circulus vitiosus.

[Дима].

      «Телефон абонента занят. Оставьте сообщение после сигнала».       Дима вздохнул, отключая телефон, как только услышал протяжный гудок, разрывающий барабанную перепонку. Парень отложил телефон на стол, подтянул к себе кружку горячего зеленого чая и сделал неторопливый большой глоток, пропуская по горлу приятный травяной напиток.       Прошло полторы недели с момента их с Игорем визита в деревню — с тех пор телефон мамы был или вне зоны действия сети, или занят, или разговоры получались более короткими и менее содержательными. Дубин волновался: вдруг что-то случилось? По голосу Любы нельзя было сказать, что она рада слышать сына, напротив, он казался уставшим, словно женщина прикладывала усилие, чтобы поговорить.       Парень винил себя, что это после их приезда Люба так сильно приуныла духом. А если у нее проблемы на работе? Дима знал маму — она ни в коем случае ничего не расскажет, пока ситуация не станет критической. А до этого момента будет молчать как партизан и говорить, что все в порядке, просто «много дел, и я сильно устаю, скоро ведь конец первой четверти». На такие отговорки Дубин лишь качал головой и отключался, вновь откладывая телефон подальше. Тяжела жизнь учителя.       Дима вот и сейчас посмотрел на часы — половина восьмого. Чем может быть занята в это время одинокая женщина, если все сериалы начинаются в восемь? С настенных часов взгляд скользнул прямиком на пришедшего в гости майора. Парень переживал из-за случившегося и был расстроен поведением Грома, даже был уверен, что эти слова нашли отклик в сердце Любы.       — Игорь, — начал Дима, поправив прямоугольные очки и чуть наклонив голову, — мне кажется, тебе стоит попросить прощение у мамы. Я думаю, ее очень задели твои слова — в последнее время она стала все чаще не брать трубки и голос у нее такой… Грустный. Думаю, она накручивает себя после услышанного.       Практически на одном дыхании произнес Дима, вновь отпивая сладкий чай и расслабленно прикрывая глаза. Парень был уверен, что у него получится убедить Грома. Тем более Дубин не хотел, чтобы два важных человека в его жизни на дух друг друга не могли переносить.

[Игорь].

      После случившегося на даче у Любови Андреевны, Дима явно был расстроенным, переживал и всегда почти смотрел на Игоря как-то не так — укоризненно, что ли. Но Гром чувства вины не испытывал, не понимая, отчего оба Дубиных не понимают, кто на самом деле прав в этой ситуации. Майор не понимал, в первую очередь, Диму — он говорил, что очень переживает за свою маму, но в тоже время даже и не думал защитить её от лап жестокого наркобарона. Игорю казалось, что стажёр уже и не верит в то, что Сергеев торгует наркотиками. Игорь злился и раздражался из-за этого, но не мог ругаться, глядя в глаза с зеленоватым отливом.       Дима пригласил Грома в гости, и майор был почти уверен, что исключительно ради того, чтобы отчитать Игоря за «свинское» поведение. Гром фыркнул. Ему не пять лет, чтобы ругать за случайные пакости. Майору не было стыдно, и он, лениво развалившись на стуле, ожидал своего приговора. Дима был ему дорог, и Гром определённо не хотел с ним ругаться, но ситуация отвратная.       — Так и хорошо, что накручивает, — раздражённо фыркнул Игорь. — Этот ухажёр её — урод и обманщик, он же ей голову запудрить хочешь. Как ты этого не понимаешь? — Гром закинул ногу на ногу. — Вроде ж эту… академию закончил, а ведешь себя, как наивный мальчишка. Почему когда за ней трудовик бегал, ты волновался, а когда сам Сергеев, — Игорь скорчил рожу, — так всё в порядке? По мне, второму типу мужчин доверять нужно ещё меньше. Я, знаешь ли, готов пожертвовать своими хорошими отношениями с твоей мамой, лишь бы она открыла глаза и поняла, что с Сергеевым у неё хорошего ничего не получится.

[Дима].

