circulus vitiosus.

[Макар].

      — Олеж, эта бесполезная полка снова обвалилась. Рамочка разбилась, все книги упали — мне некуда девать все эти вещи! Умоляю, избавь меня от необходимости вызывать мужа на час, — зажимая плечом телефон, и пытаясь осторожно стащить с полуобвалившейся полки все статуэтки, дабы не разбились, произнёс Макар.       — Сегодня не могу, — раздался мрачный голос с того конца трубки.       — Ты всегда так говоришь. Сегодня не могу, завтра тоже, послезавтра тоже, — разочарованно вздыхает Сергеев. — Доведёшь меня, и я сам починю.       — Не хочу потом отдирать твои пальцы от полки или забирать тебя из травм пункта. Ты помнишь, чем заканчивались все твои попытки что-то починить самостоятельно? — усмехается Волков.       — Не издевайся над моей криворукостью. Никакой помощи от тебя, — ворчит Сергеев.       — Ну попроси Серёжу позвонить его волшебному знакомому, который тебе кран починил — вдруг полку тоже прибить сможет? С краном же справился — всё хорошо там с ним теперь. Вдруг и тут прокатит.       — Иди ты, Олеж, — фыркает Сергеев и сбрасывает телефонный звонок.       Полка, наконец, падает на пол, и Макар едва успевает отскочить в сторону. Он чувствовал себя беспомощным и правда хотел разобраться с этим сам, но флорист словно бы был проклят. Сергеев был умен, образован, умел вести бизнес, причем не только легальный, мастерски обманывал полицию и пытал людей, разбирался в цветах, но никогда не умел пользоваться дрелью и прочими инструментами — несчастье какое.       Идея позвонить Любови Андреевне кажется… неловкой. Как минимум. Это означало окончательно признать своё поражение, потому что мужчина, не умеющий даже полку прибить на своё место, — позор и несуразица. Ну, так в обществе принято. Каждый раз, когда в доме случались какие-то проблемы, Макару приходилось или преданно ждать Олега, или звонить в соответствующие службы — какая жалость, но именно сегодня у них был выходной. А завтра выходной закончится у флориста, а дурацкие статуэтки так и останутся стоять на полу. С другой стороны, она ведь сама сказала, что не против починить ещё что-нибудь, если вдруг потребуется? Да и Макар ведь заплатит, предложит сам вызвать такси. Он помогает ей с цветами, она вполне может помочь с полкой — в этом же нет ничего странного, верно?       Идиотская идея. Первым делом Сергеев решается набрать Серёжу.       — Серёженька, а не мог бы ты, пожалуйста, набрать Любовь Андреевну? — неловко прокашлявшись, спрашивает Макар. — У меня тут полка отвалилась, а твой Олег ко мне ехать не хочет. Просто спроси её, сильно ли она занята, какие у неё планы. Я не хочу ей звонить со своими идиотскими просьбами так сразу — вдруг отвлеку от чего-нибудь? Ну я тебя очень прошу! Спасибо, Серёжа, за помощь, — недовольно отзывается Сергеев в ответ на отказ и снова сбрасывает.       Что сегодня за день-то такой дурацкий? Макар очень долго смотрит на контакт с именем Любови Андреевны, сомневаясь в правильности своего поступка. Флорист никогда не боялся телефонных разговоров, звонил, если того требует ситуация, мог найти общий язык с любым человеком, но сердце в груди учащённо билось, потому что позвонить именно ей Макар решиться не мог.       Но всё же решился.       — Любовь Андреевна, добрый день. Мне очень жаль, если я Вас отвлекаю, простите за беспокойство, — на выдохе пробормотал флорист. — У меня тут… произошла небольшая оказия, и мне очень нужна Ваша помощь. Могли бы Вы приехать ко мне в удобное для Вас время? Я вызову Вам такси, если позволите. В благодарность отсажу Вам парочку тюльпанчиков, — тихо-тихо добавил Макар, хлопнув себя по лбу за глупость. Любовь не ожидала, что Макар действительно позвонит, действительно приедет к ней в деревню и действительно поможет с цветами. Но Дубина была уверена, что на этом точно все. Чем чаще и дольше разговаривала женщина с Сергеевым, тем больше убеждалась, что он удивительный человек: интересный, воспитанный, понимающий в садоводстве, с которым можно было поговорить и быть уверенной, что он слушает, вникает и поддерживает диалог, а не просто говорит клишированные фразы, лишь бы от него быстрее отстали. А потому Любе было сложнее отпустить Макара, зная, что она не в мелодраме, где мужчина мечты берет в жены простую девушку. Вот зачем ему такая?

[Люба].

Урок уже подходил к концу, когда громкая мелодия телефона прервала тишину класса. На экране высветилось «Макарчик». Женщина смирила строгим взглядом на класс, отключила звук звонка и спешно вышла в коридор — пропустить такой звонок она не могла, а заставлять ждать занятого человека не хотелось. Бормотание и некоторую сбивчивость Сергеева Люба нашла даже очаровательным и слабо улыбнулась, вслушиваясь в тихий голос мужчины. Женщина согласилась помочь, но от такси отказалась — машина-то у нее была своя, да и бензина хватало.       После уроков Люба заехала домой, который все равно располагался по пути, взяла то, чего в теории могло не быть у Макара, и спокойно поехала по уже знакомому адресу. Женщина поздоровалась и приветливо улыбнулась мужчине, смотря на него невольно сверху вниз, после чего прошла в гостиную, интересуясь, что же случилось. Стоящие на полу статуэтки и непривычно пустая стена красноречиво описали суть проблемы.       — Полка отвалилась? — уточняюще поинтересовалась Любочка, задумчиво осматривая место крепления и стену. Оплошать не хотелось — не у себя дома. Женщина помедлила, прикидывая, что ей необходимо, после чего кивнула сама себе и посмотрела на Макара. — Попробуем починить. Вы не переживайте, Макар.       Может быть Сергеев и не переживал, но вот Дубина — самую малость. Единственное, что радовало, что хоть не было скрытых креплений. По итогу женщина провозилась с полкой дольше, чем планировала, постоянно перепроверяя себя на предмет ошибок, а то еще отвалится полка и зашибет кого-то, например, несчастного вдовца, при взгляде на которого у Любы сердце замирало от теплоты душевной. Такие люди, как Макар, в принципе не часто встречались у Дубиной на пути.       — Ну, проверяйте, только осторожно, — улыбнулась учительница, откладывая инструменты в сторону, а после окидывая серьезным взглядом повешенную полку — вроде бы ровно, все по уровню, по правилам сделала. — Чем смогла, как говорится.

[Макар].

