть, что вообще рассказал любимому про свои проблемы.       — То есть к этому гаду ещё и в доверие нужно втираться, чтобы узнать что-нибудь? — недовольно фыркает Волков.       Может, Серёжа и изменил Грому когда-то, но он молиться должен на Разумовского и благодарить за то, что время с ним проводит. Майор вообще человеком не является, он даже не майор, скорее, а обычный мусор. И Олег ждёт не дождётся, когда Макар разрешит грохнуть Грома. Его безумно раздражает, что Серёже приходится возиться с этой почти двухметровой проблемой, которая вполне может оказаться ещё и влюблённой в Разумовского. Олег не может не ревновать и не злиться, когда на его сокровище претендуют.       Олег тянется рукой к Серёже, сжимает в широкой ладони чужие дрожащие пальцы. Он видит в глазах Разумовского желание спасти, помочь, но ведь это Волков должен оберегать Серёжу — не наоборот. Может, и впрямь не стоило признаваться во всем, нужно было продолжить пытаться скрывать свои безумные проблемы, причастность к преступлениям, наркотикам? Правильно ли Олег поступил, когда решил открыться?       — Пообещай только, — Волков опускает взгляд вниз, словно боясь сформировать данное предложение, — пообещай, что не будешь с ним спать, — совсем тихо заканчивает фразу Олег.

[Серёжа].

　　Просьба Олега выбивает Серёжу из колеи. Как он мог подумать, что Разумовский вообще может сделать это. 　　— Обещаю. До этого не дойдет, — так же тихо, но уверенно произнёс парень, он хотел добавить ещё что-то, чтобы успокоить Волкова, но не осмелился. Лишь слабо улыбнулся и, потянувшись, поцеловал Олега в лоб.