      Дима обреченно прикрыл глаза. Он ни в коем случае изначально не думал, что этот разговор дастся ему легко, и Игорь сразу признает свою вину. Состояние Грома беспокоило Дубина, потому что он не понимал, насколько можно ненавидеть обычного человека. Пусть Макар и был причастен к временному отстранению от расследования. Дубин глубоко вздохнул, стараясь сохранять спокойствие.       — Если бы он был причастен, за столько времени мы бы смогли уже найти хоть что-то, но все улики указывали на Морозова. Ты сам это знаешь, — начал Дима, смотря в голубые глаза напротив. Он понимал, что ведет себя слишком наивно, но последнее время он думал лишь о состоянии мамы и хотел, чтобы та была счастлива. Парень видел, что за последнее время Люба расцвела, прямо как те букеты на подоконнике и на столе, и в ее спальне. — Потому что в отличие от трудовика, я уверен, Макар не смотрит на нее, как на объект, и не занимается преследованием. Игорь, ну как ты не понимаешь? — Дима взвыл. — В ее жизни впервые за столько лет появился кто-то, из-за кого она не ворчит. Эти ухаживания и цветы…       Переспорить Грома было крайне сложной задачей, и Дима понимал, что с самого начала он, скорее всего, был обречен на провал. Однако попробовать попытать свою удачу не казалось такой уж и глупой идеей. Блондин потер глаза, забираясь под толстые стекла и чуть надавливая на тонкую кожу век.       — Я понимаю, что это наивно, иррационально, но… Она моя мама, и я хочу, чтобы она была счастлива, даже если личность Сергеева вызывает сомнения. Сейчас у нас нет оснований его арестовывать. Мы копаем под него уже несколько месяцев и безрезультатно. Если мы ошиблись? Я не хочу, чтобы из-за наших догадок она могла лишиться хорошего мужчины. Игорь, я знаю, что ты можешь думать совершенно иначе, но — прошу тебя — извинись, — в голосе Дубина послышалась мольба.

[Игорь].

      Гром закатывает глаза: опять Дима не хочет верить в то, что настоящим наркобароном является Сергеев. Мысль про Морозова даже звучит глупо — он ограниченный кусок жира, урод, который настолько не мог себя контролировать, что посмел избивать жену и дочь. Этот мужчина не смог справиться со своей семейной жизнью, а уж наркобизнес ему доверять — бред полный. Морозов не смог бы стать наркобароном со своими скудными способностями.       А вот Сергеев… правильно говорят, что в тихом омуте черти водятся. У флориста всё строго, конкретно, вымерено, правильно, а ещё он хитрый, как лис, ворующий куриц из курятника. Притворяется хорошим и добрым столько лед, бедным и несчастным, утром отводит своего лапочку-сына в школу и целует в щёку, а вечером налаживает наркоторговлю в других странах и разбивает черепа должникам.       Но Игорь молчит, буквально держится изо всех сил. Дима ему очень дорог, он не хочет портить с ним отношения, тем более, что в последнее время всё и так стало слишком сложным.       — Я просто беспокоюсь, — жмёт плечами Гром. — Мне кажется странным, что бизнесмен его уровня и деньгами, который может купить себе буквально почти любую женщину, уделяет столько внимания именно твоей маме. Но ладно, я извинюсь перед ней, если ты действительно так этого хочешь.       Фыркает Игорь, бросив снисходительный взгляд на Дубина. Он был категорически против этой дурацкой затеи.       — Хочешь, куплю твоей маме торт какой-нибудь в качестве примирения? Какие она любит? Я знаю тут пекарню хорошую.

[Дима].

      Дима расплывается в довольной улыбке, когда Игорь, скрипя душой и зубами, все-таки согласился принести извинения, пусть они и не были искренними. Дубин кивает — понимает, что Гром беспокоится о подозрительности, однако парню до последнего не верится в правдивость факта, что Макар никто иной, как опасный наркобарон. Возможно, Дима просто боится представить, что будет, если Сергеев все-таки окажется преступником — Любу они с Игорем вдвоем переубедить не смогут, пока женщина сама не разочаруется в человеке.       — Она не любит торты — старается не есть много сладкого, — вспоминает Дима и складывает руки в замок, удовлетворенно смотря на Игоря. — Есть у нее любимые конфеты, но я боюсь, что они будут тебе не по карману, — аккуратно намекает молодой человек, а после подавляет рвущийся наружу смешок.

***

      Утром следующего дня — как раз выходного — напарники отправляются уже привычным маршрутом в деревню. Дима счастливый, Игорь — не выглядит таким особо, но суббота обещает быть лучше позапрошлой. В руках у Грома коробка конфет, которые, к счастью, были по акции. Дубин то и дело поглядывает на майора, пытаясь его приободрить и заваливая вопросами, точно ли он подготовил пламенную речь.       — Уверен, ты справишься с этим, — произносит Дима, открывая родные ворота. Блондин уже предвкушал лицо мамы от такого сюрприза — она всегда радовалась его приездам.

[Люба].