      Макар не мог найти себе места, ожидая, когда приедет Любовь Андреевна. Неприятное чувство неловкости душило сжимало тощие длинные пальцы на шее, и Сергеев не понимал, что с ним делать. Он взрослый мужчина, в конце концов, отчего так нервничать? Как ни странно, женщина согласилась приехать — Макару это показалось весьма удивительным, но, вероятно, оно и к лучшему.       У полки оказалось слишком большое значение, потому что вещей, расставленных по гостиной, было слишком много, и Макар то и дело на них натыкался, ругался себе под нос, пытался поставит в безопасное место, но, кажется, такого и вовсе не существовало.       Когда по дому разнеслась трель дверного звонка, флорист тяжело вздохнул, словно пытаясь набраться смелости. Он сам решил ей позвонить — так в чём проблема? В Олеге, разумеется. Приехал бы он — проблем вообще не было бы.       — Добрый день, — тихо произнёс Макар, пряча глаза и впуская Любовь Андреевну в дом, чтобы показать свою (не)большую проблему. — Полка, да. С ней вечно проблемы какие-то. Миллион раз просил Олега: почини. Он прикрутит на тяп-ляп, лишь бы побыстрее смотаться, а она ведь всё равно шатается — никакой помощи, — ворчит Сергеев, заламывая пальцы на руках.       Макар с интересом наблюдает за тем, как Любовь Андреевна умело и внимательно разбирается с полкой — совсем не так, как Олег, который даже не думает, просто прикручивает, куда попадёт и как попадёт, предлагает свою помощь (бесполезную, конечно, скорее, чем полезную). И ведь Сергеев знает, что Волков умеет почти всё на свете — просто не хочет. Возможно, Макар его уже успел достать, за что флористу очень часто бывает стыдно и неловко. Но ведь Сергееву даже за помощью особо обратиться не к кому.       — Вы прелесть, Любовь Андреевна, — вздыхает Макар, когда проблема с полкой, наконец, оказывается устранена. — Не понимаю, как человек может быть настолько талантливым. Не смейтесь, но для меня то, что вы сделали, — магия настоящая.       Он разглядывает полку, которая держится крепко, плотно, и широко улыбается: ну правда же чудеса.       — Я сейчас быстренько всё обратно составлю, потому что несколько раз уже сегодня натыкался на весь этот беспредел, — неловко смеётся Макар, осторожно пихая ногой стоящую рядом табуретку, благодаря которой доставал до верха.       Полка висела высоковато, и если до краешка Сергеев дотянуться мог, до самого конца — вообще нет. Да и не важно это, потому что она выполняла роль чисто декоративную скорее. Макар берёт в руки стопку каких-то книг и осторожно забирается на табуретку, расставляя книги примерно в таком порядке, в каком они были раньше. Далее на полку ставит дурацкие статуэтки, подаренные, наверное, на один из бесконечных праздников каким-то из бесконечных подлиз. Вспоминать, как это всё должно было стоять, достаточно трудно, но Сергеев искренне пытается, и, находясь в бесконечном потоке своих мыслей, в один из моментов теряет равновесие. Может, дело в табуретке, которая иногда чуть-чуть пошатывается, а может, в Макаре, который, видимо, решил опозориться перед Любовью Андреевной настолько, насколько это вообще возможно. Он падает на пол, испытывая при этом скорее не физическую боль, а моральную.

[Люба].

      Люба слабо улыбается, замечая, как Макар пытается предложить свою помощь, но вежливо ему отказывает — сама может расправиться с этим, полку же не в четыре руки вешают. Но женщина чувствует, как в груди замирает сердце от этого. Чтоб ей предлагали помощь? Самостоятельно? Ей не нужно никого просить? И это не потому что у нее что-то не получается, потому что она женщина (как было в представлении многих мужиков)? Не смотря на все свое состояние и положение, Сергеев остался человеком, а это гораздо важнее, чем его неприспособленность к хозяйству.       — Да что вы, Макар. Я даже не до конца уверена, что она висит идеально ровно, а вы меня тут нахваливаете, — взрослая женщина, а щеки ее чуть покраснели от смущения, как у молоденькой девушки. Слишком непривычно было слышать похвалу в свою сторону от мужчины, не как лесть, а за дело.       Дубина следит за тем, как флорист забирается на чуть пошатывающуюся табуретку и начинает расставлять все по своим местам. Неторопливо, осторожно, с выверенной точностью. Женщина чуть улыбается от этой картины, и ловит себя на мысли, что этому человеку она готова будет починить что угодно, даже, если никогда этим не занималась — ничего, почитает, посмотрит, как надо, — заменить любую лампочку, до которой он не дотягивается, сделать все, лишь бы слышать этот неловкий смех.       Как вдруг от мыслей женщину отвлекает грохот падающего мужчины. Люба охает, смотря на Сергеева, и быстро подходит к нему, помогая подняться. В зеленых глазах можно прочитать плохо скрытое беспокойство о состоянии Макара. Дубина осматривает его быстрым взглядом на предмет целостности — вроде не кричит, стоит, значит не сломал ничего.       — Макарчик, вы как себя чувствуете? — взволнованно спрашивает женщина, придерживая мужчину под локоть, словно боясь отпустить, чтобы флорист снова не упал. — Не сильно ушиблись? Пойдемте присядем, а эта ваша полка подождет.       Ворчит Любовь Андреевна. В этом доме словно все было против Сергеева: ломалось, валилось, шаталось — убить хотело. Дубина садится напротив Макара и смотрит на него с некоторым сочувствием.       — Спасибо. Вы знаете, мне давно никто помощь не предлагал, я аж опешила, — неловко начинает женщина, пытаясь отвлечь разговором флориста, чтобы тот не расстраивался из-за своей неудачи. — Все приходилось просить кого-то по десять раз, как вы Олега, я прекрасно вас понимаю — у меня с бывшим мужем было также, да и вообще, — Люба взмахивает рукой от досады. — Все мужики в деревне просто так палец о палец не ударят, — невольно Дубина затронула тему, которая всегда выводила ее из себя, а потому поспешила сменить ее на более нейтральную. — А Олег ваш старшенький сын? — осторожно спрашивает Люба, отмечая, что на фотографиях видела в основном Макара с Андреем, но никаких других мужчин. Женщина вздыхает: Диму она сама не просит, хотя тот и готов помочь.

[Макар].

      Глаза у Любови Андреевны такие ярко-зеленые, беспокойные, осматривают его, переживают, чтобы не ушибся, а Макару от этого взгляда дышать почти нечем становится. Он чувствует себя мальчишкой, который даже на табуретке устоять ровно не может — он, наверное, давно не сильно ни перед кем не позорился, как перед этой женщиной. Макар не понимал, чем была вызвана череда этих странных неудач, по пятам преследующих его. Может, судьба, предостережение?       Сергеева ведут на диван, и он подчиняется, потому что, наверное, в принципе готов пойти уже вовсюда, куда Любовь Андреевна потащит. Она вряд ли способна сделать что-нибудь плохое — аура у нее была такая светлая, добрая, да и женщина видела Макара уже во всяких неприятных неловких позициях, спасала ни раз. Да Сергеев со своей криворукостью и неловкостью ей вообще, может, больше, чем себе, доверять может. Ему хочется провалиться сквозь землю, испариться в воздухе, но в глазах Любови Андреевны, все таких же ярко-зеленых, ни капли осуждения и презрения — флористу это кажется странным.       — Я в порядке, — выдавливает из себя Макар, очень сосредоточенно пытаясь смотреть в любую точку комнаты, лишь бы не на свою гостью.       Сергеев рассеяно хлопает глазами, когда Любовь Андреевна говорит о своем бывшем муже — чуть приоткрывает дверцу в свое сердце. Макар хмурится, невольно начиная злиться на человека, который не смог по-настоящему ценить присутствие в своей жизни такой прекрасной женщины. Мужчины в последнее время были очень самовлюбленными, заносчивыми, грубыми, а Морозов, избивающий своих жену дочь, — прямое тому доказательство. Сергеев мог лишь смотреть и удивляться тому, как испоганил мир значение семьи. Он, быть может, все бы отдал, чтобы в его жизни присутствовало то сокровенное и важное, что зачем-то судьба подарила недостойным мужчинам. Но мог лишь благодарить небеса за то, что те оставили ему сына. Макар правда был счастлив появлению Андрюше, но плата была слишком высока.       — Мужчины существа неблагодарные, — тяжело вздыхает Сергеев, чувствуя неприятную тоску на сердце. — Не умеют ценить то, что имеют, не осознают своего счастья, — он заламывает пальцы, чувствуя горечь на языке. — И ваш бывший муж, простите, тоже не понимал, что ему, на самом деле, повезло. Может, и к лучшему, что «бывший» — не достоин он вас, — Макар коротко улыбается и бросает быстрый взгляд на женщину. — Вы прекрасная, умная, самостоятельная, зачем вам еще на плечах тянуть какого-нибудь высокомерного уродца? — фыркает Сергеев. Мысль о том, что рядом с Любовью Андреевной может быть какой-нибудь мерзкий мужик из деревни, кажется неприятной. Она достойна лучшего со всем набором своих удивительных качеств.       Он невольно переводит взгляд на свое кольцо. Снова и снова все мысли возвращаются к ней. Макар не знает, зачем так отчаянно пытается хвататься за прошлое, но есть у этом что-то успокаивающее.       — Олежик? — вскидывает брови Сергеев, когда слышит вопрос Любови Андреевны. Он невольно расплывается в мягкой улыбке, вспоминая Волкова. — Кровно он мне никто, но вообще-то да, он мне как сын. Он меня с Серёжей познакомил, они близкие друзья, — Макар усмехается, вспоминая истинную природу дружбы Олега и Серёжи.

[Люба].

