circulus vitiosus.

[Игорь].

      Гром буквально зубами вцепился в информацию, полученную от Серёжи. Всё своё время он стал пытаться потратить на разгадку именной этой тайны. В конце концов, если между Сергеевым и кем-то сторонним действительно произойдёт встреча, связанная с поставками, а у Игоря получится эту поставку накрыть — дело, считай, выиграно. Майор безумно вдохновился, игнорируя ближайшие дни и Серёжу, и Сашу, думая лишь о том, что совсем скоро сможет приблизиться к справедливости и, что важнее, к сердцу Димы.       Опытным путём удалось узнать, что у Сергеева совсем скоро встреча в одном пафосном ресторане с одним бизнесменом — Зиминым — личностью скандальной и крайне необычной, человеком, про которого ходило бесконечное количество слухов (Грому пришлось узнать их все, пока собирал досье). Два раза он лечился в наркодиспансере, отчего интерес майора стал максимальным. Зачем и для чего ещё бывшему наркоману связываться с наркобароном? Из забавного: Гром также узнал, что многие журналисты были убеждены в гомосексуальности Зимина, даже какие-то доказательства Игорь в интернете отрыл. Про Сергеева тоже время от времени выходили статьи о его любви к мужчинам.       В общем, Гром преисполнился вдохновением и ощущением приближающейся победы. Он внимательно отслеживал каждого посетителя ресторана, заострив внимание на двух мужчинах, беседующих в уголке. Ничего подозрительного, но майор был готов зацепиться за любую мелочь. И зацепился, когда с помощью специального прослушивающего устройства, присобаченного к тому самому столику заранее, смог узнать о какой-то таинственной поставке в определённом месте в определённое время. Интересно, героин? Кокс? Травка? Чем крупнее, чем, разумеется, лучше.       Игорь оказывается в нужное время и в нужном месте, скрываясь под кожаным плащом. Он внимательно сквозь непроглядную ночь наблюдал за машиной, подъезжающей к зданию, принадлежащему Зимину. Грузовик, номера смутно знакомые — майор вспоминает, что машина находилась в собственности компании Сергеева. Отлично. У него колени дрожали от предвкушения.       Машина подъезжает к чёрному входу, открываются задние дверцы, за которыми — огромная гора странно упакованных пакетов. Люди в дождевиках начинают разгружать грузовик, а Гром, хватаясь за свой пистолет, подходит чутка ближе, чтобы рассмотреть получше.       — Что разгружаете? — осторожно спрашивает Игорь у одного из грузчиков — парнишка лет девятнадцати с веснушками на носу.       — Да вон, кучу пакетов с семенами, — вздыхает мальчишка, крепче прижимая к себе пакетики, но один из них так не вовремя валится вниз. Гром успевает вовремя среагировать и ловит — сквозь прозрачный пакет действительно видны какие-то семена. — Ой, спасибо. Работа ужасная, уже все с рук валится, — смеётся мальчик, когда майор осторожно кладёт пакет ему на руки.       — А что за семена-то?       — Да я понятия не имею. Там куча каких-то растений, — вздыхает парень, осматриваясь по сторонам. — Зимин одержим коллекционированием этих семян, правда, именно коллекционированием — больше он с ними ничего не делает. Не понимаю, зачем столько скупать, если не видишь в этом надобности, — фыркает мальчишка.       — А не марихуана ли? Говорят, он в наркодиспансере лежал, — шутит майор, чуть сощуриваясь при этом.       — Да что вы! — смеётся в ответ парень. — Давно завязал уже, да и если всё ещё употребляет, то явно не эти семена — это же цветы обычные. Хотите мешочек себе возьмите? Уверен, он даже не заметит. Мы так делаем иногда. Продавать даже получается, но, сами понимаете, мало кому это интересно. Хотя вроде как Зимин семена эти у Сергеева скупает. У Сергеева семена хорошие всегда, дорогие, но как же докажешь, что от него это всё?       Гром принимает мешочек, чувствуя себя полным идиотом. Мальчишка убегает, щебеча под нос, что грузить ещё много — позади ещё цветы какие-то стоят. Майор ничего не понимает. Быть может, наркотики зарыты в мешках с семенами? Он разрывает тот, что подарил парнишка — ничерта там нет. Выходит, правда семена? Ну конечно. Сергеев же не последний идиот, чтобы поставки наркотики таким очевидно дурацким способом осуществлять.       Серёжа всё. Всучил надежду в руки, а оказалось, что Разумовский сам по себе не особо умный. Гром уже сожалеет, что подозрения ему свои высказал. Майор злится на него так, что внутри всё бурлит и грохочет. Нельзя так больше. Игоря тошнит уже и от ярко-рыжих волос, и от карих глаз, и от этого комка нелепости и полной дурости. Не любовь это и никогда ею не было — пытка. Майору плевать на последствия, плевать на мать, на отца — лучше одному сдохнуть в подворотне от того же передоза, чем продолжать терпеть Разумовского. Игорь, переполненный злостью и агрессией, садится в метро и едет к Серёже.       — Я тебя бросаю, — фыркает Гром, когда Разумовский только-только открывает ему дверь в свою квартиру. — От тебя нет никакой пользы. Ты кусок идиота, и я сожалению всем сердцем, что тогда позволил себе дать тебе второй шанс.

[Серёжа].

      Поздний звонок от Игоря напрягает, и Сережа радуется, что сегодня он решил задержаться в квартире. Разумовский отписывает быстро сообщение Олегу о том, что ему придется еще немного подождать его, а все из-за Грома. В ответ — наставления и тяжелый вздох. Кто знает, что может взбрести в голову больного человека? А если он впадет в слепую ярость и изобьет до полу смерти? Кто поможет Разумовскому? Соседи? Едва ли. В квартире хорошая шумоизоляция.       Время ожидания тянется безбожно медленно, парень едва в состоянии усидеть на месте, пока руки дрожат из-за волнения. Голос у Грома был недовольный, злой, видимо, что-то произошло. Что-то, в чем, по мнению Игоря, был виноват Сережа. Не мог же майор просто соскучиться на ночь глядя и приехать поболтать о том, как тяжело ему даются дежурства.       У Разумовского получается отвлечься, переписываясь с Волковым. В голове всплывает воспоминание, как прошли выходные на прошлой неделе: Макар просил посидеть с Андрюшей. В итоге Олег решил заняться готовкой, пока мальчик мельтешил на кухне и помогал ему, Волков даже нашел занятие для Сережи, хоть тот и открещивался, что в прошлый раз устроил пожар на сковородке, поэтому в этот раз не хочет, чтобы что-то или (тем более) кто-то пострадал от его кулинарных способностей. На Олега, естественно, мольбы и аргументы Сережи не действовали. В общем, парню не дали отдохнуть в кресле под клетчатым пледом.       Сережа вздохнул — хорошо провели время, жаль, что сегодня ужин придется повторно разогревать. Разумовский тихо усмехается, ведь Гром имел одну удивительную особенность: умел приходить ровно в тот момент, когда его никто не ждет. Без приглашения врываться — уже привычка майора, с которой парень так и не сумел свыкнуться, однако всегда приходилось терпеть. Сначала из-за их отношений, потом из-за дурацкого расследования. Когда же все это закончится?       Ответ на данный вопрос дает сам же Гром, когда появляется на пороге квартиры. Мужчина даже не удосуживается зайти к Сереже и сразу выпаливает свою новость. «Я тебя бросаю», — самое лучшее, что Разумовский мог услышать от майора за последний месяц. Да неужели? Наконец-то. На душе сразу становится легче и как-то тише. Но нельзя было показывать своего счастья при Игоре — не поймет, конечно же.       — Бросаешь?.. — приглушенно переспрашивает Сережа, смотря на майора и поджимая губы. Разумовский не хочет кричать, чтобы слышала весь подъезд о подробностях его «бурной» личной жизни.       Парень сильнее сжимает дверную ручку, ссутуливаясь и медленно выдыхая. Какая досада. А ведь Разумовский почти дорожил этими отношениями, в которых в последнее время Гром только и делал, что оскорблял, не ставя ни во что, считал — должно быть — не больше, чем просто мебелью, пуфиком, на который можно закинуть ноги в грязных ботинках.       — П-прости, что я потратил твое время… — карие глаза чуть блестят в свете запылившейся лампочки, и Сережа выглядит так, словно уже готов расплакаться из-за этой трагичной новости. Гром ведь именно на это рассчитывает? На то, что кто-то будет убиваться из-за него. — Я… Извини, мне надо побыть одному…       Выдавливает из себя Сережа, смотря на Грома полным боли взглядом. Разумовский сглатывает и, когда Игорь отступает на шаг, закрывает дверь. Как только дверь закрывается, и парень слышит отдаляющиеся шаги, на лице появляется удовлетворенная улыбка. Сережа рукавом халата вытирает влажные щеки, после чего радостный звонит Олегу. Он должен первым узнать эту замечательную новость. Теперь можно быть уверенным в том, что новый год пройдет успешно и никакого Грома в следующем году не будет. Это все — исписанная страница, оставшаяся позади.