      Люба слабо посмеялась, отпивая из своей чашки пока еще горячий каркаде, и слабо поморщилась, когда чуть обожгла язык и нёбо. Женщина улыбнулась Макару, приехавшему в гости, и пододвинула ему свежеиспеченное печенье.       — Я очень рада, что ты решил приехать. Прости, обед еще только готовится, — вздохнула Дубина и бросила быстрый взгляд на кастрюлю, стоящую на плите. — Задержишься на обед?       До слуха женщины донесся звук открывающейся входной двери, а следом и шум знакомых голосов. Люба прикрыла глаза, втягивая в себя воздух — такого количества гостей она никак не могла ожидать. Вскоре на кухне появились Дима и его непутевый друг, который пришел не с пустыми руками.       — Добрый день, — кивнул обескураженный парень, посмотрев сначала на Макара, затем на печенье, а после на маму. Дима виновато улыбнулся, чувствуя, что помешал какой-то важной встрече. Дубин медленно перевел взгляд на Игоря, смотря на того с нескрываемой надеждой, что он промолчит и не станет ссориться с Сергеевым в очередной раз в открытую тем более в этом доме.

[Игорь].

      Коробка конфет в золотистых фантиках, широкая улыбка и длинная речь о сожалениях и извинениях — вот то, чем вооружился Игорь, когда собирался разговаривать с мамой Димы. Он нисколько не волновался, не ощущал чувства вины и не думал о последствиях. Дубина имела полное право даже не пустить его на порог — Грому всё равно. Майор целиком и полностью был уверен в своей правоте, а шаг этот отчаянный и, очевидно, глупый, он совершал исключительно ради Димы, чтобы показать ему то, что единственное, на что Игорю не плевать — это его напарник. Любовь Андреевна же имела полное право как угодно отнестись к его поступку. Главное, что Дима увидит старания майора.       В конце концов, ради стажёра Гром собирался перечеркнуть свои принципы.       — Конечно, справлюсь, — фыркнул майор, плетясь за Димой в уже знакомый сад — он ведь совсем недавно выкапывал здесь картошку. Лето. Прекрасные были времена. Только Игорь, Дима и никаких тебе лишних людей с волосами цвета подгнившего мандарина.       Но, видимо, буквально весь мир был настроен против Игоря, в том числе и Дима. Идея Дубина открыть дверь, не позвонив предварительно не то чтобы в дверной звонок, а хотя бы по телефону, чтобы предупредить о приезде, не сильно понравилась Грому, но он послушно молчал, позволяя Диме руководить процессом. Они же исключительно ради него и из-за него сюда приехали. В случае чего Дубин и будет отдуваться. Но, видимо, всё же нужно было предупредить. Потому что столкнуться с глазу на глаз с Сергеевым Игорь был совершенно не готов.       — Добрый день, Дмитрий, — сдержанно отозвался Сергеев на фразу Димы, кивнул ему головой. На Грома он даже и взгляда не бросил, хотя майор слишком уж очевидно прожигал его глазами.       Сидит, чёрт возьми. Держит в руке чай, причем так элегантно, так осторожно — майора даже передёрнуло. Сергеев — не человек, люди себя так не ведут. А ещё на столе стояли цветы какие-то, похожие на маленькие убогие лилии. Игорь был почти уверен, что Сергеев здесь именно сегодня и именно сейчас оказался неспроста. Об извинениях майор и думать забыл.       — Здравствуйте, — недовольным скрипучим голосом произнес Гром, подходя ближе к Любови Андреевне и вставая почти прямо перед ней, полностью игнорируя присутствие Сергеева — что он ему сделает? — Я вам тут конфеты принес, извиниться хотел за грубость, а вы, я смотрю, к чужим словам вообще не прислушиваетесь. Хотя… — он отвёл взгляд и сделал вид, что задумался. — С какой-то стороны, я вас понимаю. У этого упыря-то дом побольше, денег тоже, а на учительскую зарплату жить достаточно сложно, почему бы не воспользоваться ситуацией? — усмехнулся Игорь.       — Ну хватит, — раздался голос за спиной. Майор зло оскалился: добился того, чего хотел. Гром обернулся, свысока смотря на чем-то недовольного Сергеева. — Вы, Игорь Константинович, без приглашения явились в чужой дом и теперь смеете наезжать на его хозяйку? Вам не кажется, что вы ведете себя, как минимум, грубо?       — Зато вы, Макар Даниилович, — передразнивая, произнёс Игорь, — пришли-то сюда с приглашением, как я вижу. Да ещё и цветочки прихватили — вкуса у тебя, правда, нет. Прямо как у тёти Любы на мужчин.       — Прямо как у Серёжи, — фыркает Сергеев, долгим взглядом оценив Грома. Игорь стиснул зубы, прекрасно понимая, к чему клонит собеседник.       — Вот так, блять, да? — раздражённо отозвался майор. — А ну-ка, тёть Люб, расскажите, — даже не посмотрев на женщину, произнёс Гром, — каково это: быть подстилкой наркобарона?       Ярко-зелёные глаза Сергеева вспыхнули, и Игорь широко улыбнулся, искренне радуясь полученному эффекту. Флорист поднялся и подошёл к Грому, задрав голову высоко вверх, но смотря на него с таким видом, словно бы считал майора ниже. Игорь усмехнулся: какова самоуверенность.       — Извинись, — тихо, но твёрдо произнёс Сергеев.       — Чего? — хмыкнул Гром.       — Извинись перед ней. Ты не имел никакого права оскорблять Любовь Андреевну. Ты ненавидишь меня, не её.       — Не буду, — довольно улыбнулся майор.       — Тогда, думаю, логичнее будет продолжить разговор нам вдвоём на улице. Твоя злость не касается никого из здесь собравшихся, кроме нас с тобой. Ты согласен?       Гром кивнул головой: ну сейчас он покажет этому флористу, на что на самом деле способен. Сергеев может притворяться пуленепробиваемым, но Игорь не зря на полицейского учился. Майор хмыкнул и потащился в след за флористом, лицо которого, как ни странно, не выражало никаких эмоций.

