circulus vitiosus.

[Серёжа].

      Холода шибанули слишком резко и слишком ощутимо, однако индивидуальное отопление спасало Разумовского, позволяя в любое время не чувствовать неприятного холода. Вот только жар батарей не распространялся на холодность Грома, которая и явилась причиной того, что сейчас майор сидел в теплой просторной квартире, в которой некогда жил и сам. Сережа молчал, сидя на диване и поглядывая на Игоря, руки парня чуть дрожали из-за волнения, а сам Разумовский закусывал изнутри губу.       Пропасть в их отношениях не уменьшалась, к сожалению, и чувствовалось это чересчур остро, отдаваясь на душе Сережи тяжелым грузом. За месяц передышки оба стали практически чужими друг другу людьми. Кстати, Разумовский не шибко стремился менять нынешнее положение дел. С Игорем отношения изжили себя. Возможно, майор уже полностью отпустил Сережу из сердца. Но зачем бы он тогда поддерживал глупую идею попробовать все сначала?       — Игорь… — наконец начал Разумовский абсолютно серьезно. Его карие глаза пристально посмотрели на небритого мужчину. — Мы решили все попробовать сначала, ты дал мне второй шанс, чему я несказанно благодарен. Я ценю эту возможность искупить свою вину, — Сережа перебрался ближе к Грому, заглядывая в голубые глаза. На таком расстоянии можно было заметить, что глаза Разумовского напоминают два переполненных водой блюдца, поблескивающих в теплом свете лампы. — Но мы почти перестали видеться. Я понимаю, что у тебя работа, но меня не отпускает чувство вины за произошедшее. Я знаю… Забыть это сложно, я не прошу. Я бы хотел, чтобы ты смог меня простить. Я ненавижу себя каждый день все больше за то, что совершил, — Разумовский втянул прерывисто воздух, сдерживая всхлип и чувствуя, как по щеке уже скатывается первая слеза. — Ты все больше стал времени проводить с Димой, и я боюсь, что в один момент… В один момент ты поймешь, что попробовать начать все сначала было ошибкой. Я поступил, как последняя мразь, я не смог. Это словно наваждение было. Но сейчас я понимаю, что не могу без тебя, мне нужен только ты, но я не могу просить тебя прекратить проводить свободное время с другом. Это твое личное время. Понимаешь? Мне не хватает тебя, я хочу искупить свою вину.       Разумовский обнял Грома, потираясь слабо о него щекой, чувствуя, как щетина царапает кожу. Голос подрагивал, Сережа слишком волновался, боялся сбиться, боялся, что Игорь отвергнет его, боялся, что к Дубину у майора за это время могли появиться вполне реальные чувства — Разумовский слишком боялся провалиться.

[Игорь].