***

[Игорь].

      Лязгает пряжка ремня, Гром застёгивает брюки, попутно пытаясь отдышаться. Саша лежит на диване у себя в гостиной, а майору от одного его вида тошно становится. Ему даже странно, что этот человек ему несколько минут назад очень привлекательным казался. Хотя, скорее, не сам он, а образ, который было очень удобно переносить на Сашу — он такой податливый, кукла почти. А ещё после секса с Зубоскаловым Гром себя гораздо лучше чувствует, спокойнее. Вовремя выплёскивать агрессию это очень правильно и удобно.       Про Разумовского майор уже почти и не вспоминает — это скорее пережиток времени, забытый образ. Грому очень хорошо, зная, что больше не нужно кому-то отзваниваться или приходить к кому-то на встречи чисто для отчётности. Но в целом, Игорь смысла в жизни больше не видит. Он теряется, и майора это ужасно бесит. Он возвращается в бои без правил, пытаясь избавиться от злости, агрессии, эмоций, а ещё назначает Саше встречи гораздо чаще. Хочет забить себя до изнеможения. Возвращается домой в синяках, уставший до смерти, но хотя бы не хватает уже сил на то, чтобы думать.       Игорь понятия не имеет, что делает со своей жизнью. Он понятия не имеет, как поступить правильно. К Диме соваться не смеет, несмотря на расставание с Разумовским, — он ещё не закрыл своё дело. Оглядывается по сторонам, пытаясь заверить себя в отсутствии слежки. Игорь потерял нить расследования, уже сомневаясь в собственной адекватности.       — Я, кстати, от Разумовского ушёл, — зачем-то произносит Игорь, кинув быстрый взгляд на Сашу. — Конченый даун, — шипит майор. — Постоянно рядом с наркобароном водится, я надеялся, что от него хоть какая-то польза будет — от него вообще пользы нет. Даже от тебя её больше. Хотя ты, конечно… — он хрипло смеётся. — В общем, радуйся: ты лучше, чем сам миллиардер, филантроп и гений Сергей Разумовский. Рыжая мразь, — выплевывает Гром, поправляя на себе футболку.

[Саша].

      Потолок перед глазами еще немного плывет, отчего Саше приходится, как минимум, перевернуться и скользнуть взглядом по спешно собирающемуся Грому. А, точно. Сознание не хочет проясняться и смотреть на мужчину широко раскрытыми глазами еще сложнее. Тело бьет легкая дрожь, особенно руки. Саша лежит на неразложенном диване и пытается вспомнить, какой сегодня день. Почему лампа словно выжигает глаза, вынуждая морщиться. На исхудавшем бледном лице под глазами видны яркие синяки и проступающие тонкие зеленоватые капилляры.       — Ушел? Хорошо… А я думаю, гадаю, с чего у тебя так много сил появилось, — расслаблено отзывается Саша не сразу, пока сочтет этот диалог увлекательным.       Ранее активный, теперь совсем притихший Зубоскалов и спорить то с Громом не хочет и говорить не торопится. Язык от неба отлипает с трудом, также тяжело шевелится во рту, словно отсохший, и эта постоянная жажда, убивающая изнутри. Парень прокашливается, после напора Грома голос стал еще более хриплым и тихим. Чтобы сказать слово, приходится делать усилие над собой. Большое усилие, собирать себя и отлеплять от поверхности. Голубые глаза с покрасневшими радужками скорее заинтересованы ветвистыми узорами вен на левой руке с синевато-зелеными синяками и мелкими точками — следами от уколов. Эти рисунки сейчас кажутся гораздо увлекательнее трепа с Игорем.       Как они познакомились вообще? В какой момент Гром стал приходить сюда, как к себе домой? Саша не помнил, да и все равно ему. Его дело небольшое: лежать и стонать — вроде получать удовольствие. Удовольствие Зубоскалов получал исключительно в момент эйфории, а все остальное стало безразличным, как будто лишилось красок и стало серым. Однообразным.       Но парень отрывается от своего занятия и переключает все внимание на майора, едва тот упоминает про наркобарона. Всегда рядом. А какой прок? Они старые друзья, должны помогать друг другу, тем более, когда Зубоскалов в таком пагубном состоянии.       — Волков что, наркобарон? Малыш, почему ты не говорил раньше? Такое нельзя скрывать, я думал у нас все серьезно. Ну почему рыжей потаскушке всегда самое лучшее достается. Даже здесь, — сухими губами произносит Саша. Голос скрипучий, пусть наркоман и пытается звучать, как раньше, наигранно обиженно, задорно, ничего не выходит. Лишь оставляет чувство, будто сухие ветки трутся о стекло.       Саша игнорирует колкости Игоря. «Лучше, чем миллиардер». Разумовский, видимо, уж слишком плохо сосет, раз проигрывает наркоману, который не всегда в состоянии с кровати подняться. Парень чешет свой нос, чувствуя, как от него отлетают чешуйки отмершей кожи — не лучшее зрелище, зато понятно, почему Гром всегда предпочитает утыкать Зубоскалова лицом в подушку. А ведь когда лицо Саши было миловидным и красивым, сейчас по этому лицу и нельзя было сказать, что наркоману даже тридцати нет. Живучий, как таракан, и живет также.       — Так где, ты говоришь, он живет?       Саша чуть шире распахивает глаза — вспомнил. Гром парнем Разумовского был, в офисе столкнулись, Зубоскалов еще тогда хотел насолить старому другу, заставить его потом почувствовать, какого это, когда твой парень пропадает не на дежурствах, а с торчком, зажимая его по углам. Правда, теперь это смысла не имело, раз они разошлись. Если только послевкусие на языке потом оставить, увидеть удивление в карих глазах.