[Люба].

      Люба подавилась чаем и ошарашенно посмотрела на подошедшего непростительно блищко Грома. Горло сдавил комок практически сразу, стоило только майору открыть рот. Женщина проморгалась, вытаращив на мужчину глаза, прокручивая в своей голове услышанное. Может быть, ей послышалось? Однако по реакции собравшихся было понятно, что ей не одной привиделось. Групповых галлюцинаций не бывает.       Женщина поджала губы, ощущая, как внутри все начинает дрожать от такого откровенного хамства. Дубина могла бы стерпеть, но слышать, что она предпочла чувствам материальное состояние, оказалось выше ее сил. Люба просто растерялась, не зная, что сказать. При всем своем желании она бы все равно не нашла грамотных слов, ведь где-то в глотке застрял колючий шар, раздирая его и не позволяя ничего сказать.       Мысли сразу же спутались. В голове не укладывалось: она, педагог со стажем, любящий свою работу, вынуждена выслушивать оскорбления в меркантильности. Люба перевела взгляд с Грома на ошарашенного Диму — он тоже не ожидал такого поворота от своего напарника. Макар все же осмелился вступиться за растерявшуюся Дубину, и та с теплом посмотрела на него. В глазах от неприятных, колючих слов, режущих в самое слабое место, начало предательски щипать еще на фразе про «подстилку наркобарона».       Зеленый взгляд с тревогой проводил две удаляющиеся спины. В голове Любы закрутились мысли о том, как разъяренный неадекватный майор изобьет бедного флориста до состояния овоща, а ведь Сергеев ничего не сделал такого: только заступился за свою женщину сердца.       — Он же его убьет, — нервно всхлипнула Дубина, смотря на Диму и тяжело вздыхая. Дубина протерла лицо рукой. Как бы она не старалась скрыть свое волнение, парень видел, как подрагивали.       — Мам… — Дима подошел к Любе и опустился на соседний стул, беря в свою ладонь руку женщины. Дубин чувствовал себя виноватым, потому что в очередной раз из-за него пострадал дорогой человек. — Прости, я не думал, что все так получится. Я не знал, что ты не одна, — парень осторожно коснулся губами тыльной стороны ладони.       — Этот твой Игорь… А вдруг он покалечит Макара? Чуяло мое сердце, что ничего хорошего из этого не выйдет, — причитала Люба, выдернув свою руку из ладони сына. — Димочка. Да как же ж так? Как тебя с ним угораздило связаться? Он же… — женщина осеклась, после чего отвела взгляд. — Не таким должен быть полицейский.       — Я знаю, — печально вздохнул блондин, запуская пальцы в светлые волосы и зачесывая их назад. — А у тебя с Макаром Данииловичем… что-то есть? Все серьезно?       — Да, я давно такого не испытывала, — расстроенно произносит Дубина и утирает край глаза, смахивая предательскую слезу. — Ох, не так я хотела сказать эту новость. Не так…       Дима молчит — переваривает полученную информацию, а после озадаченно смотрит в сторону прохода, в котором скрылись Игорь с Макаром.       — Димочка, я тебя очень люблю. У меня кроме вас с Верой — ты знаешь — никого нет. Не было. Но вы выросли уже давно… Я всегда жду тебя в гости, но, прошу, приезжай один, — выдохнула Дубина, не смотря в сторону сына. Блондин молчаливо кивнул. Он понимал, что всякое желание вообще говорить с Громом у него пропало. Игорь переступил ту грань дозволенного, хотя Дима готов был многое простить своему другу. Многое, но не оскорбления родного человека.