      Отношения с Серёжей были похожи на работу: он звонил ему, потому что так надо, писал, потому что нужно, а не из-за искреннего желания, иногда даже ставил будильник, чтобы не забыть, планировал и отмечал в календаре каждую запланированную встречу с Разумовским. Так, чтобы не было слишком часто и так, чтобы не было слишком редко. Попутно Игорь пытался наладить отношения с Димой и, кажется, даже получалось. Они снова смеялись над глупыми шутками друг друга, пытались расследовать.       Встречи с Серёжей Игорю переживать было гораздо сложнее. Время, проведённое отдельно друг от друга, измена давали о себе знать, поэтому найти общие темы для разговора было гораздо сложнее. Объятия казались холодными, прикосновения почти с болезненными. С Димой всё было иначе. Почти никакой неловкости, никаких странностей, и Гром не понимал, как должен поступать в ситуации, которая с каждым днём становилась всё сложнее.       Он вообще начинал злиться на то, что Разумовский вдруг решил вымолить прощение. Иногда, быть может, стоит смириться и понять, что ты не должен больше беспокоить другого человека после совершенной ошибки.       Гром и сейчас находится в гостях у Серёжи. Пришёл совсем недавно, сидел на диване, нахмурив брови, наблюдая за дрожащим Разумовским, который, кажется, был вот-вот готов расплакаться. Майор искренне не понимал, в чём проблема, но попытался выслушать, когда Серёжа, наконец, начал говорить.       Игорь вздрогнул, когда Разумовский присел рядом. Так что в чём проблема? В ревности? Он теперь думал, что майор может поступить так же, как когда-то Серёжа? Майор сжал кулаки: он никогда не позволит себе поступить хотя бы примерно также. Дима был прекрасным другом, хорошим человеком, но Серёжа — его вторая половинка, человек, предписанный судьбой. У них на пути целое множество испытаний в виде других людей, в виде проблем и недосказанности, но они должны справиться.       — Дима мой лучший друг и только, — тяжело выдыхает воздух Гром. — Так бывает, когда на пути у двух любящих, — Игорю даётся это слово с трудом, — встают различного рода испытания. Мы должны преодолеть их вместе, чтобы дойти до счастливого финала. Отношения — это сложно, и ты это знаешь, — майор с большими сомнениями обнимает Серёжу за плечи, якобы таким образом давая понять, что действительно хочет бороться. Не хочет повторить судьбу своих родителей, но глубоко в душе всё равно сомневается. Очень сомневается. Чёртов Дима.

[Серёжа].

      Сережу чувствует неуверенные объятия Игоря и, стискивая зубы сильнее, борется со скрипящим сердцем и желанием скорее отстраниться, которое становится невыносимым. Гром не видит, но Разумовский прикрывает глаза, жмурится до боли, стискивая Игоря в объятиях, но не по тому, что нуждается в них и хочет ощутить тепло, а по тому, что слишком напряжен. Парень постепенно расслабляется, и можно заметить, как под прикрытыми веками подрагивают быстро-быстро глаза, чуть бегает зрачок. Ослабив руки, Сережа чуть отстраняется от плеча Грома и едва ощутимо касается губами его виска, оставляя невесомый, совсем легкий и невинный поцелуй. Извиняющийся. За ворошение старой раны, признания в чувствах, наигранную ревность — за ложь.       — Я знаю, — приглушенно соглашается Разумовский, опуская голову и пряча глаза. Морально тяжело обманывать человека, признаваться ему в чувствах и терпеть чужие прикосновения, даже на уровне объятий, даже если это случайное касание плеча или руки. — Вместе. Мы ведь справимся?       Сережа врет. Он продолжает врать Грому. Их отношения уже давно строятся исключительно лжи, и все, испытания, которые у них были, они безбожно провалили. Вместе. Оба. Каждый виноват, никто не лучше — так успокаивает себя Разумовский, чтобы не чувствовать, что это именно он губит жизнь разным людям: Игорю, Олегу. Волкову еще сложнее все это терпеть и молчать, беспокоиться и понимать, что он ничего не в состоянии сделать. Не сейчас. Возможно, никогда.       Карие глаза вновь устремляются на майора, и Сережа закусывает предательски подрагивающую губу изнутри. Гром не выглядит счастливым, особо даже не пытается, лишь тяжело вздыхает и говорит с трудом каждое слово, явно тщательно осмысливая его перед этим. Оба. Разумовский неидеальный, но он знает, что под откос их отношения пустил именно Игорь, Сережа лишь добил окончательно.       — Ты выглядишь напряженным. Как дела на работе? — неуверенно спрашивает парень, сжимая руку майора, проходя по костяшкам мягкой подушечкой большого пальца. Разумовский пытается сменить тему и уйти к более полезной.

[Игорь].