      Люба про себя удивляется, почему тогда на дне рождении Сережи она не увидела Олега, раз уж они близкие друзья, но вместо вопроса лишь кивает, мол, понятно.       — Да только самостоятельной и рукастой пришлось стать после развода. Отсюда и проблема, зачем мужчина уже, когда я и сама по мере возможности справляюсь? — немного грустно усмехнулась, понимая, что с ее характером и самостоятельностью, которая вошла уже в привычку, ни с каким мужчиной не ужиться — будет еще постоянное перетягивание одеяло и выяснение отношений по типу «кто в доме хозяин». А оно ей совершенно не нужно было. — Может быть, вы и правы, что к лучшему. На то и развелись, что жить стало невыносимо вместе.       Женщина невольно замечает, как Макар смотрит на собственное кольцо, и чувствует себя предельно бестактно, что затронула тему бывших отношений. В отличие от Сергеева она приняла решение развестись, а вот у мужчины такого выбора не было, его не спрашивали, просто отняли самого близкого человека, и даже спустя столько лет он был предан памяти о своей жене.       Люба опустила взгляд, не смотря на Макара, — навряд ли он хотел видеть в ее глазах сочувствие. Дубина сделала глубокий вдох и медленный выдох.       — Не представляю, какого вам, Макар. Вы сильный человек, это восхищает, — произнесла приглушенно Люба, после чего посмотрела в сторону Сергеева, но как будто сквозь него, задумавшись о чем-то своем. — Простите меня, что я затронула эту тему.

[Макар].

      Макар тяжело вздохнул, выслушивая Любовь Андреевну. Она определённо не заслуживала своей тяжелой судьбы, но, к сожалению, таких женщин, которым приходилось терпеть мужей-уродов, была почти вся Россия за некоторым исключением. Но Дубина ещё смогла вырваться из этого брака, а ведь многие предпочитали молча терпеть, иногда прощая даже избиения и измены. По мнению флориста, одиночество уж точно было лучше, чем подобного рода браки.       — Ну браки ведь заключаются не только для того, чтобы по хозяйству помогать, — тихо произносит Сергеев. — Да и не все мужчины, как видите, даже банально полку поправить могут, — он неловко смеётся, искренне надеясь хоть как-то поднять настроение Любови Андреевне — получается скорее всего плохо, но видеть её расстроенной больно. Такая женщина должна улыбаться, радоваться — не грустить. — От мужчин проблемы одни, надо ли оно вам вообще?       Кажется, Любовь Андреевна замечает взгляд Макара на обручальное кольцо. Сергееву, впрочем, уже почти и нечего смущаться перед ней — она держала ему волосы, когда было плохо, Макар признался ей, что не умеет ничего чинить по дому руками, застала его падающим с табуретки. А гибель бывшей жены скрывать и вовсе глупо — это очевидная правда, учитывая кольцо на пальце и великое множество идиотских статей в интернете.       — Не извиняйтесь, прошло уже достаточно времени, чтобы я мог говорить об этом, — он грустно улыбается, вспоминая жену. Почему-то воспоминания о ней были исключительно добрыми, нежными, грели душу, а потом разбивали её вдребезги, когда флорист вновь вспоминал день её смерти. Макар осторожно поглаживает пальцем кольцо. — Её звали Виктория, и я был влюблён в неё до одури. Добивался её долго, — он тихо усмехнулся. — Мы мечтали о ребёнке, долго не могли завести — может, то были намёк судьбы. Она погибла при родах, — Макар прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Но сейчас всё в порядке, — Сергеев пытается улыбнуться. — Я не один, она ведь оставила мне прекрасного сына.

[Люба].

      Любовь и сама прекрасно знала, что браки нужны не для того, чтобы помогать по хозяйству, но думать себе об этом не позволяла, иначе сразу находила тоска безудержная. Такое долгое время она одна, пыталась искать кого-то для душевного тепла первое время, но каждый раз лишь разочаровывалась, что ничего не складывается. Возможно, по ее вине — не екало сердце при взгляде на «обычного русского» мужика, не хотелось окружить его заботой, потому что слишком привык к такому, считал, что это обязанность, он же на работе устает, а полку прибивает гвоздем так, что она падает, едва на нее положишь что-то тяжелее шариковой ручки.       Женщина кивнула, так же грустно улыбаясь, как и Макар. Судьба слепа и несправедлива к тем, кто этого не заслуживает. Что сделал в жизни милый флорист за то, чтобы так расплатиться? В зеленых глазах Сергеева, в его теплых словах о жене так и читалось одно — любовь, которую Дубина читала только в романах, видела через экран телевизора, но уже давно забыла испытывать в своей жизни.       — Она жива в ваших воспоминаниях, и это главное. И уверена, вы сможете воспитать прекрасного сына, которым бы Виктория могла гордиться, — тихо отозвалась Люба и слабо улыбнулась, смотря на Макара. То, как он отзывался о жене и как волновался всегда о сыне, показывало, что Сергеев примерный семьянин. Сейчас таких, к глубокому сожалению, мало. — Вы замечательный человек. Жаль, что не все мужчины такие чувственные, ценящие, воспитанные и уважающие чужой труд, поддерживающие и пытающиеся помочь даже там, где они не разбираются. Макар, я таких, как вы, кажется, еще не встречала. Вы удивительный мужчина, — вздохнула женщина.       И екнуло сердце. Как не екало уже давно. Но при взгляде на Сергеева сердце женщины замирало от испытываемых чувств. О нем хотелось заботиться, помочь, проявить тепло душевное. Просто так. Безвозмездно. Лишь бы услышать тихий смех, увидеть улыбку. Люба ощутила, как к лицу приливает жар от волнения и отдаленного понимания. Макар неосознанно покорил женское сердце, совсем того не желая, и Дубина поняла, что Сергеев ей не просто приятен, как человек.       — Ой, а сколько там времечка? И-и-и, какой кошмар. Совсем я ж у вас тут засиделась, Макар Даниилович, — вдруг спохватилась Люба, поднимаясь с дивана, смотря на наручные часы. — Как же ж так. У меня ж еще… Тетради не проверены, скот не кормлен — дел много, ой, пойду я. Рада была помочь, обращайтесь еще.       Спешно протараторила женщина и, попрощавшись, быстро покинула дом, испытывая легкий стыд и сильное смущение, что так разоткровенничалась, когда ситуация того не позволяла. Они же совершенно разные даже банально по статусу. Она же всего лишь учительница, а уже размечталась. Подумаешь: подержала волосы, кран починила, ей цветы посадить помогли, она полку повесила — обычная помощь, а Люба уже придумала себе все. Макар навряд ли позвонит еще раз — теперь-то точно. Надобность отпала.

[Макар].

      Слова Любови Андреевны трогают душу, греют. Макар мягко улыбается, потому что иногда случайно забывает, что не имеет права сдаваться. Ему есть ради кого продолжать попытки. Сергеев замирает на месте, почти не дышит, столкнувшись взглядом с женщиной. По телу расползается непонятная разуму теплота, и он чувствует, как щеки слегка краснеют. Улыбается, отводит взгляд. Кажется, за свою жизнь он наслушался не мало комплиментов, от женщин в том числе, но никогда особенно не обращал на них внимания — выслушивал, словно бы пустые слова без особенного значения. Здесь всё было иначе.       И это «иначе», если честно, немного пугало Макара. Он предпочитал не задумываться о своём будущем, ведь жить мыслями о будущем в профессии бизнесмена означало постоянно жить в ожидании собственной гибели. Сергеев не нашёл нужных слов, чтобы ответить Любови Андреевне — впрочем, женщина решила проблему сама, объявив, что нужно ехать домой.       И если разумом Сергеев понимал, что так действительно будет проще, если она уйдёт прямо сейчас, но сердце отчего-то не хотело так просто отпускать её домой. Он вымученно улыбнулся женщине.       — Ещё раз вас очень благодарю, что приехали, — тихо произнёс Макар, наблюдая за тем, как судорожно собирается Любовь Андреевна домой.       Испугалась внезапной откровенности? Вполне возможно. Макар на ватных ногах подошёл к двери, не закрывая её до конца, взглядом провожая Любовь Андреевну, наблюдая за тем, как садится в машину, спешно пытаясь уехать. Он сильнее кутается в свой длиннющий халат-кардиган, ощущая веяние холодного ветра. На том же ветру волосы Любови Андреевны, светлые, лёгкие, чуть топорщатся, порхают. Макар провожает взглядом её ровно до тех пор, пока машине не исчезает из поля зрения, со вздохом прикрывает входную дверь.       Руки мелко дрожат, а щеки почему-то красного цвета. Он растерянно стоит на месте некоторое время, не осознавая ничего. Косится на обручальное кольцо, а затем сжимает безымянный палец другой рукой, словно бы пытаясь забыть о его существовании.       Ах, о чём это он вообще? По дому нужно сделать кучу дел — некогда отвлекаться на мелочи и ерунду. Макар возвращается в гостиную, пытается сосредоточенно расставлять лежащие вокруг вещи на дурацкую полку. Сосредоточенно читает названия книг, притворяется, что статуэтки увлекают его внимание — неказистые, странные. Рассматривает со всех сторон, изучает год выпуска и фабрику, набитую на донышке.       А потом Макар резко швыряет очередную статуэтку о стенку, даже не проследив, куда она попала, оседает на пол и хватается за голову. Он не может притворяться, словно бы всё в порядке — ничерта не в порядке! Судьба, видимо, не зря кидала предупреждения, пытаясь уберечь флориста от неминуемой ошибки. И от этого страшно, Сергеев теряется, совершено не понимая, что делать дальше. Он взрослый человек, а ведёт себя, как мальчишка.       — Идиот, — шепчет Макар, слегка оттягивая себя за длинные волосы и болезненно жмурясь.       Всё кончено. Он влюбился.