[Макар].

      Злость — чувство иррациональное, неадекватное, неудержимое, от которого Макар изо всех сил пытался отгородиться. Не всегда, правда, получалось. Тёмная пелена перед глазами, гнев, разливающийся по сосудам и бесконечно-огромное желание причинить боль — особенно тому, кто этого заслужил. Макар не всегда умел справляться с гневом правильно, но кто осмелиться осудить наркобарона, пытающего своих недоброжелателей?       А ещё иногда попадались люди совершенно отбитые, глупые, например, такие как Игорь. Сергеев придерживался политики уважения к другим людям, терпеть не мог вступать в споры и растрачиваться на пустую агрессию, но некоторые моменты буквально выводили из себя. В какой-то степени Макар считал себя терпеливым, быть может, дело в тяжелых студенческих годах и бесконечном пути унижений. В любом случае, чтобы по-настоящему разозлить Сергеева, нужно было постараться. Этого нельзя было добиться, просто оскорбив флориста и помешав его планам, но за близких людей Макар мог и убить. Без преувеличений.       — Итак, о чём ты хотел поговорить со мной? — хмыкает Игорь, когда выходит на улицу. Сергеев отходит от него на небольшую дистанцию. — О том, что ты лезешь к Дубиным, чтобы причинить боль тому, кто мне дорог?       — Больно ты мне нужен, — фыркает Макар. — Мир не крутится вокруг тебя. Но, однако, ты оскорбил женщину, которая мне небезразлична. Я не могу не отреагировать на это, — тихим спокойным голосом произнес флорист, сжимая пальцы в кулаки.       — А что ты мне сделаешь? — издевательски смеётся Гром. — Ударишь меня? Оскорбишь? Что ты мне сделаешь без своего Волкова, ты, полторашка с нежными ручками?       — Думаешь, всё проблемы можно решить только насилием?       — А разве все проблемы можно решить словами? Что будешь говорить мне, если я вдруг решу тебя ударить? Кстати, помогли ли тебе разговоры, когда тебе какой-то герой оставил фингал? — продолжает издеваться Гром, чувствуя своё полное превосходство в данном диалоге, он чуть приближается к Макару, желая заставить его себя бояться. Сергеев принимает правила игры, чуть отступая назад. Пусть думает, что в флористе ещё осталась хоть толика страха. — А ведь здорово, правда? Я прямо сейчас могу убить самого наркобарона — тогда всем вокруг станет легче. Не думаю, что тётя Люба сильно расстроится — очевидно, что она с тобой из-за денег.       Макар чуть прикрывает глаза, а потом мягко улыбается, вызывая на лице Грома недоумение. Он напрягает ногу, стоящую впереди, и резко бьёт, идеально точно, движение вымерено до сантиметра — так, что попадает ровно туда, куда целился. Игорь скручивается, и Сергеев с наслаждением замечает, как багровеет лицо майора, как тот сжимается, пытаясь руками спрятать ушибленную часть тела — несомненно, очень важную часть тела. Макар подходит к Грому почти вплотную. Тот согнулся, поэтому их разница в росте резко сократилась. Сергеев резко сжимает рукой подбородок Игоря и притягивает его к себе ближе.       — Согласен, не все вопросы можно решить без насилия, — понизив голос, тихо-тихо произносит Макар на ухо Грому. — И если ты думаешь, что я не могу решать вопросы с помощью насилия, то ты сильно ошибаешься. Ты мог бесконечно долго докапываться до меня, до моего дома, до моей биографии, но я не потерплю того, чтобы хоть одна шавка типа тебя посмела оскорбить Любовь Андреевну. Ты возомнил о себе слишком многое, но я знаю, кем ты являешься на самом деле. Безродный щенок. Ты так злишься, потому что в детстве тебя не любила твоя мама или потому что папа бросил тебя? — Гром дернулся, но снова резко сжался, когда боль вновь охватила всё тело. Макар резко отпускает Игоря и чуть отпихивает его себя, отступает назад. — Вали отсюда к чёртовой матери, Гром, — твёрдо произносит Сергеев. — Ты никогда больше не появишься на пороге этого дома.       Игорь смотрит озлобленно, как бешенная собака, но глубоко-глубоко в глазах Макар замечает и нотки страха.       — Не забывай, Гром, — мягко улыбается Сергеев. — Твой драгоценный Дима ко мне ближе, чем тебе кажется.       Гром морщится, но молчит — боится? Он дышит тяжело, словно пробежал много километров в быстром темпе, пятится назад, в сторону калитки, всё ещё сжимается, краснеет, и на глазах его Макар замечает слёзы. Майор полиции. Смотреть противно. Наконец, он утыкается спиной в забор, резко разворачивается и покидает сад.       Сергеев тяжело вздыхает: подобные вещи крайне быстро растрачивали нервные клетки. Злость сменяется сильной усталостью, и Макар на ватных ногах возвращается в дом, выдавливая из себя слабую улыбку, когда замечает Любу и Дмитрия на том же месте, где их оставил.       — Игорь Константинович тебя больше не потревожит, — беззаботно щебечет Макар, почти падая на стул. — Любочка, накапай валерьянки, пожалуйста. Эти разговоры с идиотами жутко действуют на нервы.