      Объятия Серёжи ощущаются совсем чужими, холодными, неправильными, Игорь едва-едва гасит в себе желание оттолкнуть Разумовского, может, даже сбежать из этой квартиры к чёртовой матери. Майор уже не понимает, как мог раньше здесь жить, сейчас маленькая однушка с неприятным запахом и мусором, разбросанном по полу, немного разваливающаяся, старая, с обшарпанной сыплющейся на голову штукатуркой уже не кажется такой отвратительной по сравнению с этим местом.       — Да, конечно, справимся, — мямлит Игорь, чувствуя, что совершенно не верит в это уже и сам.       Зачем вообще это всё? Но Серёжа чувствует вину, хочет искупиться, исправится, а майор должен дать ему шанс. Время лечит, и оно должно вылечить и эту неприятную травму, эту боль и пустоту в сердце. Игорь так не хочет быть заложником треклятой зацикленности, не хочет повторить судьбу своего отца.       Гром невольно вздрагивает, когда Серёжа дотрагивается до его руки и гладит костяшки большим пальцем. Такой непривычный жест, такой странный. Майор сжимает губы и почти пропускает мимо ушей вопрос Разумовского, внимательно осматривая их руки. Он должен научиться снова нормально реагировать на прикосновения Серёжи. Гром сцепляет их ладони, чувствуя, как огромная бездонная дыра в сердце становится ещё больше.       — На работе ничего особенного, — тихо отзывается Игорь. — Всё сложно и непонятно. Есть один подозреваемый, но вот улик, указывающих на него, — нет.       Майору не хочется пускать Серёжу в свой полицейский мир, отчего — не совсем понятно. Не доверяет или хочет защитить их с Димой дело от чужого вмешательства? Разумовский молчаливо кивает. А чего, собственно, ожидал? Думал, что Игорь так просто и с подробностями расскажет о том, как проходит расследование, что уже известно про его друга, как покажет все материалы дела? Игорь все еще не доверял Сереже настолько, чтобы делиться чем-то важным.

[Серёжа].

      — Уверен, что у тебя появятся улики, — задумчиво тянет парень, но сам думает лишь о том, что Гром уже смог найти, и под контролем ли все у Макара. Разумовский переводит взгляд на их сцепленные руки и видно, как по коже Сережи бегут мурашки от этого жеста. Ладонь Игоря горячая и крепкая, сразу обдающая жаром, и парень замирает на несколько секунд. — Может быть, посмотрим фильм?       Наконец предложил Сережа и увидел, как Игорь приободрился, от чего на душе стало хоть как-то спокойнее. Возможно так, их вечер станет хоть немного уютнее. Гром решил сам выбрать фильм, в целом Разумовский не был против — ему было все равно. От майора ничего не нужно было ожидать хорошего и необычного: он выбрал какой-то детективный фильм. Но фильм не принес ничего: оба сидели на диване и смотрели фильм, как бедные родственники, на расстоянии метра друг от друга. Сережа не стремился лезть под бок, он даже особо не смотрел фильм, все думал о своем, а Игорь видимо был слишком увлечен сюжетом, чтобы обращать внимание на задумчивого Разумовского.       После фильма Игорь и Сережа еще немного посидели, без особых теплых чувств попрощались, и Гром ушел из квартиры, оставив Разумовского одного. Парень хотел остаться дома, потому что уже поздно было куда-то ехать, но не выдержал давящих стен и в конце концов позвонил Олегу, попросил забрать домой.

***

[Олег].