[Игорь].

      Саша в последнее время похож на живой труп, но Гром замечает ухудшения его состояния лишь изредка, потому что не привык осматривать и вдаваться в детали: главное, что даёт. Он теперь как износившаяся одежда, которую вот-вот выбросят на свалку. Майор морщится, когда взглядом случайно натыкается на умирающее тело. Игорю плевать всё равно. Во время секса он, разумеется, думает о другом человеке.       Но майора бесит, что Саша в последнее время такой аморфный, похожий на мерзкую амёбу, не сопротивляется, не спорит, иногда языком едва шевелит. Грому, конечно, нравится покорность, нравится, потому что минимально ощущать Зубоскалова — идеально. Но всё же было что-то в его язвительности и непокорности. И это что-то Саша уже, увы, потерял. И Игорь тоже начинал терять интерес к этому сексу без обязательств. Слишком скучно становилось.       — Волков? — недовольно фыркает Гром, резко оборачиваясь на Сашу. Разговоры про Олега, кажется, всегда будут вызывать в нём только негатив. Майор болезненно морщится: если бы Волков был бы наркобароном, Игорь, даже не думая о справедливости, честности и благородности, пристрелил бы уёбка при первой встрече. — Ты слушал вообще, что я говорю? — повышает голос майор.       Злится он, конечно, на себя, на Серёжу, на этого блядского Волкова, с появлением которого всё в жизни пошло по пизде, но Сергеева — упыря, которого майор никак не мог поймать, но, конечно, не на Сашу. Просто Зубоскалов попадает под руку, становится игрушкой, податливой, слабой, на которой можно свою злость вытрясти. Игорь быстро приближается к Саше, резко приподнимая его за руку, заставляя чуть отлипнуть от дивана и повиснуть в воздухе. Зубоскалов лёгкий, хрупкий, и Грому не составляет труда взять над ним контроль, заставить его чувствовать боль. И майору это даже нравится.       — Ты, блять, мерзкое животное — услышал про дозу и сразу обо всём забыл, да? Какой же ты жалкий, мерзкий. Тебя уже даже трахать неприятно, ты портишься, словно овощ, лежащий на столе. Ты даже как игрушка для секса — мерзкий. Единственный путь для тебя — путь на свалку. Надеюсь, что сдохнешь ты в муках. В одиночестве, в этом сраном клоповнике. Так, что даже до спасительной дозы дотянуться не сможешь, — скрипит Гром, чуть встряхнув Сашу, с удовольствием наблюдая за тем, как в глазах напротив мелькает страх. — Блять, сдохни. Сделай этот мир лучше своей смертью. Между нами всё кончено.       Майор без должной осторожности швыряет Сашу обратно на диван и уходит. Он чувствует некое удовлетворение от причинённой другому человеку боли.

[Саша].

      Гром повышает голос, и парень не понимает, что он сказал не так. Когда Сашу поднимают за руку, его взгляд становится затравленным, совсем испуганным. Приходится встать на носки, чтобы чувствовать хоть какую-то опору, пока майор держит его тело без особого усилия. Зубоскалов обычно сопротивлялся, пытался отбиться от рук мужчины или хотя бы хватается за него, чтобы не упасть, но не теперь. Парню просто все равно, что висит, что лежит — одно и то же, сил нет и желания тем более. Александр вообще не думает, лишь смотрит со страхом на Грома. Чувствует, как крепко впиваются пальцы чуть выше локтя, больно сжимая до синяков. На секунду мелькает мысль, что если его сейчас не отпустят, то рука просто лопнет, как перетянутый шар. Зубоскалов смотрит на свою руку и отмечает, что вены теперь проступают отчетливее. Мысли вертятся о том, что так вводить шприц намного легче, жаль только, что у него закончилось все: и деньги, и дозы, и чистые шприцы.       Саша жмурится, не в силах контролировать расползающийся по всему телу тремор. Ноги совершенно не хотят его слушаться, слабеют с каждой секундой, и парень почти наваливается на Грома, чтобы не упасть. О чем он говорит? В ушах шумит, как помехи от старого телевизора. Зубоскалов смотрит в голубые глаза, такие яркие, кажется, что сейчас все внимание сконцентрировано лишь на них. Такие красивые, такие чистые. Почему он никогда не замечал этого раньше? Знал ли он раньше, какого они цвета? Александр не помнил.       Майор отшвыривает от себя парня, как какой-то мусор. От неожиданности Саша грузно падает на диван и ударяется затылком. Безжизненный взгляд направляется в потолок. Грому нет дела до того, что сейчас чувствует Саша, а тот и сам уже запутался в своих ощущениях, любая боль кажется тупой. Любая, кроме тех моментов, когда его тело сводит судорогой, вынуждая изогнуться в неестественной позе и застонать, закричать, трясясь так, словно простоял на морозе несколько часов голышом.       Прикрыв глаза, парень думает о том, что он может сделать, чтобы снова почувствовать эту эйфорию. Почувствовать, как твое тело становится невесомым, как все шумы наконец-то замирают, становится тихо как в гробу, никто не нарушает идиллию, и даже собственные мысли затихают.       — Между нами что-то было? — через пару минут растерянно спрашивает Саша, но в ответ слышит лишь непростительно громкий хлопок закрывающейся двери — бедняжка все еще является границей, отделяющей от окружающей среды, от холода и безразличия.       Зубоскалов сползает на слюнявую подушку, утыкаясь в мокрую наволочку щекой, даже не открывая глаз. Он так устал за сегодня, за вчера и за все предыдущие дни. Сашу постепенно начинает отпускать, от чего чувство боли во всем теле лишь усиливается, но блондин лишь до крови закусывает губу. Когда на кончике языка становится различим металлический вкус, парень присасывается к ранке, хоть как-то заглушая сухость во рту.       Как не прискорбно признаваться, но Разумовский — единственная его надежда на то, чтобы не сдохнуть. Снова. Зубоскалову было бы противно от самого себя, но как же сейчас все равно на все это. Ему не привыкать подставляться, подлизывать и пресмыкаться ради того, чтобы достичь своей цели. Цель почти всегда оправдывает средства, особенно, если это героин.