[Дима].

      Время тянулось долго, казалось, словно оно бесконечно. В действительности — Люба с Димой молчали, поскольку каждый был погружен в свои мысли. Тревожные и печальные.       Дима думал об Игоре, о том, почему он сорвался, почему Сергеев был для него тригерром и почему он не хочет признавать свою вину. Почему его гнев обрушился на совершенно непричастного человека — простую женщину. Дубин был уверен в том, что его мама не поставила денежный капитал превыше здравого смысла, к тому же Макар оказался очень приятным мужчиной. Если у них все серьезно, Дима был бы только рад, понимая насколько порой бывает тяжело тащить быт в одиночестве, тем более, когда у тебя есть свое хозяйство до кучи. Но Гром не понимал этого. Майор был уверенным в своей исключительной правоте и удалял на корню зародившиеся сомнения, а какие-либо доводы было попросту бессмысленно приводить.       Парень не знал, как сложатся их дальнейшее общение и сложится ли оно вообще, учитывая ту сцену, которую закатил майор, унизив самого слабого из присутствующих, причем так гадко. Дима зажмурился: он доверял Игорю, видел до последнего в нем только хорошее и без конца старался доказать, в первую очередь, себе, что в случае Грома не все потеряно. После расставания Дубин всячески пытался оправдать Игоря, найти хоть какое-то логическое объяснение его поступкам, однако с каждым днем становилось лишь хуже — майор словно помешался на своей мести, лишь сильнее сгущая краски.       Дима медленно выпустил весь воздух из своих легких и на несколько секунд задержал дыхание. Возможно, это конец всему, что он так тщательно хотел сохранить, а прошлые воспоминания стоило бы забыть для собственного же блага. Придерживаться сугубо рабочих отношений теперь не казалось такой уж и глупой идее. Парень бросил сожалеющий взгляд на Любу, рассматривая ее отрешенное лицо.

[Люба].

