circulus vitiosus.

[Макар].

      — Да какого черта? — громко возмущается Макар, пока разговаривает по телефону, измеряя шагами гостиную в своём доме. — Скажи, Олег, у них всё в порядке с головой? Как вообще такую оплошность можно было допустить? Чёрт возьми. Ты едешь уже? Хорошо. Прекрасно. Да, документы соберу и готов. Чёрт, постой. А Серёжа случайно не может приехать? Я Андрея-то с кем оставлю? Не на работу же его вести.       Люба, взволнованно наблюдающая за чем-то крайне недовольным мужчиной, вдруг произносит, что может сама посидеть с мальчиком. Флорист чуть хмурит брови: ему немного неловко просить посидеть женщину со своим сыном, но выходов не особо много. Да и отлучиться ему нужно максимум на пару часов.       — Нет, всё, не нужно Серёжу. Да-да, я уже выбегаю. Всё, жди, — Макар сбрасывает звонок, нервно прикусывая нижнюю губу. — Там на работе аврал настоящий, — вздыхает Сергеев, переводя взгляд на Любу. — Я буду тебе очень благодарен, если проведёшь с Андреем пару часов. Я постараюсь вернуться как можно скорее. Андрюша, останешься на пару часов с тётей Любой? — спрашивает у сидящего на полу мальчика флорист. Ребёнок жуёт пирожок и согласно кивает. Ему уже не привыкать: постоянно находился в обществе других людей из-за работы отца.       Флорист бежит в кабинет, открывая его своим ключом, чтобы вытащить из нижнего ящика стола стопку документов. Кладёт их сверху и изучает взглядом каждый, пока не находит нужный. Хорошо, что каждая бумажка имела свою копию, а копия — ещё одну копию. Так безопаснее. Он запирает кабинет и бежит в прихожую, собираясь фактически на ходу. Сейчас время было ценнее всего. Ключ Сергеев забрасывает на верхнюю полку шкафчика.       — Всё, убегаю. Честно постараюсь вернуться как можно скорее, — произносит Макар, треплет мелкого по волосам и целует Любу в щеку, после чего убегает в машину уже примчавшегося Олега.

***

      Как всегда, в подобных критических ситуациях возникают форс-мажоры. Сергеев злится, когда мужчина требует документ, оставшийся в доме за городом. Олег, разумеется, успеет домчаться туда и обратно за считанные секунды, а Макар в это время заговорит кому-нибудь зубы. Он умел.       — Милая, как у вас там дела? — тихо спрашивает Сергеев, набирая женщину. Разумеется, он очень переживает, что Андрюша мог опять что-нибудь натворить, но Люба ведь учительница, да и в последнее время всё налаживалось. — Мой заяц там тебя не замучил? А то у него бывает, — Макар нервно смеётся. — Сейчас Олежа приедет, сможешь ему документик вынести, чтобы быстрее было? Он пока найдёт весь дом перелопатит. Я на шкафчик в прихожей закинул ключик, им кабинет откроешь. А в кабинете в столе слева в ящике посередине бумажка будет лежать в файлике. Там в файлике много всего будет лежать, но Олеже весь файлик отдашь. При Андрюше Олежа нормально себя вести должен, — добавляет Сергеев, прикусывая нижнюю губу. Случившаяся ситуация до сих пор из головы не вышла. — Я буду тебе очень благодарен. Спасибо. Люблю тебя.

[Люба].