      Пока Серёжа проводил время с Игорем, что, в последнее время, кстати, участилось, Олег всеми силами пытался отвлечься. Надоедал Макару, занимая его пустыми разговорами по телефону и в который раз выслушивал, что чем скорее Гром начнёт доверять Разумовскому, тем быстрее вся эта драматичная история закончится, перечитывал бумажные книги, найденные в квартире (электронные Волков не любил, да и выглядываться в крошечные буквы на телефоне — чертовски плохая затея), готовил ужин, зная, что майор точно не накормит Серёжу ничем хорошим (а гастрит — дело неблагодарное), ну и, конечно же, уделял время своей крошечной чудесной девочке.       Волков был человеком, которого растрогать — большая задача, он никогда не переживал за книжных героев, не плакал над фильмами, а любовную драму считал скукой. Ему и на людей-то реальных, в основном, плевать было, которые не входили в его странную семью. Злился и раздражался достаточно часто, но это — другое.       А маленькая Громми заставляла чёрствое сердце Олега плавится, будто бы сахар. Девочка подросла совсем немного, но стала куда более активной, чем месяц назад: носилась по углам, играла с многочисленными игрушками и постоянно вилась возле Волкова. Кажется, любовь Олега оказалась целиком и полностью взаимной, ведь щенок не отходил от него ни на шаг и всегда очень грустил, когда Волков уходил. Ещё собачка безумно понравилась Андрюше — он смотрел на неё, как на подарок под новогодней ёлкой, искренне радовался, когда Олег обещал приехать не один, а вместе с малышкой.       Волков прочитал кучу статей и книг по воспоминаю собак, искренне хотел, чтобы Громми росла послушным и храбрым псом, а вместе с тем здоровым, счастливым и ухоженным. А ещё, чтобы уважала и любила своих хозяев. Олег просчитывал каждый свой шаг по отношению к щенку и старался делать всё правильно.       Была в этой истории лишь одна проблема: Громми никак не принимала Серёжу. Не отзывалась на его ласку, иногда — и вовсе сторонилась. Олег не понимал, в чём причина, но надеялся, что когда-нибудь щенок привыкнет ко второму своему хозяину. Разумовский вряд ли переживал из-за этого: у него же программки, коды, а увлечения животными никогда и не было.       Олег поднялся с кровати с Громми на руках, поставил её на пол, когда услышал, как в коридоре хлопает дверь. Наверное, Серёжа вернулся. Волков невольно расплылся в улыбке: наконец-то. Олег уже не знал, куда себя деть от волнения. Щенок первым бросился в коридор, а Олег встал чуть подальше он прихожей, распахивая руки для объятий и ожидая, когда Серёжа подойдёт к нему.       Когда Разумовский направился к нему, Громми неожиданно встала перед Олегом и издала тихий встревоженный рык, смотря прямо на Серёжу. Волков нахмурился, не совсем понимая, что происходит. Серёжа снова попытался подойти к Олегу, и Громми громко тявкнула, явно намекая, что не хочет этого.       — Громми, фу! Нельзя! — строгим голосом произнёс Волков.       Щенок бросил на Олега растерянный взгляд и, тихо заскулив, убежал в сторону своей лежанки.       Олег проводил собачку недоуменным взглядом: она хоть и не принимала Серёжу, избегала общения с ним, но никогда не позволяя себе рычать на кого-нибудь, а тем более — лаять. Волков читал, что иногда собак пугают какие-то яркие предметы, неприятные запахи, но что такого может быть в Серёже? Восприятие у щенят было совсем другим, и едва ли Олег мог взглянуть ну мир глазами Громми.       Он перевел сочувствующий взгляд на Серёжу и с уколом сердца заметил, как на глазах у Разумовского застыли слёзы. Волков тяжело вздохнул: у них был не самый простой период в отношениях, и Олег ужасно переживал, что в один момент оба не выдержат, что все оборвётся к чертям собачьим. Громми наверняка не стала основной причиной слез Серёжи, но вот последней каплей — вполне возможно.       — Солнышко, не плачь, — хрипло произносит Олег, подходя к Серёже и осторожно проведя ладонями по мягким щёчкам. — Громми малышка ещё, она растёт, учится. Может, запах дурной почуяла. Пожалуйста, не плачь, всё хорошо.       Волков прижимает Разумовского к груди, поглаживая руками по тонкой спине, стараясь показать Серёже — не словами, а теплом и прикосновением, — что вместе они справятся, что Олег все еще рядом и никуда не денется. Может быть, слёзы и печаль и была вызвана странным поступком Громми, но Волков понимал, что Серёжа переживает из-за куда более сложных вещей.       — Я люблю тебя, — шепчет Олег на ухо Серёжи, чувствуя, как внутри всё замирает.       Он редко говорит Разумовскому слова признания, быть может, это неправильно и сухо, но Волков считал слова эти чем-то очень важным и серьёзным, поэтому не хотел растрачивать их просто так, сохраняя для особенных моментов.