***

      — Нет, Олег, я быстро вернусь. Ты даже не заметишь, что меня не было. К ужину я точно вернусь. Нет-нет, я вызову такси, не хватало тебе еще ездить туда-сюда, — Сережа тихо смеется, проходя в парадную. — Да, ладно, сейчас связь пропадет. Люблю, целую.       Разумовский убирает телефон в карман и заходит в лифт. Декабрь, холодный и мокрый. Слякоть — все, что нужно знать о погоде. Дни бежали быстро, как песчинки в часах, сменяя друг друга. Гром давно остался где-то в конце ноября, и теперь у Сережи были абсолютно другие заботы, не касающиеся закона.       Парень про себя думал о том, как он мог забыть флешку на старой квартире. Конечно, там еще множество мелких вещей было — все и не упомнишь. Зимой темнело быстро — уже не разберешь: сейчас два часа ночи или всего семь вечера.       Олег ворчал, что это не могло подождать до завтра, когда будет не так поздно. «То же мне поздно. Еще совсем детское время, Волче», — отшутился в тот момент Разумовский, повязывая шарф.       Лифт приезжает на этаж с характерным звонком, и двери с металлическим скрежетом открываются. Сережа торопливо шагает к своей квартире и осознает, что сюрпризы на сегодня не закончились. Парень в удивлении замирает, раскрыв рот от удивления: оперевшись на дверь на кафеле сидит никто иной, как Зубоскалов.       — Саша?.. — зовет его Сережа, и тело вздрагивает, что-то мычит, даже пытается приподняться, но безуспешно. Общество Зубоскалова Разумовского более чем неприятно, но бросить человека в таком состоянии он не может, поэтому приходится кое-как поднять его и затащить в квартиру, забыв даже закрыть за собой дверь. — Что ты тут забыл?!       — А… Сережа-а-а. А я тебя тут ждал. Представляешь. Давно не виделись, да? — старается бодро говорить Саша, опираясь на стену и стараясь не скатиться по ней вниз. Кое-как снимает с себя ботинки, отодвигая движением ноги в сторону и чуть покачиваясь, едва не падая.       — И все? — подозрительно произносит Сережа, ведя не званного гостя прямиком на кухню. Саша кажется еще более похудевшим с их последней встречи. Он вообще ел? Разумовский при желании способен пересчитать все ребра Зубоскалова, чувствуя их сквозь ткань рубашки.       — Ну знаешь… Я тут спал с твоим парнем, и он сказал мне кое-что интересное про наркотики и тебя, — жмет плечами Александр, садясь на стул и с гадкой ухмылкой смотря на Сережу, достающего что-то из полки в гостиной.       — Что? Олег не мог тебе признаться, — вскакивает Разумовский, сразу оборачиваясь к самоуверенному блондину. Даже в таком виде: с синяками под глазами, красными глазами, сальными волосами, пропитавшийся кислым запахом пота, обтянутый кожей скелет — Зубоскалов умудрялся вести себя высокомерно, словно это он миллиардер. — И тем более спать с тобой, — фыркает Сережа, уверенный в том, что его разводят.       — Признаться? — ухмылка на тонких искусанных губах с крупной раной на нижней губе становится еще шире. Он блефовал, но попал в самое яблочко. Разумовский сжимает руки в кулаки и прикрывает глаза, осознавая, какую дурость он только что сказал. — Я говорил про Грома. Он у тебя не промах. Умный мальчик.       — Так мы с ним давно уже расстались. Ты правда спал с ним? — Сережа, не скрывая, посмеивается над Зубоскаловым. — Сочувствую.       — Это уже не важно. Зато ему будет интересно узнать, что он копает в нужном направлении на Волкова, — Саша стискивает зубы сильнее из-за злобы и ощущает, как те скрипят, крошатся, вызывают новый приступ кашля. — Если ты, конечно, не хочешь спасти своего благоверного. Представь, что будет, когда я расскажу Грому о том, что ты, оказывается, в курсе всего этого дерьма, что ты встречался с ним и с Волковым параллельно и, наверное, вставлял палки в колеса. Как думаешь, колпак у грома достаточно потек, чтобы слепо пристрелить твоего ненаглядного? М? Ты посмотри, смотри, — Саша судорожно закатывает рукав, оголяя кожу с синяками от пятерни майора, оставшуюся после того, как он схватил Зубоскалова в последний раз. — Просто так. Он не в состоянии контролировать же себя.       Сережа молчит, смотря на исхудавшие трясущиеся руки. Смотря на Сашу больно физически, ведь тот едва отличается от живого трупа. Какие усилия он прилагает, чтобы сейчас говорить внятно? Разумовский закусывает щеки, сдерживаясь, понимая, что Саша прав. Гром ненормальный. Его болезнь прогрессирует. По реакции миллиардера наркоман убеждается в своей правоте.       — Так ты знаешь это. Ты знаешь, блядь, что я прав. Твоего волчка подстрелят, как на охоте, — Саша смеется. Истерично, нервно. Пальцы до боли, до побелевших костяшек, стискивают стул.       — Что ты хочешь?       — О-о-о. Немного. Мне нужен героин. Я знаю, что у твоего дружка есть связи, есть возможность достать его. Пусть и заплатит. Или ты заплати. У тебя денег этих — жопой жуй, — резко говорит Саша, почесывая красную, зудящую руку.       — Я не могу, — отказывается Разумовский. Как он Олегу это объяснять будет? А Макару?       — Какое же ты ничтожество, — выплевывает Саша, вскакивая со стула и подходя к Сереже, смотря на него снизу-вверх. — Я не понимаю. Никогда не понимал. Почему Он выбрал тебя? Почему Волков вечно бегает с тобой, как курица с яйцом?! Ты же ни на что не способен. Даже сейчас. Ты не можешь ничего сделать, чтобы спасти свою жопу. Все, что ты можешь делать — это ныть. Ты ведь не лучше тряпки половой, даже такой же дырявый, — плюется Саша, сжимает до боли руки в кулаки. Он так долго терпел, что сейчас не может. Парень шмыгает носом, чувствуя запах крови. — Он никогда не замечал меня. Никогда. Вечно шарахался от меня. А я ведь на все для него готов. На все. Понимаешь?! Ахах. Как ты можешь понимать, ты ведь его даже ждать не стал, просто другого Олега нашел. Волков версия 2.0?!       — Заткнись, — шипит Сережа, хватая Сашу за грудки, грубо с силой. Смотрит на мелкого с яростью. Чувствует, что сейчас может сорваться и ударить эту гадюку. А Зубоскалов и не думает затыкаться. Он не боится. Он сдохнет от ломки через несколько часов, если не получит желаемое.       — Я любил его. Всегда, даже сейчас. Чувствуешь это? Ты тоже представлял Волкова, пока трахался с Громом? А Волков на тебя не жалуется? А то ведь Гром говорил, что тебя — это как бревно долбить. Тихо и безэмоционально. Ты даже в сексе ничего не стоишь. Почему ты?! Ты же слабак… А вот ты мне скажи, у Олега такие же мягкие губы, как в детстве? Представляешь, мы целовались. В кладовке, это до тебя еще было. Да только Волков тогда натурала из себя строил. Да ты помнишь, наверно.       Сережа отпускает Сашу, чувствуя, что не в состоянии выносить это несвязанный поток речи. Мертвого уболтать способен. Разумовский берет себя в руки, сжимает кулаки. Челюсти сжимаются так сильно, что уже играют желваки. Целовались. Сереже так хочется навсегда заткнуть это маленькое исчадье ада. Сейчас парень, как никогда раньше, осознает, что Зубоскалов никогда не оставит его в покое. Ни его, ни Олега. Он всегда будет находить ниточки, за которые можно дергать. Гребанный манипулятор еще с детства, не знающий жалости ни к кому. Даже к самому себе.       — Хорошо. Ладно. Будь по-твоему, — сдается Разумовский. Ему надо играть по правилам Александра для того, чтобы победить, чтобы наконец-то отвязаться от этого гребанного наркомана. — У меня телефон в прихожей остался, я сейчас схожу за ним. Позвоню Олегу.       — Так бы сразу. Придумай что-нибудь, ты же умная потаскушка, — выплевывает каждое слово Саша, с превосходством смотря на Разумовского и поправляя вздернутую небесно-голубую рубашку. Зубоскалов садится на пуфик, лицом к проему, из которого только что вышел Сережа.       Сережа делает глубокий вдох, оказываясь в прихожей. Разве у него есть выход? Зубоскалов слишком пиздлявый, чтобы молчать. Один раз дашь слабину, и тобой будут пользоваться всегда — истину Саша усвоил еще в детском доме, Разумовский — только сегодня. Олег поймет его. Олег простит его. У Сережи просто нет другого выбора, другого выхода.       Вместо телефона Разумовский берет с полки свой шарф. Зубоскалов достаточно отравлял жизнь всем. Сколько можно? Он прямо как пиявка — присосался и не отцепится, пока не насытится. А такие как Саша слезают с тебя только тогда, когда ты становишься остывшим трупом.       Сережа передвигает тихо, осторожно, прислушивается шорохам. Он идет дальше по коридору, ко второму входу в гостиную — с противоположной стороны. Вид отсюда — замечательный: Саша сидит спиной, смотрит в сторону коридора, чуть дрожит.       — Ты там сдох или мозгов не хватает придумать, что Волкову напиздеть?! — раздраженно кричит Саша, собираясь уже встать со своего места, но Разумовский опережает его, накидывая сраный шарф на шею и натягивая его настолько сильно, насколько хватает сил. — Что… Ты творишь… — хрипит Зубоскалов, цепляясь пальцами в ткань и всячески пытаясь вырваться, скинуть с себя Сережу. Сил не хватает, да и их весовые категории не равны. Сейчас у Разумовского и то сил больше.       — Жду, когда ты уже заткнешься навсегда. Сука, сколько можно?! — шипит Сережа, зажмуриваясь. Время потеряло значение. Важен лишь результат.       — Ебливая ты рыжая мразь, — почти верещит Саша, хватая Разумовского за волосы, натягивая, пытаясь хоть как-то отстраниться.       — Сдохни уже. Сделай одолжение.       Сил у Зубоскалова больше не становилось — наркотики сильно подорвали здоровье и дыхалку в том числе. Чем больше он сопротивляется, тем быстрее ноги перестают держать. Со временем парень перестает двигаться. Разумовский опускается на пол с телом и выдыхает облегченно. Он брезгливо скидывает на пол Зубоскалова. Ведомый гневом, Сережа ударяет ногой в живот уже бездыханное тело Саши. Смотрит пристально — не двигается, даже не дышит.       Разумовского всего трясет. Но уже не от гнева и ярости. Они быстро сменяются осознанием, что он только что действительно убил человека.       — Нет-нет-нет… — шепчет судорожно Сережа, падая на колени и наклоняясь к Зубоскалову, пытается прощупать пульс — ничего. Парень сглатывает. Если он еще жив? Тогда он точно сдаст Разумовского полиции, а Гром пристрелит Волкова. А с трупом, что делать?!       Парень поднимается на ноги и несется в прихожую. В спешке достает телефон и трясущимися руками набирает номер Олега. Долгие гудки, вынуждающие грызть ногти. Первый звонок остается безответным. Сережа звонит снова и снова. Пока наконец раз на десятый все же не слышит родной голос. Слезы сами по себе брызгают из глаз, вынуждая реветь прямо в трубку.       — Олег. Олег… Пожалуйста… Приедь сюда… Ты мне нужен… Пожалуйста… — в трубку нечленораздельно истерит Сережа, а потом отключается.       Так же, бегом, он возвращается к телу, чтобы еще раз проверить Сашу. Может быть тот еще в сознании? Но Зубоскалов не двигается, лежит неподвижно и глаза закрыты. Сережа отползает к стене, вжимаясь в нее спиной. Его трясет, губы дрожат. Неужели он правда сделал это? Разумовский смотрит на валяющийся шарф. Его надо сжечь, наверное. Парень бьет себя по лицу, а после хватается за волосы, взмокшие у самых корней. Нет, сначала ему нужно дождаться Волкова и решить, что они будут делать с телом.       Разумовский уперся взглядом в спокойное лицо Саши. Теперь он остался один на один с трупом в квартире. Ночью. А если из соседей кто-то слышал потасовку?! А если Гром заподозрит, что Зубоскалов куда-то пропал? Нет, он не мог. Мысли в голове путались, как в клубке. Только одна звучала отчетливо: «Убийца! Убийца! УБИЙЦА».