      Женщина уставилась в одну точку, прямо перед собой. В голове отголосками фраз отдавал скрипучий голос Игоря. «Дом побольше, денег тоже, а на учительскую зарплату жить достаточно сложно. Почему бы не воспользоваться ситуаций?» — как приговор, как самое худшее оскорбление, которым можно было одарить Любу. Дубина грустно усмехнулась: а ведь ее даже не так сильно задела часть про подстилку, как про деньги. Она закрыла глаза. Почему так? Последние несколько лет она только и делала, что занималась работой, хозяйством, старалась не дергать детей по выходным, выплачивала исправно кредит и порядком устала от недоразвитых мужланов. Что она сделала не так за эти пять лет, что не могла даже теперь насладиться хорошими отношениями, в которых она любит и получает такую же любовь взамен?       Возможно, проблема была в деньгах: Макар бесстыдно богат, знаменит, умен и необычайно красив — с такими параметрами все остальные качества меркнут. На первый же уровень встают миллиарды флориста. Как бы Люба не говорила о том, что сначала в Сергееве она разглядела того самого: внимательного, понимающего и не боящегося показывать все свои эмоции — отличного от остальных мужиков, никто не будет слышать ее. Лишь будут считать, что так женщина просто оправдывает свою меркантильность. Как же все это было омерзительно. Дубина хотела бы смыть с себя это прямое осуждение, которым одарил Игорь — пока что первый человек. А сколько будет впереди? А сможет ли ее принять в дальнейшем Андрюша, или для него останется чужой тетей?       Любе хотелось кричать от всех переживай и разорвать в клочки салфетку, давно смятую в руках и намокшую из-за влажных от волнения ладоней. Однако сил на это не хватало. Дубина контролировала себя до последнего, зная, что это не в ее принципах и характере — точно не при Диме. Женщина не хотела, чтобы сын видел ее в таком раздавленном состоянии, поскольку желала ему самого лучшего. Если он дорожит дружбой с Игорем, то дальнейшее решение должно быть исключительно за ним, а Дубина не должна подталкивать его к этому своим состоянием.       На кухне стояла тишина, лишь изредка размеренное тиканье часов прерывала ее. Люба вслушивалась в посторонние звуки, готовая чуть что отправиться разнимать активно «разговаривающих» мужчин. Но криков не было слышно, возможно, Макар действительно обладал чудесным даром убеждения.       Когда же на кухне появляется Сергеев, не хромающий, не извалянный в грязи, без кровоподтеков и новых синяков — живой и невредимый, женщина с облегчением выдыхает, прикрывая глаза и поднося руку к груди, чувствуя, как колотится ее сердце от счастья, что мужчина не пострадал.       — Да, Макарчик, сейчас, — лепечет Люба, вскакивая со стула и спешно направляясь к одному из навесных шкафчиков, ища заветный пузырек. Он у нее был припрятан где-то здесь. — Он тебе ничего не сделал? — Дубина смолкает вмиг, смотря поверх очков на стакан с водой и отсчитывая капли.       — Макар Даниилович, спасибо, что вступились, — Дима с благодарностью смотрит на флориста, от которого — честно признаться — парень не ожидал такой решительности выступить против того, кто превосходит тебя по массе и размерам. — Как прошел разговор?       Дубин сдвинул брови и поддался вперед. Бизнесмен показал себя с совершенно другой стороны — как мужчина, как акула, готовая ворваться в косяк рыб и урвать свой кусок. В тихом омуте…       — Держи, миленький, — прощебетала Люба, оказываясь рядом с Сергеевым и ставя перед ним лекарство. Женская рука легла на чужое плечо и неторопливо погладила его, а после чуть сжала. — Я так испугалась за тебя…       — Мам, может быть я принесу тонометр? — Дима обратил внимание на жест мамы, но быстро отвел взгляд — в конце концов она давно так ни о ком не переживала.       — Нет, спасибо. Все хорошо, — приглушенно произнесла Дубина, присаживаясь рядом с Макаром и устремляя свой взгляд только на него. — Спасибо, на этой неделе тебе несказанно везет… — пошутила неловко женщина, под столом осторожно поглаживая бедро мужчины, словно пытаясь успокоить его, но на самом деле это действие успокаивало именно ее нервы.

[Макар].

      Макар с мягкой улыбкой наблюдает за Любой. Переживала. Ее беспокойная забота и волнение заставляет в груди что-то ёкнуть. Сергеев думает о том, что за эту женщину он точно не боится не просто подраться с кем-то, кто в два раза больше его, но и, быть может, рискнуть своей собственной жизнью. Гром не имел никакого права оскорблять её, и Макар вновь ощущал разжигающуюся под кожей злость. Не видеть бы его больше. Может, убить и чёрт с ним?       — Ну что ты так распереживалась? — тихо посмеивается Макар, пытаясь выгнать из головы мысли о Громе и о его смерти. Он с нежностью в глазах наблюдал за Любой, которая действительно полезла за валерьянкой. — Ничего бы он мне не сделал.       Голос Дмитрия полон благодарности, и Макар рассеяно улыбается. Он не знает, что нужно говорить, тем более что Гром этот — его близкий друг, кажется. Окружение у Дмитрия было так себе, но сам парень негативных чувств не вызывал — наоборот, казался очень добрым и заботливым. Ситуацию сильно осложнял тот факт, что Дубин все-таки был полицейским. Если Гром был уверен в том, что Макар наркобарон, то позиции Дмитрия Сергеев не знал. Вряд ли он обвинял флориста, иначе наверняка был бы против его отношений со своей матерью.       — Да ладно вам. Просто Макар, — отмахивается Сергеев, улыбнувшись Диме. — Не могу назвать это разговором. У вашего друга весьма странная точка зрения. Я не понимаю, как человек, доживши до 30 лет, может так себя вести, — разочарованно фыркает Макар. — И не понимаю, что я ему сделал.       Не правда, конечно. Сергеев всё прекрасно понимает, но только вмешивать в эту войну посторонних людей — несказанная наглость и глупость. И Макар сделать это Грому не позволит. Путь лезет со своими идиотскими подозрениями к нему, пусть лезет к Олегу, но не к Любе.       Женщина принесла лекарство, и Макар благодарно улыбнулся, делая глоток. Едва ли валерьянка действительно поможет, но можно хотя бы сделать вид, притвориться.       — Благодарю, душа моя, — шепчет Макар. Её жест говорит о том, что Люба действительно переживает — может быть, слишком сильно. Сергеев чуть хмурится, не зная, что сказать. — Ну что ты, в самом деле? Всё же хорошо, — мягко произнёс Макар, положив руку на кисть женщины, поглаживающую его бедро. — Он слишком много себе позволил, я не мог это проигнорировать, но слова его — полный бред, его язык ни капли не связан с мозгом. Пожалуйста, только не смей принимать этот бред близко к сердцу, — с толикой беспокойства в голосе просит Сергеев. Он уже заметил, что Люба вполне себе могла себя накрутить, и очень не хотел этого.       Макар резко дернулся, рассеяно переведя глаза на Диму. Он ведь даже не знает, что сыну сказала Люба об их отношениях. А что подумал Дубин? Вдруг он против Сергеева? Небольшое волнение зародилось где-то внутри. Андрюша был ещё совсем маленьким, а Дима — взрослый юноша с давно сформировавшимися взглядами и мнениями.