[Серёжа].

      Объятия Олега кажутся спасительными в той ситуации, в которой оказывается Сережа. Хотя, они всегда помогают, что бы не происходило в жизни. Разумовский втягивает носом воздух и утыкается в крепкое плечо, сцепляя руки на спине Волкова и слабо сжимая ткань футболки.       — Я не плачу, — выдыхает резко и отчасти обижено Сережа, пряча глаза и чувствуя, что на самом-то деле он недалеко от этого, но терпит, как всегда. Поглаживает только Олега по спине, прижимаясь ближе.       Разумовский и сам понимает, что глупо злиться на Громми, она не виновата в том, что Сережа пропитан с ног до головы запахом чужого человека — вот и не узнала. А может быть это очередное напоминание, что с Громом пора кончать, пока Волков сам не начал рычать. Парень прикрывает глаза, потираясь носом о плечо Олега и слыша заветные слова, — «скоро, » — сам себе твердит Разумовский.       От шепота Олега и содержания мурашки бегут по коже, и буря, разворачивающаяся внутри еще несколько минут назад, постепенно гаснет. Волков не часто распаляется на признания, поэтому каждое из них отчетливо запоминается в памяти, отдается теплом в сердце, заставляет его чуть ускорить ход. Разумовскому важны эти слова, констатация факта, что они вместе, что все как раньше. Сереже это слишком нужно, чтобы быть уверенным.       Разумовский не отвечает на слова, целуя Олега осторожно в шею, а после поднимая на Волкова блестящие глаза, полные нежности и любви. Сережа молчит по тому, что чувствует, что, если скажет что-то, это нарушит обстановку. Разумовский часто говорит Олегу о своих чувствах, напоминает, всегда по-разному, но сейчас эти слова от Сережи словно бы не имеют такого веса, как фраза Олега. Вместо этого он оставляет легкий поцелуй на носу Волкова и смотрит благодарными глазами.       — Как день прошел? — интересуется Разумовский, не отпуская Олега из своих цапких рук, и все равно, что они стоят на пороге. Обидно, у Волкова выходные бывают редко, а все чаще Сережа пропускает их.

[Олег].

      Мягкие прикосновения Серёжи в ответ на тёплые слова дают Волкову знать, что у них действительно есть будущее, а Гром — лишь мелкая неприятность на пути к бесконечному счастью. Когда-нибудь Игоря обязательно изведут, когда-нибудь и на него найдётся управа, тогда Олегу и Серёже больше ничто на свете не помешает.       — Ничего особенного, — усмехается Волков. — Я ничем не занимался почти сегодня. Зато ужин тебе приготовил — пойдём, накормлю.       Разумовский кажется голодным, и Олег с большим удовольствием подогревает ему приготовленную ранее пасту, а затем с широкой улыбкой наблюдает за тем, как Серёжа уплетает свой ужин. Когда времени, проведённого друг с другом, становится всё меньше, начинаешь понимать, как важен каждый миг, каждый момент — пускай он не заполнен яркими эмоциями, тёплыми словами, главное, вы просто вместе, рядом.       У Олега особо-то и нет каких-либо планов на вечер — может, провести его в кровати с Серёжей, обнимаясь и наслаждаясь выходным, который совсем скоро закончился. Кровать кажется очень мягкой, объятия довольного сытого Серёжи — успокаивающими, крепкими, нужными, словно кислород. Никакой пошлости — лишь желание делиться теплом и любовью друг с другом. Волков позволяет себе на минуту отвлечься от ласок лишь для того, чтобы привести в жизнь свой очень странный и рискованный план.       Громми, обиженная и наказанная, одиноко дремлет на свой лежанке возле коробки с игрушками, но маленький хвостик начинает дрыгать туда-сюда ещё на моменте, когда Олег только заходит в комнату. Громми притворяется спящей изо всех сил, но Волков тихо усмехается, подходит к собачке и берёт её на руки, осторожно поглаживая. Игнорировать это создание — чертовски сложный труд, ведь Олег свою маленькую собачку любил с безумной силой. А ещё он очень хотел, чтобы щенок нашёл общий язык с Серёжей.       Волков несет малышку с собой в кровать, мягко улыбается на обеспокоенный взгляд Разумовского. Олег плюхается рядом с Серёжей, всё ещё прижимая к груди щенка, после чего берёт в свою ладонь руку Разумовского и осторожно кладёт на гладкую тёмную шёрстку Громми. Собачка шевелит ушками и настороженно смотрит на Серёжу.       — Не бойся, — шепчет Олег Разумовскому. — Она ничего тебе не сделает: я рядом. Громми, Серёжа твой друг. Всё хорошо.       Спустя время Громми действительно расслабляется и чуть прикрывает уставшие глазки, наслаждаясь чужими прикосновениями.