***

[Олег].

      — Как думаешь, босс оценит, если я ему отрежу палец и в другое место пришлю? К животу, например? — воодушевлённо спрашивает Максим, сжимая в одной руке скальпель, в другой — чемоданчик со своими инструментами.       Парень, привязанный к столу, отчаянно мычит сквозь заклеенный рот. У него всё лицо в крови, а в глазах — слёзы, и Олегу это кажется настолько унылым, что он тяжело вздыхает, переводя взгляд обратно с пленника на стопку чёрно-белых фотографий. У Волкова руки по локоть в крови, он чешет нос, пачкая его алой жидкостью, держит в руках сигарету. После пыток всегда хочется курить, особенно когда пленник не хочет раскалываться. Впрочем, неважно. Раскололся же в итоге. У Максима до сих пор глаза горят в безумии. Он со своими хирургическими игрушками напоминал ребёнка, только очень жестокого.       — Максон, ты дебил? — фыркает Олег. — Делай фотку и стреляй уже.       Пленник громко мычит, явно недовольный содержанием этой фразы.       — Ах да, забыл. Обещал же, что отпущу, если расскажешь всё. Прости-прости. Столько работы, память подводит, — жмёт плечами Волков. — Максон, фоткай.       — Сейчас-сейчас, — Сидоров заляпанными перчатками поднимает телефон, брошенный ранее на землю — специальный, конечно, для таких вот «случаев». Озадаченно настраивает ракурс, фокус, и Олег тихо посмеивается, наблюдая за другом. Вдыхает сигаретный дым: отрезвляет, помогает держать себя в руках. — Ах, а мне ведь так нужна практика в наложении швов, обидно, что этого никто не понимает, — трагичным голосом жалуется Максим, когда фотка, наконец, уже готова. — Написать боссу что-нибудь миленькое? Ну, что мы очень скучаем. Особенно ты.       — Нахуй иди, — беззлобно отзывается Волков, чувствуя слабую вибрацию телефона в кармане. Он достаёт из другого кармана пистолет и выстреливает прямо в голову пленнику.       — Опять забыл про своё обещание? — смеётся Максим, упаковывая все привезённые инструменты.       — Ага. Разберись тут пока, мне звонят, — хмурит брови Волков, когда замечает на экране высветившееся имя Серёжи.       Разумовский под вечер решил съездить на свою старую квартиру за флэшкой, которую каким-то образом умудрился там забыть, причем на все настойчивые просьбы Олега подбросить — упорно отказывался. Волков в это время решает скататься помочь Максиму: слишком уж человечек попался неразговорчивым. У Олега разговорить всегда получалось.       Волков отходит в сторону, попутно вытирая руки от крови об полотенце, которое валялось на одном из старых ящиков на заброшенном складе. Хорошее место. Он затягивается и отвечает на звонок, прижимая телефон к уху, вздрагивая, когда слышит отчаянные рыдания Серёжи.       — Серёж, что случилось? Алло, Серёжа? — обеспокоенно спрашивает Волков, но звонок уже сбрасывают. — Блять, — хрипит Олег, чувствуя нарастающую панику.       Когда Волков возвращается, место уже почти полностью очищенно — один только труп остался. Но Максим и с этим умел неплохо разбираться.       — Босс прислал мне сердечко, — радостно вздыхает Сидоров, прижимая к себе телефон, когда замечает Олега. — Эй, ты чего такой мрачный? — обеспокоенно спрашивает парень. — Что-то случилось? Кто звонил?       — Да там… — Волков машет рукой. — Мне нужно срочно уехать. Справишься сам?       — Конечно, — улыбается Максим. — Спасибо, что помог с этим, — парень кивает в сторону трупа.       Олег протягивает парню фотографии, тщательно промывает руки специальной жидкостью, меняет одежду, старую бросая прямо на землю — Максим потом сожжёт, после чего буквально бежит в сторону своей машины. Разумовский, конечно, был очень ранимым, очень эмоциональным, к его слезам из-за всяких дурацких фильмов Олег вполне себе уже привык, но когда любимый звонил в истерике — Волков не мог не испугаться.       Гнать до старой квартиры Разумовского Олег пытается на бешеной скорости, искренне надеясь, что с Серёжей всё в порядке. С любыми неприятностями Олег справится, главное, чтобы Разумовский был жив и здоров. Первым делом Волков подумал на Грома — вдруг припёрся и теперь дежурил возле двери, пытался её выломать? Олег тогда майору челюсть выломает.       Когда Олег заходит в открытую дверь, он видит сначала дрожащего возле стенки Сержу, затем — лежащее на полу тело. Волков искренне удивляется: не такое он увидеть хотел. Олег запирает дверь за собой, на секунду представив, что было бы, если бы зашёл не он, а кто-нибудь другой. Разумовскому ещё учиться и учиться до настоящего наёмного убийцы.       Первым делом Волков подходит к телу, узнавая в нём Зубоскалова. Тот выглядит просто отвратительно, а ещё все вены в синяках. Ясно всё с ним. Смерть от передоза подстроить совсем не сложно. Олегу, конечно, очень интересно, каким образом всё до этого дошло, но больше никаких эмоций он почти и не испытывает. Волков искренне испугался, что что-то угрожает жизни Разумовского, а тут такая ерунда — ну подумаешь, человека убил.       Хотя не убил, кажется. Олег искренне удивляется, когда на шее нащупывает слабо проступающий пульс. Бессмертный что ли? На шее проступают синяки, на полу валяется шарф, и Волков сразу понимает, каким образом Серёжа попытался умертвить Зубоскалова. Как? Зачем? Саша вряд ли даже мог сопротивляться, учитывая его состояние. Полудохлый. Странно, что с таким искалеченным организмом Зубоскалов всё ещё оставался жив.       Олег подходит к дрожащему Серёже и мягко проводит рукой по его щеке, целует в лоб, поправляет взлохмаченные волосы, вытирает слёзы с глаз.       — Он живой, Серый, — хрипит Олег. — Ты его не убил, всё хорошо. Я разберусь с ним, а ты сиди тут, никуда не суйся, ладно? Скоро приеду.       Волков идёт в спальню Разумовского, вытаскивает из шкафа шмотки Серёжи более-менее нормального вида, после чего возвращается, чтобы нацепить это на Зубоскалова. Вещи на Саше висят — он худой, скелет почти, но Олегу не особо жалко его. Раз Серёжа не добил, то Волков уж точно справится. Знает, как правильно. Олег взваливает Сашу себе на плечи и тащит в машину, попросив Серёжу запереть за ним дверь.

[Серёжа].

      Время теряет смысл, оставляя Разумовского один на один со своими мыслями. Сережа жалеет, что поддался этому порыву. Сейчас он понимает, что можно было бы найти любой другой способ, не менее действенный, чтобы заставить Зубоскалова замолчать, но при этом не убивать его. А что он скажет Олегу? «Я испугался, что из-за него ты пострадаешь»? Волков точно рассмеется от наивности Разумовского. Что ему мог сделать наркоман, который бы скончался не от этой дозы, так от следующей? А ведь Сережа воспринял все всерьез, поддался на провокации, потерял бдительность и теперь ему приходилось расплачиваться за свою ошибку.       Сережа даже не сразу обращает внимание, что в квартиру кто-то проник. Ему повезло, что это оказался Олег. Разумовский только сейчас может чуть расслабиться. Он кидается на шею Волкова, крепко сжимает в своих объятиях и что-то не связанно произносит, бурчит под нос, как околдованный. Парень не хочет отлипать от Олега, боится, что если тот уйдет, то больше не вернется. Сережа даже не задается вопросом, почему Волков такой спокойный. Видимо, ему не привыкать зачищать все. Только Сережа мог так наследить.       — Живой? — успокаиваясь, переспрашивает Разумовский, смотря на тело Саши. Зубоскалов был прав: он настолько никчемный и ни на что не способный, что даже задушить человека спокойно не может.       Однако от этой новости на душе становится в разы спокойнее. Он не убийца. Олег работает спокойно, как по инструкции — Разумовский впервые видит Волкова за работой. Лишь сейчас осознает, что Олег убивал людей не только на войне. Может быть, каждый день. Олег даже не спрашивает ничего лишнего: что произошло, как и почему этот наркоман вообще оказался в квартире. Будут ли они разговаривать об этом вообще? Сережа чувствует, что влюбляется в Волкова еще сильнее, чувствует, как ему повезло. Другой бы так не смог — отвернулся бы.

[Саша].