***

[Серёжа].

      Сидя за компьютером в комнате и изредка посматривая на сопящую рядом на своей подстилке Громми, Сережа порой посматривал в телефон. Макар больше не звонил Разумовского, и парню было интересно, набрался ли храбрости взрослый состоятельный мужчина позвонить хрупкой Любови Андреевне. Но сомнения Сережи были развеяны в тот момент, когда на телефон поступил неожиданный звонок от Дубиной. «Набрал все-таки», — пронеслась мысль в голове.       — Да-да? — приободрился Сережа и даже выпрямился, приосанился, вслушиваясь в каждый вздох и чуть улыбаясь от рассказанного женщиной. — Любочка, не волнуйся так. Позвонит еще может, может он вообще ничего не понял. Да, давай. Хорошо. Ага. Понятно. Пока-пока.       Сережа вздохнул: женщины за сорок такие удивительные создания, что, видя их и слушая, невозможно не заражаться этим же ажиотажем. Парень решил набрать Макара, узнать, как все прошло, так, из собственного любопытства. Однако Сергеев упорно не брал трубки, от чего нервничать начинал уже сам Разумовский.       — Оле-е-еж, а ты не знаешь, что с Макаром? Он на звонки не отвечает, — жалобно спросил Сережа, посмотрев на заглянувшего к нему в комнату Волкова, когда тот вернулся с работы.       — Нет. Он на меня обиделся, — бросил Олег и пошел к Громми, чтобы отправиться на вечернюю прогулку. Разумовский отвел взгляд обратно в монитор, подперев подбородок рукой. Вдруг что-то случилось?

***

      Макар даже не удосужился написать сообщение о том, что все хорошо и в действительности он просто спал или сажал цветы, или занимался еще какими-то своими бизнесменскими делами — охмурял женщин за сорок, как пример. Разумовский решил съездить к Сергееву, чтобы убедиться все ли хорошо с ним. Сережа стоял на пороге и уверенно позвонил в звонок — он уже здесь почти как дома.

[Макар].

      У каждого человека в жизни бывали плохие деньки, у Макара, соответственно, тоже, за исключением того, что почти вся жизнь состояла из этих плохих деньков. А иногда случались особенно плохие дни — дни, в которые земля из-под ног уходила, в которые всё вокруг крошилось, превращалось в песок, беспощадным потоком царапающий кожу или попадающий в слезящиеся глаза. В такие дни ощущение пространства и времени терялось, оставляя лишь за собой бесконечную пропасть, чувство долгого бесконечного полёта в полнейшей темноте, где даже ухватиться — не за что.       Вчера вечером позвонил Олег, но Макар притворился глубоко обиженным и разочарованным в поступке Волкова. Но на самом деле Сергеев обижаться на Олега никогда долго не умел, он в принципе обидчивым не был, просто именно сейчас, именно в этот момент Волкова видеть не хотелось. Наверняка прицепится с ненужными вопросами. Олег знал слишком многое, и иногда это было огромным его недостатком. Макар не хотел отвечать. Он хотел спрятаться от всех окружающих.       Может быть, не от всех. Выше собственных чувств Сергеев всегда ставил своего сына. Флорист изо всех сил старался держать лицо, беспокоился о школьном дне, помогал с домашним заданием и провожал в школу на утро — в этот раз решил взять такси и доехать вместе с сыном до школы, чтобы не сталкиваться лишний раз с Олегом. Утром даже успел съездить на работу, зная, в какое время обычно приходит Волков. Подписал одни документы, забрал другие и уехал, попросив сегодня не беспокоить.       Иногда просто нужно было немного времени — быть может, самую малость. У Макара подобное состояние — не первый раз, причина, правда, особенная. Ничего страшного. Он выберется, обязательно выберется, просто нужно немного покоя, одиночества и чего-нибудь горячего и болезненного, чтобы прийти в чувства. А может быть, чего-то с очень ярким запахом, чего-то, что вызывает спокойствие и эйфорию.       Он, конечно, обещал держаться. Много раз, но всегда срывался, потому что улыбаться, казаться позитивным, а для некоторых — эксцентричным, достаточно сложно, когда тонешь в одиночестве и каждый день просыпаешься с мыслью: «Зачем?» Иногда Сергеев отходил, даже улыбался по-настоящему, а иногда волна новых переживаний и страхов казалось слишком буйной — он начинал тонуть. Думать было физически больно. Особенно о том, что творилось в сердце.       Макар достал из шкафчика в кабинете крошечный свадебный альбом, который когда-то давно запретил себе доставать, но даже общение самому себе флорист сдержать был не в силах. Всё, на что его хватало, — лишь листать слипшиеся страницы и ненавидеть себя каждый раз, когда на фотографии появлялось удивительно красивое и удивительно счастливое лицо Виктории.       Если бы не Макар, она бы, возможно, была бы жива.       — Прости меня, — прошептал флорист, стерев с глаз скопившуюся в уголках позорную солёную влагу.       Прошло одиннадцать лет, а он все никак не мог выкарабкаться. Желание подчиниться одиночеству было самым логичным и правильным. После смерти жены свежие раны ещё продолжали кровоточить, да и некогда было — он мотался туда-сюда, делал всё, лишь бы заработать денег. Потом — бесконечные походы по врачам и ощущение ужаса, которое Макар помнил даже сейчас, из-за того, что сын изначально никогда не отзывался на своё имя, не смотрел в лицо, а иногда пугался собственного отца и пытался куда-нибудь убежать. Сергеев делал всё, лишь бы появилась надежда на полноценное лечение, на полноценную жизнь для ребёнка в дальнейшем. Наркотики были достаточно опасной затеей, но действенной. Деньги появились почти сразу, несмотря на то, что пришлось перестраивать себя, изменять принципам, переписывать мораль. Макар не боялся ничего, не думал о правильности своих поступков — он просто делал, потому что не мог поступить иначе. Возможно, именно благодаря упорному труду и бесстрашию Сергеев смог забраться так высоко. Так высоко, что в любой момент можно было сорваться. Он и сорвался, кстати.       Но, конечно, основная причина отсутствия отношений — это бесконечная ненависть к самому себе. Макар не мог избавиться от ощущения того, что виноват в смерти собственной жены, а раз погибла она, то почему не мог пострадать кто-нибудь другой? Да и ни одна женщина на свете не могла затмить улыбку Виктории. С появлением денег всё стало ещё сложнее: флорист перестал понимать, кто считает монеты в его карманах, кто хочет вонзить нож в спину, а кто действительно рядом.       Он собственноручно приковал себя к одиночеству, пытался любыми способами избежать привязанностей, а потом расслабился — решил, что угроза уже не сможет накрыть его с головой. Как же ошибся. Макар даже и подумать не мог, что всё может так обернуться. Это случилось неожиданно, внезапно и слишком быстро. Она не выходила из мыслей, искушала. Что ещё ужаснее — Сергеев чувствовал тепло, исходящее от её души, понимал, что, возможно, и сам того не желая, добился её расположения.       Но Макар не мог дать женщине того, чего она хотела. По сути, он вообще ничего дать не мог — потерянный, лишившийся собственного спокойствия. Он всеми силами хотел уберечь её от несчастий, которых тащил за собой. Нет ничего прекрасного в том, чтобы свести свою жизнь с наркобароном. Она даже и не знала о всех тёмных секретах, а если бы узнала — наверняка бы испугалась. Макар определённо не был достоин этой прекрасной светлой женщины, но чувства пленили, разъедали изнутри, и нельзя было заставить их исчезнуть по щелчку пальцев.       Или можно было, правда, лишь на время — но даже недлительной передышке Макар был бы рад. Эйфория и спокойствие разливались по телу вместе с выкуренным дымком с приятным запахом. Действовало, как волшебство, вытесняя все дурные мысли и переживания. Даже дышать становилось легче. Конечно, Макар не позволял себе подобного рядом с сыном, но сегодня у Андрюши — удлинённый день, а действие наверняка закончится уже к его возвращению. Сергееву нужно прийти в себя. И только. Он не может позволить себе вновь впасть в состояние отчаяния, как то случалось когда-то раньше.       Вслед за эйфорией последовало безумное желание спать — то, чего так не хватало после бессонной мучительной ночи. Проснулся Макар в очень неудобном положении на диване, чувствуя, как едва ли может шевелить левой рукой. Отчего-то этот факт показался очень забавным, и Сергеев даже не сразу сообразил, что проснулся вообще из-за длинного и очень настойчивого звонка в дверь. Он небрежно запихал в карман чёрного длинного махрового халата, наброшенного поверх одежды, остатки самокруток, не заметив, как одна из вывались на кофейный столик, и поплёлся к входной двери, чувствуя, как тело едва подчиняется приказам. Зато на душе — сплошное лишь спокойствие. Макару даже плевать было на растрёпанные волосы и нервности дивана, отпечатавшиеся на лице. Он не посмотрел даже в дверной глазок, отворив сразу же дверь. Захотят убить — пускай стреляют сразу.       — Серёженька, здравствуй, — глупо засмеялся Макар. — Я не думал, что ты придёшь. Только не говори, что тебя послал Олег, — он театрально нахмурил брови, изображая недовольство, а потом тихо хихикнул. — Я шучу, проходи, хороший мой.