[Серёжа].

      Сытный ужин, уютная постель, горячие прикосновения, тихое дыхание над ухом, от которого становится еще жарче — разве можно было бы назвать более идеальный вечер, чем этот? Обычный в компании Олега, и каждый идеальный. Сережа в такие мгновения понимал, что готов пережить любой этап своей жизни, если рядом будет Волков. Все остальное быстро теряло смысл. Разумовский, весь расслабленный и утомленный, уже готов был погрузиться в сон, крепко обнимая своего парня, но Олег неожиданно отстраняется и уходит в другую комнату.       Однако совсем скоро Волков возвращается и не один — на руках у него Громми, которая в лапищах мужчины выглядит еще более маленькой и уж тем более безобидной. Вот только Разумовский напрягается, подтягивается на кровати, вжимаясь в холодную стену. В карих распахнутых глазах мелькает легкий страх, смешанный с волнением и настороженностью, а в голове — воспоминания о сцене в коридоре. Сережа уже догадался, что задумал Олег, когда тот ложится в кровать, беря Разумовского за руку. Парень замирает, смотря на Волкова неуверенно. Сережа не боялся собак — ни в коем случае, но Громми — видимо — стала первым исключением.       Парень кивает и, ведомый Олегом, кладет руку на бок щенка, ощущая, как под ладонью вздымается грудная клетка малышки, и, смотря на настороженную Громми, вдруг подает смешок. Разумовскому неожиданно представляет, как со стороны забавно выглядит эта картина: оба настороженно относятся друг к другу и волнуются, один только Олег своим присутствием успокаивает их.       Со временем Разумовский привыкает к ощущению горячего тельца под своей рукой и неторопливо поглаживает расслабившегося щенка. Сережа переводит благодарный взгляд на Волкова, а после пододвигается ближе и устраивает голову на плече Олега.       — Спасибо. Это было нам обоим необходимо, видимо, — Сережа прикрывает глаза, а после в его голове мелькает смешная мысль, которую он просто не может не озвучить. — Она просто ревнует, что я все еще твой любимчик.       Разумовский не может сдержать довольной улыбки, а потом слабо кусает Олега в плечо — несильно, чтобы не разбудить Громми.

[Олег].