      В себя Саша приходит медленно от того, что его куда-то несут. Парень ощущает тряску и не сразу понимает, что они спускаются по лестнице. Зубоскалов прикрывает глаза, голова пульсирует, вот-вот лопнет, и шеей невозможно пошевелить, только и приходится передвигаться в неудобной позе. На ногах едва ощутимы чужие руки. Навряд ли Разумовского — сил бы не хватило. Значит, Волков. Парень делает жадный вдох свежего воздуха. Он все еще жив. Все еще жив.       — Почему он? — совсем рядом с ухом обессиленно, одними губами произносит Саша. Сил не хватает, чтобы крепче уцепиться за Олега. Как давно они не виделись. А Зубоскалов даже в его глаза посмотреть не может. — Почему тогда ты сказал, что это противно?.. — глаза начинают слезиться из-за обиды, пронесенной сквозь года. Саша шмыгает носом не столько из-за насморка, конечно. — Я ведь… Я на все готов ради тебя был пойти… Так сильно… Я никого не любил…       С перерывами на полу-вздохи произносит парень. Он говорит, как в бреду. Должен же высказаться в последний раз. Сердцем чувствует, что эта ночь последняя в его жизни. Волков убьет — и глазом не моргнет, потом действительно выкинет на мусорке. Гром, должно быть, счастлив будет, что перестал получать назойливые сообщения от наркомана. Майор вообще не вспомнит, ведь уже решил, что больше не будет у них встреч никаких. Все складывалось так удачно для Разумовского, но так прискорбно для Зубоскалова.       — А помнишь?.. Помнишь наш поцелуй? Я помню. Ты тогда оттолкнул и сказал, что я мерзкий, — Сашу усаживают в машину. Спасибо, что не багажник. Парень медленно сползает вниз, ложась на заднем сиденье. — А потом… Ты думаешь я не видел, как он перелезал к тебе ночью? Не слышал, когда вы запирались? Почему… Он же не достоин тебя… Он даже убить не смог…       Саша содрогается в приступе мучительного кашля, готовый вот-вот блевануть на пол желчью из желудка, но в последний момент сдерживается. Жрать хочется невыносимо, до судорог. Парень скрючевается на заднем сиденье, подтягивая колени к груди. Игорь был прав: он жалкий. Это вообще похоже на существование и доживание своих дней. Разумовский ведь честь почти оказал — почти избавил от мук. Почти.       — Я просто… Просто хотел быть на его месте. Прости меня… Я до сих пор… Забей, — Саша жмурится. Он не станет говорить это вслух человеку, который едет завершать начатое. Повезет, если в процессе Зубоскалов не обмочится от страха. Не хватало, чтобы посмертно над ним смеялись. Всю жизнь смеются, потому что он «не такой». Даже мать отказалась еще в роддоме. Никому не нужный. И богу тоже. — Лучше и правда сдохнуть. Окажи услугу. По старой памяти. Я знаю, что у тебя есть. Можешь мне подарить еще немного «счастья»? Мне очень надо.       Саша не просит. Он молит. Он испытывает надежду, что ему устроят передоз. Лучше умереть от лап своей зависимости, подаренной любимым человеком, а дальше все равно где. Хоть в грязи, хоть в собственной блевотине. Зубоскалов чувствует, как из глаз текут слезы. Он так устал от этого всего. И он ничего не может сделать. Даже перед смертью он не может взять себя в руки, поддаваясь выкручивающим судорогам, поддаваясь этой боли и ощущая ее слишком остро. Разумовский даже задушить его не смог. Ничтожество. И Зубоскалов такой же. Только кому-то достается Волков и любовь, а кому Гром и постоянные синяки от его психозов.       Даже в такой момент все, о чем он может думать, это желание вновь абстрагироваться от мира, вновь пустить себе по вене живительный и убивающий одновременно раствор и откинуться на спинку дивана в своей квартире. Возможно, его бы нашли через неделю, когда соседям начнет надоедать запах из квартиры, а возможно бабки его даже не почувствуют. От них и самих не розами пахнет, а лекарствами. Лучше сдохнуть молодым, чем доживать такую старость по соседству с наркоманом.       — Может быть, у нас был бы шанс? Я бы все сделал и тогда, и сейчас… — почти в агонии спрашивает Саша. Навряд ли у Волкова, скорее просто мысли в слух произносит. — Когда я уже сдохну, — плюется Зубоскалов, ворочается на кожаном сидении, стискивает в руках обивку. Впору делать ставки на то, когда Саша уже откинет копыта. Все этого хотят, все думают об этом. Бедный Александр Зубоскалов. Его никто и никогда не поймет. У всех было то, за что держаться. У всех, кроме него. Смешки за спиной, злые шутки и постоянные издевки. Ему надо было защищать себя, пока другие не раздавили его. Надо было стать живучим, как таракан, вертким как змея. Но так он лишь сильнее отгородился от других, начав искать пользу только для себя.       Парень чешет покрасневшую руку до крови, сдирая кожу. На улице так холодно, а его куртка осталась у Разумовского. Умереть от обморожения уже не кажется такой далекой идеей. Саша плачет, наверное, впервые так надрывно, впервые не скрывая эмоций. А ведь у него тоже могло сложиться по-другому? Он тоже мог найти своего человека, если бы хоть кто-то протянул руку помощи. Да кому он нужен такой, только торговать собой может. За деньги это не любовь, это проституция. А значит по-другому и быть не могло.

[Олег].

      Олег швыряет Сашу на заднее сиденье своей машины. Изначально, конечно, думает о багажнике, но какой в этом смысл, тем более если Зубоскалов, кажется, вот-вот в себя придет. Того, правда, что Саша начнёт молоть языком какой-то бессвязный бред, Олег не ожидал. Он садится за роль и заставляет машину тронутся с места, заранее размышляя над тем, куда лучше сплавить Зубоскалова. По факту, конечно, можно в реку любую сбросить — никто ведь и не станет искать это потрёпанное жизнью существо.       Саша начинает вспомнить события дальних дней, когда ещё все вместе жили в одном детском приюте. От разговоров этих Волкову мрачно становится. Конечно, он помнил, как Зубоскалов целоваться полез. А до этого ещё с шуточками идиотскими приставал, доёбывался по поводу и без — Олег такое не любит, навязчивым неприятным людям предпочитал дать по морде, но Саша ведь и тогда мелким был и слабым, пальцем страшно дотронуться — вдруг что? Волков его тогда изо всех сил терпеть пытался, разговоры никогда не помогали, насилием проблему не решишь, а потом ещё этот поцелуй. Олег ведь подумал, что это очередная шутка, идиотский прикол со стороны Зубоскалова. Он тогда очень разозлился, но знал бы, что для Саши всё по-настоящему было — повёл бы себя иначе, конечно. Волков стиснул зубы: неужели все эти годы парень жил своей нездоровой любовью, в то время как Олег даже не догадывался, не понимал, за что его так ненавидят, за что так отчаянно пытаются рассорить с Серёжей. Волков, конечно, никогда любви к Саше не чувствовал никакой, но если бы поговорил тогда — наверняка бы всё сложилось иначе.       — Саш, я и не думал ведь, что тот поцелуй для тебя действительно что-то значил, — тихо произносит Олег, не задумываясь о том, услышит его Зубоскалов или нет.       Нельзя сказать, что Волков теперь преисполнился жалостью к наркоману, нельзя сказать, что внутри взыграла совесть — нет, совсем нет. Но признание Саши всё существенно осложнило. Олег был уверен, что убить его — самое простое, самое полезное, что он сделать может, а теперь оказывается, что Зубоскалов и так никогда не жил — существовал, выходит. Это болезненно, неправильно, когда все мысли, всю жизнь посвящаешь человеку, который от тебя далеко, вне зоны досягаемости. Олег знал это: сам ведь по Серёже тосковал после расставания. А расставание-то по вине Саши произошло. Волков бросил быстрый взгляд на стекло заднего вида, наблюдая за тем, как Зубоскалов рыдает, корчится. Олег его, вероятно, никогда таким не видел. Все наигранно дружелюбный, а внутри саркастичный, неприятный. Волков даже и не задумывался никогда, что Саша-то — тоже человек. Просто другой. Просто эмоции свои и чувства прятал за маской язвительности.       — Какая тебе доза-то, Саш? — тяжело вздыхает Олег. — Знаешь, сколько наркоманов каждый день вижу? Одни от одиночества дохнут, в эйфории смысл найти пытаются, у других близкий кто-то умер, третьи смысл жизни найти не могут — пытаются отыскать его в веществах. Слабость это, Саша, ничего более. У человека всегда есть второй шанс, есть вторая попытка. Человек может думать, что у него жизнь закончилась, что он всё потерял, но по-настоящему он всё потеряет, только когда подсядет на наркотики. Я понимаю, у нас у всех есть способы саморазрушения, особенно после того, как происходит что-то ужасно болезненное. У меня тоже были: я не просто так в армию ушёл. Надеялся, что подстрелят, как вшивую собаку. Ты тоже сейчас надеешься, что от передоза помрёшь. Знаю. У меня появился шанс — и теперь я сожалею только, что в армию эту чёртову попёрся. Ты тоже сожалеть потом будешь, что наркоту употреблял. Лечись, Саш, старайся, сделай из себя человека, прекрати винить окружающих — ты найдёшь ещё себя. Может быть, в чём-то. Может быть, в ком-то — у тебя есть шанс. Вцепись в кого-нибудь, кто может помочь тебе вылезти из этого, сделай его счастливым. Серёжа ведь задушить тебя мог — а не задушил. Ты жив ещё: задумайся, может это знак какой?       Волкову не стыдно, скорее неудобно. Он многим людям, по факту, судьбы поломал, но из-за Саши почему-то наиболее неприятно. Сегодня Олег увидел в нём что-то человеческое, а это было страшнее всего. И хуже всего. Волков останавливает машину, вылезает и открывает заднюю дверь, вытаскивая Сашу. Снова на плечах тянет как можно дальше, натягивает перед этим капюшон на себя. Вокруг темно, но Олег тщательно выслеживает, чтобы никого вокруг не было.       — Я убивать тебя не стану, — тихо произносит Волков, швыряя Сашу на землю, — но если ты и после этого выживешь — это точно знак. Но если к Серёже ещё раз сунешься — я буду пытать тебя и тщательно следить, чтобы ты не помер. Я сделаю тебе очень больно физически, и буду причинять эту боль на протяжении многих и многих недель, — чуть понизив голос, произносит он, согнувшись над Сашей.       Олег осматривается по сторонам, после чего быстрым шагом уходит с места, где оставил Зубоскалова. Ему почему-то кажется, что поступил он правильно, предоставив Саше и судьбе самим выбирать, чем закончится эта история. Зубоскалов остался валяться в снегу в небольшой канавке, словно бы заснул на холоде при действии веществ. Олег доходит до дороги, рядом с которой — редкие домики. Окраина города совсем. Волков находит взглядом девушку, видимо, шагающую с работы, корчит испуганное выражение лица.       — Девушка, девушка, у вас есть телефон? Там парень в канаве валяется, не шевелится, не откликается — вы можете вызвать скорую? У меня телефона нет с собой, — обеспокоенно кричит Олег.       Девушка испуганно кивает головой, набирает скорую, диктует адрес, спрашивает, может ли чем помочь. Олег лишь жмёт плечами, делая вид, что не знает, что в подобных ситуациях делать. А ещё жутко опаздывает на работу, а телефона с собой нет, чтобы начальство предупредить. Незнакомка обещает, что дождётся скорую, а Волков уезжает к Серёже.