[Серёжа].

      С каждой минутой, проведенной на улице, Сережа все больше напрягался, вслушиваясь в то, что происходит за дверью, и рисуя в своей голове уже самые страшные картины — Разумовский помнил про проблемы Макара со здоровьем, и как Волков отчитывал Сергеева за лишний бокал спиртного. Но к счастью, спустя несколько томительных минут ожидания мужчина все же открыл дверь, представ перед гостем в своем не самом лучшем виде.       — Я… нет. Я сам пришел. Ты на звонки не отвечал, — ошарашенно произнес Сережа, смотря прямо на узорчатый отпечаток на лице Сергеева. Спал — оно и хорошо.       Парень прошел в коридор и прикрыл за собой дверь. Растрепанный Макар с немного покрасневшими глазами, в махровом халате поверх другой одежды — выглядел мужчина совершенно не похожим на себя, еще и эта мрачная атмосфера в доме из-за прикрытых плотных штор, не пропускающих свет. Создавалось давящее, гнетущее чувство, от которого по спине бежали мурашки.       — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Сережа, пробегаясь сканирующим взглядом по помещению и замечая повешенную полку. — О, вижу, полку тебе все же повесили. Оно и хорошо, — выдохнул Разумовский, а затем карие глаза увидели на кофейном столике сигарету самодельную. Создание таких вроде успокаивало: замачиваешь табак, сам выбираешь «начинку», а затем сидишь и крутишь, крутишь. — Не думал, что ты куришь.       Сережа нахмурился и посмотрел на Сергеева с некоторым подозрением. Зачем так неожиданно прятаться от своего окружения? Разумовский мог лишь гадать, в то время, как истинную причину знал только Макар. Парень молчал — ждал ответов на свои вопросы. Видеть бизнесмена таким было непривычно для Сережи, даже слишком, в его голове Макар был тем магазином с яркой светящейся во тьме вывеской, но даже в вывесках лампочки перегорают слишком неожиданно, погружая район во мрак и пустоту.

[Макар].

      Удивительно, но Макар даже не помнил того, как звонил Серёжа. А может, ему было слишком всё равно, чтобы об этом думать. Сергеев не испытывал и толики чувства вины, он лишь пожал плечами, плетясь следом за Разумовским в гостиную. Взгляд у Серёжи ещё был такой — очень удивлённый. Выпученные глаза на его худом маленьком личике смотрелись очень забавно — флористу правда очень тяжело было сдержать усмешку.       Макар садится на диван, смотря куда-то в сторону, словно не замечая Серёжу. Его слова отдавались в голову будто бы эхом, даже не совсем понятно было, что он там говорит, да и плевать флористу, если честно, тоже было. Он хотел побыть в одиночестве, а внезапные посещения с желанием узнать, не умер ли Сергеев, ему не особо нравились. Хотя, впрочем, тоже плевать.       Но когда Разумовский спрашивает про полку, Макара будто бы выводит из транса — нет, ну почему именно сейчас? Он сжимается, притягивая к груди колени, и растерянно смотрит то на Серёжу, то на дурацкую полку. Макару плевать, что Разумовский увидел самокрутку, что теперь он может рассказать обо всем Олегу, а Волков наверняка поднимает панику. Он всегда так делал. Флорист пытается спрятаться за остатками равнодушия, но чувства, обострённые, болезненные, лезут наружу. Не будь тут Серёжи — скурил бы ещё одну самокрутку, лишь бы вытравить горький яд из головы.       — Я не курю почти. Так, редко, — хрипит Макар, стаскивая сигаретку с кофейного столика, чтобы запихнуть в карман. Он искренне надеялся, что Серёжа и вправду не мог различать обычные сигареты от самокруток с марихуаной.       Осталось всего лишь наврать про хорошее самочувствие, попытаться нацепить на лицо улыбку по шире и, как и всегда, притвориться счастливым — все ведутся на это. Он обязательно справится и в этот раз, только вот слова почему-то застряли где-то в горле. Уныние, тяжёлое, массивное, придавило Макара к дивану, и флорист пытался собрать остатки самообладания, чтобы не разрыдаться прямо здесь и сейчас.       — Да, полку повесили, — почти шёпотом отвечает Сергеев. — Она приезжала вчера, — его голос становится ещё тише. — У меня всё хорошо, Серёж, — Макар выдавливает из себя улыбку. — Тебе не стоило переживать, я просто вчера очень устал, сил не было, даже чтобы на звонок ответить.

[Серёжа].

      Макар говорит, что у него все хорошо, что приезжать не стоило, вот только Сережа не глупенький мальчик, которому можно дать конфетку, чтобы тот уйти. Да и в целом не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы увидеть, что Сергеев врет. Достаточно посмотреть в покрасневшие глаза и понять, что мужчина долго плакал. Сережа глубоко вздыхает, наблюдая за тем, как самодельная сигарета ускользает в глубокий карман халата к множеству других таких же.       — Макар… — так же тихо произносит Разумовский и неторопливо опускается рядом с Сергеевым, наклоняясь чуть вперед и заглядывая в зеленые глаза, которые сейчас казались черными из-за расширившихся в темноте зрачков. — Мы можем с Олегом как-то помочь? Скажи, если тебя что-то беспокоит, если что-то случилось. Если надо, я не скажу Олегу.       Осторожно начинает Сережа, беря за руку Макара и крепко сжимая худую ладонь бизнесмена. Прошло всего пара дней, но Сергеев выглядел так, словно для него прошла вечность, и это пугало. Разумовский не хотел оставлять сейчас мужчину одного, поскольку его состояние сейчас казалось очень шатким, как у висельника, балансирующего на накренившейся табуретке.       — Что-то произошло вчера? Люба тебя обидела? Она прямолинейная женщина, не всегда подбирает слова, ты не обижайся на нее. Уверен, что она не со зла, — шепнул практически одними губами Разумовский, думая, как Дубина могла обидеть Сергеева. Может быть она что-то не рассказала ему, что-то, что действительно могло выбить Макара из колеи.