      Когда Серёжа начинает сам уже гладить Громми, а щенок перестает настороженно и взволнованно смотреть на Разумовского, Олег успокаивается, придвигается ближе к Серёже и осторожно приобнимает его за плечи. На душе становится гораздо теплее, малышка сладко зевает, чуть потягивается, лежа на Волкове, и закрывает глазки, отправляясь в мир снов. Олег с нежностью смотрит на собачку и на худенькую тонкую руку Разумовского, которая гладит тёмную шёрстку.       Ему так важно, чтобы именно Серёжа нашёл общий язык с этим маленьким существом. Олег почти что ощущает себя её родителем, возлагая на собственные плечи огромную ответственность, а если Волков теперь её отец (ну или мать), то Серёжа, соответственно, тоже. Они же вместе, как самая настоящая семья. Может, пока не официально, но всё можно исправить.       Олег мечтательно вздыхает и улыбкой смотрит на Серёжу, заинтересованного Громми: может, когда-нибудь у них будут настоящие дети? Маленькие, прелестные создания. Волков мечтает о девочке, почему ему хочется, чтобы у неё были рыжие-рыжие волосы — как у Серёжи. И веснушки по всему лицу, особенно летом. Разумовский летом с самого детского дома постоянно покрывался веснушками, и Олег находил это крайне очаровательным.       — Видимо, — хрипло смеётся Волков. Конечно, этот мальчишка с рыжими волосами — самый важный человек в жизни Олега, и ничто никогда не сможет этого поменять.       Когда Серёжа лезет кусаться, Волков снова смеётся, если бы не Громми — обязательно полез бы щекотать. Но он просто хмурит брови и делает вид, что очень оскорблён этим поступком — на самом деле, конечно, на душе цветёт самая настоящая весна, так всегда рядом с Серёжей, и совершенно плевать, что на улице холод и тоска смертельная. Волков мягко смотрит на Разумовского и размышляет, стоит ли задать ему очень странный вопрос.       — Серёж, ты когда-нибудь думал о детях? — неуверенно и очень-очень тихо спрашивает Олег, словно бы надеясь, что Серёжа этот вопрос и вовсе не услышит.

[Серёжа].

      Смех Олега приглушенный, немного хриплый, но не нарушающий в основном общего спокойствия. От него в душе распускаются цветы, и Разумовский чувствует, что это состояние способно обогреть даже в самую холодную пору. Парень втягивает в себя воздух и медленно выдыхает. Если у любви и есть запах, то это она и есть, осязаемая в каждом движении, тихой фразе, коротком смешке.       Сережа осторожно стекает вниз, устраиваясь в аккурат рядом с Громми на Волкове, слушая его дыхание и прикрывая глаза от усталости. Уже собирается засыпать, как вдруг неожиданный вопрос Олега выводит из полусонного состояния. Разумовский приоткрывает глаза и взгляд направляется на щенка. Дети? Рано или поздно у всех проскальзывает мысль о собственном чаде, топоте маленьких ножек, заливистом смехе и семейных посиделках. С тех пор, как Сережа познакомился с Макаром и Андрюшей, он невольно стал чаще думать о том, что хотел бы такого же уюта и так же смотреть, как на глазах растет их воспитанник. Или воспитанница.       Разумовский не торопится с ответом, явно взвешивая в уме каждое слово, зная, что просто так эту тему не заводят, что это ответственный поступок. И, возможно, в голове Сережи уже куча мыслей о том, как развивается их дальнейшая жизнь с появлением ребенка со всеми присущими ей тяготами и радостными моментами.       — Конечно. Думал, — выдыхает медленно парень и поворачивает голову так, чтобы можно было видеть синие, как небо или глубокое чистое море, глаза над собой. Он делает небольшую паузу и слабо улыбается, беря за руку Олега и сжимая ее в своей ладони. — Суррогатное материнство, и ребенок, похожий на тебя. Или на меня, — Разумовский отводит взгляд в сторону, смущаясь произнесенного вслух. Он в целом был очень расслаблен, чтобы сейчас так спокойно говорить на эту тему. — А потом я думал хорошая ли это идея, что мы можем дать, да и к тому же твоя работа… — Сережа посмотрел на Волкова неуверенным взглядом и продолжил, но уже тише: — Очень опасна.

[Олег].