***

      Когда Олег заходит в дом, Разумовский выглядит уже гораздо лучше.       — Я закончил, — хмуро произносит Волков.

[Серёжа].

      Сережа нервно бегает по квартире, пытаясь найти себе место. Он просчитывает все возможные варианты. Несколько раз Разумовский отдергивает себя от мысли позвонить Олегу. Парень совершенно не переживает из-за Зубоскалова, тот заслужил, чтобы наконец-то очистить город от своей скверны.       Когда Волков все же возвращается в квартиру, Сережа бросается ему на шею, крепко обнимает, целует. Почти плачет от облегчения, что этот кошмар остался позади. Страшно и в то же время адреналин бурлит в крови. Разумовский себя так еще никогда не ощущал. Это чувство невозможно описать, его можно лишь прожить, и оно останется навсегда отпечатком в душе.       — Его никто не найдет? — опасливо шепчет Сережа и смотрит пристально на Волкова. Заглядывает в глаза, поглаживает по щекам. Сережа закусывает губу, когда первый шок все же спадает, и в голове всплывают воспоминания о том, что именно говорил Саша перед смертью. — У тебя с ним что-то было?       Разумовский не ревнует. Ни в коем случае. Олег сейчас с ним, они любят друг друга, так зачем ревновать к мертвецу. Нет, дело в другом. В том, что Саша столкнулся с отказом, а Сереже, выходит, повезло. Парню важно слышать, услышать, действительно, ли Зубоскалов сказал правду или соврал. Он это умел и, главное, любил. Чтобы поссорить, чтобы опять развести мосты.       — Он сказал, что да. Это правда?

[Олег].

      Серёжа почти сразу накидывается на Олега с поцелуями и объятиями, и Волкова это слегка смешит. Разумовский такой чистый, наивный, почти ребёнок, но сейчас — взял и чуть человека не убил. Из-за того, что боялся о будущем? Из-за ревности? Олегу это не совсем понятно, но нельзя сказать, что он не восхищён. Саша человек сомнительный, он столько боли и зла им причинил, определённо же заслуживал наказание за содеянное. Волкову нравилось, что Серёжа, несмотря на внешнюю хрупкость и ранимость, мог постоять за себя, мог постоять за них, учитывая ещё и фактор работы Олега — опасной и сложной. Теперь он точно понимал, что Разумовский не испугается, если увидит кровь на футболке Волкова. Ему казалось, что теперь они стали близки, слишком близки, будто бы повязанные кровью.       Олег бережно проводит ладонью по щеке Разумовского, внимательно всматриваясь в черты его лица. Будучи ребёнком, Волков никогда не думал о том, до чего их обоих доведёт судьба. Что бы сказал маленький Олег, если бы узнал о том, чем будет заниматься во взрослой жизни? Некоторые люди заслуживали смерти, Волков давно перестал ощущать угрызения совести. По большему счёту, ему даже было всё равно, он никогда не размышлял о морали. Получил приказ — убил. Кто-то бросился в атаку — убил. Кто-то оскорбил, узнал лишнее, совершил проступок — тоже убил. С Сашей правда как-то не так получилось, но Олег ощутил ответственность за то, что у Зубоскалова жизнь по одному месту пошла. Глупо, но даже если Саша и решится рассказать всё Грому, то ничем это майору не поможет. Доказательств-то нет.       — Успокойся. Он тебя больше не потревожит, — мягко произносит Олег, оставляя тёплый поцелуй на лбу Серёжи.       Вопрос Разумовского ставит в тупик, но Волков достаточно быстро понимает, что Саша успел наговорить Серёже всякой ерунды. Он всегда именно таким образом пытался их разлучить, но теперь это всё не имело никакого смысла. Олег слишком хорошо знал, чего можно ожидать Зубоскалова.       — Помнишь, что бывает, если ему верить? Несколько раз мы из-за него чуть не расстались, один — всё-таки расстались, — жмёт плечами Волков. — Между нами ничего не было. Я же до тебя с Лизкой встречался — помнишь? Он был влюблён в меня, но я узнал это точно сегодня, — как можно более равнодушно произносит Олег. — Солнце, поехали домой? Там Громми ждёт нас, тебя — ужин. Хочешь, сладкое что-нибудь приготовлю?       Волков прижимает к себе Серёжу, вдыхая его приятный запах. Не хватало слов, чтобы выразить благодарность судьбе за Разумовского. Олег уже себя без этого рыжеволосого чуда и не представлял. Кажется, они были вместе всегда. Даже во время разлуки.