[Макар].

      Забота Серёжи трогает сердце, и Макар прикусывает губу, даже не зная, стоит ли раскрывать душу перед ним. Будь рядом Олег, Сергеев точно бы ни в чём не признался — Волков бы вряд ли отреагировал положительно. Хотя, флорист вообще не мог себе представить реакцию Олега, а вот Серёжа был человеком немного другим. Макару казалось, что у них немного больше общего, а значит, может, Разумовский сможет понять?       Руки немного подрагивают от волнения, и флорист мечется, сомневаясь в том, какое решение может оказаться правильным — а есть ли вообще правильное? Серёжа словно бы читает его мысли, убеждая, что ничего не расскажет Олегу — в данной ситуации это кажется очень важным. От прикосновений Макар невольно вздрагивает, несмотря на свою обычную тактильность. Почему-то сейчас это кажется странным.       Он привык держать всегда всё в себе, чтобы не травмировать окружающих людей, но сейчас совершенно не знал, как поступить правильно, стоя на перепутье. Макар не хотел травмировать Любовь Андреевну своим грубым поведением, не хотел её отталкивать, но сердце жгло, ныло, и флорист не видел никакого другого решения, кроме как укрыться от окружающего мира, спрятаться за дверью, запереться на замке.       — Как она меня могла обидеть? — удивлённо шепчет Макар, боясь лишний раз взглянуть на Серёжу, чтобы тот случайно не прочитал его чувства насквозь. Они оба были слишком похожи, ранимые, эмоциональные, наверное, именно по этой причине Сергеев всё же решил открыться именно Разумовскому. — Любовь Андреевна очень добрая и светлая женщина, — голос флориста становится ещё тише, — может быть, даже слишком.       Он рассеянно и немного пристыженно опускает глаза, покусывает нижнюю губу от волнения.       — Не говори Олегу. Очень прошу тебя, не говори ему. Мне кажется, я позволил себе совершить ужасную ошибку. Это вышло случайно, но, кажется… — взгляд Макара тускнеет окончательно, — кажется, она мне нравится не совсем так, как должна.

[Серёжа].

      В комнате на какое-то время воцаряется тишина, которую Сережа не торопится прерывать, понимая, что Макару нужно собраться, прежде чем признаться в том, что его тревожит. Разумовский не отпускает руку Сергеева, который в своем халате с поджатыми коленками, притихший и полностью погруженный в мысли больше похож на подростка или студента, но никак не на бизнесмена с младшеклассником.       Когда наконец Макар решается начать рассказ, Сережа лишь с пониманием кивает, обещая сохранить в секрете истинную причину неожиданной пропажи Сергеева. По крайней мере первым прямо с порога Олегу он это говорить не станет. Разумовский слабо улыбается, слыша теплые слова в сторону Любы.       — Почему ты расстраиваешься? Может быть, это даже взаимно, — шепчет Сережа, испытывая смешанные чувства. Он рад был за друга, что тот сможет вновь обрести тепло родственных душ, но в то же время Разумовский видел, что Макар не выглядит довольным. — Разве просто так бы женщина готова была приезжать так далеко ради какой-то полки и крана? — тихо усмехается Сережа, испытывающий себя в полной мере свахой. Вот только работа Сергеева не переставала от этого существовать, и Разумовский постепенно так же отвел взгляд от Макара, догадываясь из-за чего мужчина грустит. — Работа…       Многозначительно протянул Сережа, опуская взгляд вниз и рассматривая худую руку Сергеева, вдруг задумываясь о том, что в таком состоянии Макар вообще мог забыть поесть.       — Когда ты ел в последний раз? — интересуется Разумовский, рассматривая лицо Макара.

[Макар].

      Макар поджимает губы: он ведь на самом деле большего всего боится именно этого. Взаимности. Сергеев не хочет стать причиной чьего-либо разбитого сердца, тем более если оно светлое и доброе. Макар не просто так заперся от окружающего мира, пытаясь свести всё свои общение до минимума — до чисто рабочих отношений. Иногда, конечно, случались исключения, но одно дело Олег и Серёжа, а другое — едва знакомая женщина. Флорист вообще не понимал, как смог так оступиться — он же вроде всё контролировал, ничего беды-то, впрочем, не предвещало. Макар не думал, что может влюбиться в Любовь Андреевну.       — Ты думаешь, это взаимно? — лицо флориста изображает искреннее страдание. — Чёрт, — он тяжело вздыхает. — Я не просто так отношений не заводил. Всё так сложно: Андрюша, работа, полиция эта, риск, опасность, а ещё моя жена… У меня много проблем, и ни одна из существующих женщин не должна страдать по этой причине. Скажи, ну кто захочет быть с наркобароном? — Макар чуть понижает голос и фыркает, отворачиваясь в сторону.       На самом деле, не только с наркобароном. Но рассказывать Серёже совсем всё не хочется — испугается ещё, панику подымет. В голове у Макара — шквал мыслей, в основном, негативных, конечно. Флорист просто-напросто не может позволить себе отдать своё сердце в чьи-то чужие руки. Он также думает, что ни одна на свете женщина не заслужила тратить свою жизнь на наркомана.       — Когда я ел? — переспрашивает Макар, растерянно озираясь по сторонам. Если честно, он только сейчас понял, что даже не понимает, сколько сейчас времени. — А сколько времени сейчас? Какое время суток вообще? — паника неприятно сжимает конечности.

[Серёжа].

      Сережа становился все более хмурым, чем дольше слушал мужчину. Его страх был полностью оправданным, и Разумовский не знал, как подсказать, как помочь прийти к правильному решению. Хотя в такой ситуации казалось, что правильных решений просто не было. Было лишь то решение, которое принесет наименьшее количество неблагоприятных последствий. Вот только его пока никто не нашел.       — Макар, необязательно говорить ей прямо в лоб о втором твоем бизнесе, — врать Разумовский не любил, как и скрывать правду, но сейчас казалось, что другого выхода нет. — Может быть, вы не сойдетесь даже, поймешь, что ошибся. Но это будет лишь тогда, когда ты попробуешь, — попытался приободрить Макара Сережа. — А если вы сблизитесь, если все взаимно, я уверен, что она сможет принять твою работу. Заметь, она ухаживала за Макаром, которому было плохо, а не за бизнесменом с сетью цветочных магазинов. Думаешь, что она посмотрит на то, что ты наркобарон?       Сережа невольно усмехнулся, немного нервно, все же не желая думать, что будет, когда и если Люба узнает секреты семьи Сергеева. Может быть Дубина и была обычной, строгой учительницей, но ее сын имел не простую работу, а что хуже, его напарник усердно копал под Макара, всячески пытаясь найти правду.       — К тому же… Любовь Андреевна, — Сережа заговорил тише, словно кто-то мог стать свидетелем их разговора, — имеет хорошие отношения со своим сыном, Димой. Дубиным. Ты же помнишь, кто это? Так вот, не думаю, что он станет рыть под мужчину, сделавшего его маму самой счастливой женщиной на земле, — Разумовский как бы невзначай опустил взгляд на часы, смотря на дату. — Сегодня вторник, два часа дня. Ты, видимо, неплохо поспал, раз забыл и день и время суток.

[Серёжа].