      Серёжа молчит некоторое время, раздумывая над вопросом, заданным Олегом. И Волков не смеет его торопить, понимая, насколько важную тему они сейчас обсуждают. Но в груди зарождается страх: вдруг Разумовский вообще не задумывался о детях, никогда их не хотел, вдруг у него совершенно иные представления на их общее будущее? Конечно, Олег настаивать не будет, для него уже большое счастье то, что Серёжа рядом. Пускай, пока что не совсем целиком — из-за Грома, но когда-нибудь и у него обнаружится слабое место, по которому можно будет ударить без тяжелых последствий для Олега. Они выкрутятся.       Когда Серёжа начинает говорить, сердце в груди у Волкова замирает. Он с волнением смотрит на ладонь Разумовского, накрывающую его собственную. Это прикосновение немного успокаивает биение сердца, ведь Олег уже понимает, без слов, что Серёжа всё же разделяет его взгляды.       — Мы ведь не просто возьмем и решим завести ребёнка — нет. Мы будем готовиться, вместе. Читать книги о воспитании, мы вместе пойдём к психологу. Конечно, не сейчас, позже. Когда вся эта история… — Олег отводит взгляд, — уляжется. А моя работа… У Максима — прекрасная дочь и жена, он их обеих очень любит, постоянно рассказывает всякие истории о своей мелкой — у него так глаза горят, — Волков широко улыбается, вспоминая друга. — Да и Макар. Ему семью иметь, наверное, ещё опаснее, чем мне, но Андрюша растёт умным и воспитанным, в прекрасной среде, несмотря на все… особенности. Чем мы хуже, солнышко? — Волков бережно проводит ладонью по щеке Серёжи. — Моя работа едва ли опаснее работы простого военного — скорее даже, наоборот, мне легче. Я всегда смогу выпросить лишний выходной, отпуск. Да и я точно знаю, что нам, в случае чего, есть кому помочь. Я не настаиваю, но я бы очень хотел девочку с рыжими волосами. Как у тебя, — переходит на шёпот Олег, мягко поглаживая Разумовского по волосам.

[Серёжа].

      Слова Олега действуют успокаивающе на Сережу. В чем-то он был прав: не повод отказывать себе в дальнейшей счастливой семейной жизни из-за специфики работы. Да, это риск, но риск есть всегда. Разумовский слабо улыбается, представляя, как Волков будет сосредоточенный сидеть и читать книгу о воспитании детей. Без теории никуда, но только в практической части про теорию вспоминаешь в самый последний момент, если практика полностью не отличается от теории. Парень коротко кивает — не опаснее военного.       Разумовский отводит взгляд в сторону, чувствуя, как его щеки начинает обдавать огнем, когда Олег переходит на шепот и прикасается к волосам. Сережа не думал настолько далеко, тем более относительно ребенка, а потому сейчас очень смущающе было слышать желания Волкова. По сравнению с Олегом Разумовскому не так был важен пол и внешность, сколько качества.       — Я бы хотел, чтобы был твой характер, — поддержал Сережа. В груди что-то тепло екало от представления, что однажды у них будет приятное пополнение. Разумовский поднялся и приблизился к Олегу, от чего их лица оказались напротив. — Надеюсь, что вся эта история кончится скоро.       Приглушенно произнес Сережа, прикусывая губу и многозначительно смотря на Волкова. Разумовский видит в нем хорошего, любящего отца, и Громми тому неоспоримое доказательство. А вот сам миллиардер не шибко представлял себя, как образцового родителя, — настолько рано попал в детский дом, что уже все воспоминания о счастливой полноценной семье стерлись за столько лет. И теперь сложно было понять, где заканчивались ожидания и мечты, а где начиналась реальность и опыт.       Разумовский несколько мгновений посмотрел на Олега и, не удержавшись, приник к его губам, ласково целуя, и почти сразу отстраняясь от Волкова, когда ощутил шевеления щенка. Взгляд скользнул вниз на проснувшуюся Гром, и Сережа шумно выдохнул, после чего виновато смотря исподлобья на Олега.