[Дима].

      Все присутствующие в доме не были в восторге от поведения майора, и это даже не нужно было озвучивать вслух — данный факт ощущался слишком явно. Дима быстро понял, что после доходчивого и относительно быстрого разговора с Макаром, Гром предпочел отправиться прямиком на остановку, а затем и в город. В глубине души Дубин все еще надеялся и хотел верить, что, может быть, Игорь переосмыслит свое поведение. Хотя навряд ли признается в этом.       Парень еще раз взглянул на милых Макара и Любу, видя, с какой нежностью во взгляде на его маму смотрит Сергеев. Даже если у Димы и были сомнения насчет искренности бизнесмена, то сейчас они быстро растворились. Таким взглядом получается смотреть только на своего любимого человека: с таким трепетом, лаской и практически осязаемыми чувствами. Для Дубина главное то, чтобы чувства Любы оказались взаимны, что бы потом не пришлось видеть, как разбита в очередной раз главная женщина в его жизни.       Порой на Диму накатывали воспоминания о прошлом. И, к сожалению, последние года брака его родителей не были яркими и спокойными: тихие ссоры, чтобы не разбудить детей; горькие слезы, которым, казалось, никогда не придет конец; поздние уходы отца от из дома — от всего этого даже спустя десять лет становилось тоскливо на душе. Дубин тогда был маленьким, но изо всех сил старался поддержать маму. Люба тогда держалась, наверное, только из-за подрастающих детей. А теперь… Она должна была думать о своем счастье.       — Спасибо, Макар, — повторил Дима, и опустил взгляд на собственные руки. — Я и сам, если честно, не понимаю, что на него нашло. Раньше Игорь не был таким… Да, он не всегда следовал уставу, но всегда его грубые методы касались исключительно работы. Мне кажется, он, — Дубин помедлил, подняв взгляд и посмотрев на маму, раздумывая, стоит ли продолжать — хотя какая разница уже? — все еще злится из-за того отстранения. Видимо, когда вы вступились за Олега, это сильно ударило по Игорю.       Дима выдохнул. Сердце радовалось за Любу и Макара. Дубин слабо улыбнулся, заметив на себе взгляд бизнесмена — переживает, видимо, что сын его женщины не оценит их отношения. Дубин не хотел задерживаться в доме, совсем чуточку чувствуя себя лишним. Надо было отправляться домой раньше, чем наступит двухчасовой перерыв между автобусами в честь обеда.       — Рад был познакомиться, — отчетливо проговорил полицейский, прямо как учили в академии. Парень решил обойтись без пламенных благодарностей и хвалебных од о том, как рад, что в жизни его мамы наконец-то появился достойный мужчина. — Хорошего вам дня.       Дима кивнул в знак прощания и направился в коридор. Там он быстро обулся, а затем покинул родной дом. Во дворе, как и ожидалось, никого не было, лишь открытая дверь ворот. Игорю действительно нужно было хорошенько подумать о своем поведение.

[Люба].

      — Я уже почти забыла, что он там наплел, — когда ушел Дубин, произнесла Люба, смотря на накрывшую ее руку ладонь Макара. Женщина слукавила: забыть столь громкие слова быстро не получится. — Тем более я знаю, что все это неправда.       Дубина сдержанно улыбнулась, а после поддалась вперед, нежно целуя Сергеева в щеку и шепча короткое «мой герой». Кто бы что не говорил про флориста, в глазах Любы он был самым сильным, самым мужественным. В воздухе кухне витала любовь, ее слабый цветочный запах проникал в самую душу и ничто не могло испортить и изменить этого, даже неприятные речи майора.