      Конечно, доверять каждому свою страшную тайну — идея глупая, но разве выдавать себя за другого человека не значит обманывать? Серёжа смог принять Олега со всеми «особенностями» его работы, потому что знал и любил чуть ли не с самого детства — при таких чувствах становится плевать уже на все мелочи и проблемы. Человек для тебя этот важнее всего на свете, ты его готов принять таким, какой он есть. Если честно, Макар даже немного удивлялся самоотверженности и преданности Разумовского — всё же это много говорили о нём.       — Когда Олег тебе признался во всем, в твоей голове хотя бы на миг промчалась мысль оборвать всё, что между вами было? — тихо спросил Сергеев. — Насколько сильными должны быть чувства, чтобы не испугаться такой ответственности?       Слова про Диму Дубина показались Макару возмутительным — он даже ведь и не задумывался об этом, потому как использовать столь прекрасную женщину для своих целей — идея крайне отвратительная.       — Да я… да причем тут это вообще? — возмущённо произнёс флорист. — Дети. У нас у обоих дети — разве есть в этом что-то хорошее? Нет, в смысле, дети — это хорошо, прекрасно, но вдруг Андрюше она не понравится? А если Гром что-нибудь расскажет ей? Идея отвратительная, ужасная!       На замечание про свой сон Макар не обращает никакого внимания — он знает, с чем связана рассеянность, умел читать, в конце концов. Да и Олег не избегал возможности лишний раз напомнить о всех побочках. Неважно.       — Она мне нравится, Серёж, — вздыхает Макар, откидываясь на спинку дивана. — Она такая замечательная. А это не измена? — флорист резко выпрямляется, с испугом смотря на Серёжу. — Я не предаю тем самым память своей жены? Как всё сложно, — он прижимает ладони к лицу и проводит ими по коже. — Я так давно не встречал никого похожего на неё. Она удивительная, правда, удивительная. Я не заслуживаю её. Я даже полку сам прибить на место не могу.

[Серёжа].

      Слабая улыбка тронула тонкие губы Разумовского, когда он вспомнил, как узнал о истинной работе Олега. Непонимание, обида, некоторая злость — только из-за того, что Волков молчал, но у Сережи не было мыслей уйти от него, разорвать все после того, как они вновь начали лишь налаживать отношения. Возможно, это испытание, которое оказалось коротким, лишь больше показало, насколько крепки их чувства. Но вопрос Макара остается безответным, потому что здесь миллиардер бессилен — не хочет обнадежить мужчину, потому что и сам не уверен, сможет ли когда-нибудь бизнесмен признаться, а сохранит ли тайну Любовь Андреевна?       — У Любы педагогическое образование, она сможет найти подход к Андрюше. Не сразу конечно, но, я думаю, он привыкнет к ней, примет. Со временем, — размеренно произносит Разумовский, стараясь успокоить Сергеева. Темные брови с изломом сдвинулись на переносице, когда Макар упомянул Игоря. Гром — извечная затычка в каждой бочке, ложка дегтя в бочке меда, и просто человек, который постоянно появляется в самые неподходящий момент. — Гром? Что он сделает? У него никаких доказательств твоей вины. Уже попробовал «напасть» на тебя, Любовь Андреевна не позволила. Она не из тех, кто будет верить слухам.       Разумовский протяжно выдохнул, сжимая руку Макара сильнее, понимая его волнение. Прошло много лет с тех пор, как Сергеев стал вдовцом, и сейчас он вновь испытывает эти чувства. Непривычно, выбивается из рутины, и положение кажется совершенно неустойчивым.       — Твоя жена навсегда останется в твоей памяти светлым образом. Прошло уже одиннадцать лет, тебе стоит продолжать двигаться дальше. Если ты чувствуешь, что не встречал кого-то такого же… Может это второй шанс? Заслуживаешь. Вы прекрасно дополняете друг друга — она повесит тебе полку, ты обустроишь ее сад, — Разумовский подался к Макару и приобнял его за плечо. — Отправь ей цветы. В знак благодарности, — Сережа улыбнулся: Олегу действительно не стоит знать, что у Макара сады цветут не только в оранжерее, но и в душе.

[Макар].

      Макар мягко улыбается: насколько странным было думать о том, найдёт ли Андрюша общий язык с Любовью Андреевной? Сергеев сам-то с женщиной наедине встречался всего пару раз, неизвестно ещё, что в дальнейшем там получится. Но слова Серёжи действительно заставляют флориста задуматься не только о том варианте, в котором Макар умирает через пару лет в полном одиночестве от выстрела пули. Сергеев не верит, что всё будет просто, что им действительно суждено быть вместе, но разве ещё несколько встреч и несколько вновь подаренных букетов могут привести к апокалипсису? Он в любой момент может вжать в пол педаль тормоза.       Он также невольно улыбается, вспоминая, что даже в их первую встречу Любовь Андреевна не поддержала слова Грома, которого, кажется, знала дольше и лучше. Разве это не хороший знак?       — Цветы? Главное, чтобы она любила цветы хотя бы наполовину так же, как я, — вздохнул Макар. — Цветы — прекрасный способ показать свои чувства.       Флорист вскакивает с дивана, складывая руки на груди и пытаясь вспомнить, что растёт в оранжереи. Для Любови Андреевны хочется найти нечто особенное, не привезённое из-за заграницы или не выращенное другими людьми, пускай, и работающими на Макара. У него у самого — целая оранжерея.       — Пойдём в оранжерею? Хочу срезать ей букет из своих цветов, — мечтательно произносит Сергеев, утягивая Серёжу в сторону размашистых клумб, усеянных цветами.       В оранжерею можно попасть прямо из дома, что крайне удобно, особенно, если на улице непогода. Большое светлое помещение, застеклённое огромными окнами — тут всегда много света, а ещё в воздухе стоит приятный запах. Макар хмурит брови, внимательно осматриваясь по сторонам. Цветы прекрасны в любом их проявлении, но дарить некоторые — слишком пошло, а иногда просто-напросто неуместно.       Он скользит глазами по своим владениям, пока не натыкается на небольшие беленькие цветочки с тёмно-зелёными листьями.       — Я пришлю ей гардению, — Макар садится на коленки возле небольшого растения, осторожно поглаживая рукой гладкие листики. — Она вряд ли интересуется языком цветом, но вдруг ей станет интересно. Я же флорист, а значит, имею право вносить в свои букеты чуть больше смысла. Гардения — символ тайной влюблённости, искреннего восхищения. А ещё несмелости, робости и признания себя недостойным предмета обожания, — Сергеев грустно улыбается. — Я надеюсь, что ей понравится.

[Серёжа].

      Разумовский успокаивается, когда чувствует, что разговор пришел к логическому завершению, к не самому худшему из всех вариантов. Сережа неторопливо поднимается с дивана и идет следом за мечтательным Сергеевым в просторную, светлую оранжерею, в которой до этого момента еще не приходилось бывать. В помещении множество самых различных цветов, которые идеально гармонируют друг с другом не только по внешнему виду, но в сочетании ароматов — приятно и свежо. Сразу видно, куда Макар вкладывает свою душу.       Молодой человек слабо кивает на предложение отправить гардению. Сережа вообще сомневается, что такая женщина, как Любовь Андреевна, понимает отличие гардении от гортензии, да и вообще предполагает, что у каждого цветка есть свое значение, которое дополняет его цвет. Разумовский осматривает нежный тропический цветок.       — Отправишь букет или живые цветы? — интересуется парень, запоминания, символом чего является это растение. Макар был романтиком и четко подошел к вопросу подбора букета. Мастер своего дела, знающий, что именно сможет отразить все его чувства. — Ей точно понравится.       У Сергеева Сережа не стал задерживаться и, как только необходимость отпала, покинул особняк флориста. Разумовский надеялся, что их разговор принес пользу. Когда молодой человек вернулся домой, Олег уже был в квартире и готовил что-то на кухне. Сережа подошел к Волкову, со спины осторожно обнимая его и прижимаясь, вдыхая ароматный запах ужина. Разумовский сцепил руки на животе возлюбленного, прикрывая глаза.       — С Макаром все хорошо. Просто устал, я его разбудил, когда приехал, — выдохнул с улыбкой Сережа, зная, что Олег тоже переживает о состоянии Сергеева. — Еще я не знал, что он курит.       Парень нехотя отстранился от Волкова, оставив предварительно после себя нежный поцелуй в шею, прямо в выступающий позвонок.

[Олег].

      Макар на Олега обижался далеко не в первый раз, да и Волков целиком и полностью принимал и понимал свою вину, но обычно Сергеев так же быстро остывал, как и загорался. В этот, правда, что-то пошло не так, но Олег решил, что для начала хотя бы даст флористу немного времени, а потом уже приедет с извинениями и инструментами, если это необходимо, — ему казалось, что у Макара были какие-то сторонние проблемы. Волков всегда был готов оказать помощь, поддержать, но под частую флорист свои переживания выливать на других не любил — держал их в себе. Олега это, как минимум, заставляло нервничать.       Впрочем, Макар — взрослый человек, он сможет разобраться в себе и прийти в норму, хотя его отсутствие на работе и предупреждение, кинутое через секретаршу, настораживало.       Олег покорно выполнял свои задачи, стараясь сконцентрироваться на обычных каждодневных проблемах — ничего более глобального сегодня не происходило. Да и день, в принципе, был совершенно обычным — слегка нудным, долгим, скучным, украшаемый только бесконечными глупыми шутками Максима, но, в целом, обычным. Может быть, чуть более тоскливым, чем предыдущие.       Зато момент возвращения домой принёс колоссальное удовлетворение и радость, особенно когда на звук лязгающих ключей из своего укрытия выбежала малышка Громми, виляя хвостиком и желая выпросить у Олега заветной ласки. Соскучилась, красавица. Волков соскучился тоже, но не только по ней — Серёжи дома не было, и Олег на секунду сжал челюсти, пытаясь вспомнить, запланирована ли на сегодня у Разумовского встреча с Громом. Иногда он чувствовал себя женой, которая прекрасно знала о всех изменах, но просила лишь предупреждать о том, когда тот проводит время с любовницами — чтобы не беспокоиться.       Волков отправил коротенькое сообщение и узнал, что Серёжа у Макара. Ну что ж, так даже и к лучшему — заодно узнает, жив ли вообще Сергеев. Сам же решил заняться ужином, чтобы накормить Разумовского, если тот голодный, поесть самому и, что самое главное, угомонить Громми, следящую за каждым движением Олега своими большими умоляющими глазами.       Серёжа вернулся совсем скоро, и Волков оставил на его щеке быстрый поцелуй, предлагая попробовать свою стряпню. Разумовский же словно бы прочитал мысли Олега, сразу же сообщая о состоянии Макара. Волков почти вздохнул с облечением: усталость — чувство нормальное, и Олег был даже рад, что заядлый трудоголик всё же решил немного отдохнуть, дабы не свести себя в могилу — этого Волков всё же очень боялся. Но фраза «не знал, что он курит» заставляет Олега в растерянности замереть на месте.       — Он не курит, — мрачно отозвался Волков. — Он ненавидит запах табака и всегда ругается на меня, когда я курю рядом. Серёж, мне нужно срочно отъехать. Извини.       Олег забывает про все дела, которые планировал на вечер, спешно просит Разумовского покормить Громми едой, что уже будет готова спустя пять минут — нужно лишь выключить, тащит с вешалки куртку, ищет сумку с ключами от машины, обувается, пытается делать всё как можно быстрее — ощущение чего-то неизбежно плохого накрывает с головой. Олег не должен был так легкомысленно относиться к отсутствию Макара, зная о его проблемах. Сорвался. Он сорвался.       Волков даже не помнит почти, как доезжает до особняка — давит на газ со всей силы, несколько раз превышает скорость, обгоняет по сплошной, не думая о последствиях, сигналит медленно плетущимся машинам и громко материться, выкрутив на максимум звук магнитолы и перелистывая попутно песни «Арии», которые конкретно сейчас скорее сгущали краски, чем помогали Олегу сосредоточиться и успокоиться.       Когда Макар открывает дверь, выражение лица у него растерянное и взволнованное — явно же не ожидал увидеть Олега на пороге.       — Вы сегодня всей семьей решили меня навестить? — тяжко вздыхает Сергеев, пропуская Волкова внутрь. — Громми не хватает только. Я не умер, если что. Всё в порядке, можешь ехать домой.       Олег спешно заходит в дом и закрывает дверь, осматривается по сторонам, пытаясь понять, насколько далеко находится мелкий. Макар, видимо, замечает беспокойство Волкова.       — Андрей делает уроки в своей комнате, — отвечает на немой вопрос флорист. — Что случилось? Ты чего встревоженный такой? На работе что-то? — Олег молчит, нагнетая атмосферу. — С Серёжей поругался? Гром опять палки в колёса пихает? Ну не молчи уже!       — Серёжа очень удивился, когда узнал, что ты куришь, — мрачно произносит Волков.       Макар бледнеет, взволнованно бегая глазами по коридору и пытаясь не смотреть на Олега, который, напротив, очень хочет поймать взгляд флориста. Конечности у Сергеева чуть подрагивают, но он пытается казаться спокойным — выходит плохо. Достает из кармана халата носовой платочек, вытирая им слезящиеся глаза — для Олега это сродни ответа на все крутящиеся в голове вопросы.       — Но ты ведь не куришь, — слова Волков, как холодная сталь, разрезают тяжёлый воздух.       — Не курю, — отзывается флорист, задрав голову наверх и с вызовом смотря теперь на Олега. Он всё ещё подрагивал, но не испытывал ни стыда, ни смущения, ни сожаления — впрочем, как и всегда.       Говорить с Макаром об этом бесполезно. Они проходили это уже несколько миллионов раз: Волков знал все симптомы, последствия и эффекты наизусть, Сергеев, наверняка, тоже. На самом деле, Олег даже не знал, почему вдруг так резко сорвался и приехал сюда — ничего ведь исправить уже нельзя. Макар не считает это чем-то неправильным, он всё равно снова и снова продолжит это делать. Даже если Волков испортит его немногочисленные горшки с марихуаной, растущие в подвале дома. Но Олег не может закрыть глаза на происходящее даже из-за банального страха. Сергеев разрушал своё здоровье, разрушал самого себя, а Волков чувствовал себя бесполезным, потому что ничего не мог изменить. Он просто боялся, что однажды станет слишком поздно.       — Зачем? — голос Олега становится печальным и болезненным, он больше не может злиться, потому что на злость уже сил даже не хватает — только на некого рода отчаяние и бессилие.       — Олег, — Макар хмурится. — Я никогда тебе не обещал, что брошу, помнишь? Зачем ты всё время начинаешь этот разговор заново? Он бессмысленный.       — Но почему? — сердце Волкова сжимается.       — Я уже отвечал, — вздыхает флорист. — Мне так легче.       — Легче, — недовольно фыркает Олег. — Разве легче значит лучше? Макар, давай пойдём к врачу? Если у тебя депрессия, то её нужно лечить, а не гасить наркотиками. Я сам тебя запишу, за руку отведу — только согласись, пожалуйста, — Волков почти умоляет, и флорист отворачивается, сжимая побелевшие губы. — Пожалуйста, Макар. Мы найдём хорошего врача, мы справимся.       — Нет у меня никакой депрессии, — раздражённо отмахивается Сергеев. — И лишнего времени на всякую ерунду тоже не особо много.       — Это не ерунда. Это серьезно. Ты уже не контролируешь это.       — Контролирую. Со мной всё в порядке. Мне не нужна помощь, — Макар нервно покручивает обручальное кольцо на безымянном пальце, и Олег чувствует, что скоро его выставят за дверь.       — Ради мелкого, Макар, — почти скулит Волков. — Ну ради меня.       — Ты ведёшь себя, как ребёнок, — фыркает Сергеев. — Это так не работает. Поезжай домой, тебя Серёжа ждёт.       Волков покусывает губы. Макар выглядит нормально, несмотря на чуть покрасневшие белки глаз — наверное, отошёл уже. Да и Андрей дома — вряд ли флорист будет продолжать травить себя, пока рядом ребёнок. Он глупый, не следящий за своим здоровьем, но не безответственный. На разговор Сергеев идти сейчас, как и всегда раньше, не готов. Наверное, не бросит, пока марихуана кнутом не ударит по здоровью.       — Пообещай, что сегодня не будешь больше, — с надеждой шепчет Олег. Макар закатывает глаза.       — Ладно, хорошо.       — А полка? Давай я полку-то прибью? — вдруг спохватывается Олег, когда Сергеев уже пытается выпроводить его за дверь.       — Уже не надо, — лишь отвечает Макар, уже закрывая дверь перед носом Волков.       Домой Олег уже не спешит — пытается растянуть время, размышляя о произошедшем и пытаясь придумать план, как силой затащить Сергеева к врачу. Он включает «Арию» и тихо бубнит себе под нос давно выученные наизусть слова.