      Посиделки с Андреем не отнимают много сил, хоть внутри Люба и волнуется из-за того, что может сделать что-то не так. Когда звонит Макар, женщина напрягается и отходит в сторону, принимая вызов. Макар говорит тихо, но в голосе все равно слышится волнение, и Дубина задерживает на пару секунд дыхание, дабы успокоиться.       — Не волнуйся, у нас все в порядке. Хорошо, файл слева в ящике посередине. Передам Олегу, — заверяет Сергеева Люба, бросая быстрый взгляд на Андрюшу, собирающего свой любимый конструктор. — Целую. Мы тебя ждем.       Люба убирает телефон и идет в прихожую за ключом. В голове снова и снова она прокручивает ту ситуацию с Олегом. Неприятный осадок остался на душе, и это скрыть было очень сложно. Женщина искренне надеялась, что когда-нибудь тот неприятный момент сотрется из памяти, потому что, как бы она не любила Макара, противный едкий червяк забрался в душу и грыз изнутри, напоминая, что, как выразился Волков, она любит лишь идеальный образ, который Сергеев собрал для нее. Неужели тот Макар был лишь красивой картинкой, за которой в действительности скрывалось нечто безобразное? Верить в это не хотелось, но в то же время и поговорить о том случае Люба не могла с флористом. Слова Олега должны были остаться только между ними. Женщина чувствовала, что однажды придет время, и Макар сам ей все расскажет. Когда-нибудь точно.       Дубина открыла дверь в кабинет и прошла к рабочему столу. У Сергеева на месте идеальный порядок. Как говорила ее коллега: «Порядок на столе — порядок в голове, а значит — и в жизни». Люба открыла левый средний ящик и достала файл с различными бумагами. Вчитываться в них она не стала — все равно не поймет, ведь бизнес совершенно не ее профиль.       Краем глаза Дубина заметила, что нижний правый ящик закрыт не до конца. Женщина покосилась на открытую дверь. Любопытство взяло верх, и она все же заглянула узнать, что еще хранил у себя в столе ее собранный мужчина. Только в этом ящике оказались далеко не ценные документы. На дне ящика лежал пистолет, даже отдаленно не похожий на игрушечный. Люба сразу закрыла ящик, чувствуя, как в кабинете ей становится душно. Женщина сглотнула и поспешила забрать файл со стола — задерживать Волкова не хотелось, тот найдет к чему придраться и высказать это Сергееву. Хотя теперь и у Дубиной появились вопросы, которые ей не терпелось задать вечером.       Люба быстро отдала бумаги Олегу и вернулась в дом. Ее руки немного дрожали из-за волнения, и она очень ждала, когда вернется Макар. А что Андрюша? Если бы это он по своей неосторожности нашел пистолет? Дубина сглотнула, смотря на темненького добродушного мальчика.

***

      Макар не соврал — вернулся через пару часов. Люба улыбнулась приветственно, стараясь не подавать виду, что случайно она узнала больше, чем требовалось.       — Макар, можно с тобой поговорить? — тихо позвала его женщина, смотря, чтобы Андрея и близко не было. Ходить вокруг да около она не собиралась, поэтому сказала сразу: — Я у тебя в кабинете случайно нашла пистолет в ящике. Не объяснишь, зачем пистолет флористу? Может быть я что-то неправильно поняла? — с надеждой во взгляде спрашивает Дубина, беря за руку Макара и сжимая его ладонь. Это ли имел ввиду Олег, когда говорил, что все совсем непросто?

[Макар].

      Когда возникшая проблема оказывается улаженной, Макар не может не вздохнуть с облегчением. Он возвращается в стены родного дома, с улыбкой наблюдая за вполне себе довольным Андрюшей, который, кажется, не успел ничего вытворить за время отсутствия отца. Возвращаться домой сегодня как-то по-особенному сильно хотелось. Да и на душе тепло-тепло стало, когда он снова вернулся. Странное чувство, но Сергеев ещё не до конца осознавал то, насколько одиноким был все эти годы.       Правда, его безумно напрягает тихий голос Любы, когда та хочет о чем-то поговорить, оглядывается по сторонам, надеясь, что рядом нет Андрея. Макар сам его отправил повторять уроки к завтрашнему дню и готовиться ко сну. Сердце в груди замирает, а от надежды во взгляде становится тошно. Он широко улыбается и резко вырывает ладонь из рук Любы, делая большой шаг назад.       — Ящичком ошиблась? — дружелюбным тоном спрашивает Макар.       Конечно, он ждал этого дня. С нетерпением почти. Ожидание разъедало и пугало, но зато в ней была определённость. Надежда в глазах женщины казалась буквально отвратительной, и Макар отчаянно решил, что хочет её разрушить. Разбить вдребезги. Разумеется, у него всегда — миллиард идей и возможностей, кучу масок и способов выдать себя за другого человека. Флорист и сейчас мог бы соврать. Но в чём смысл? Как долго можно было тянуть эту бесконечно долгую печальную историю? Люба так испугалась какого-то пистолета, вещи, которая вполне может храниться и у совершенно обычного порядочного гражданина. Макар с нетерпением ждал её реакции на действительно пугающую правду. Он ждал, когда надежда в глазах сменится на отвращение и испуг.       Сергеев отвернулся спиной к Любе и подошёл к окну, сложив руки на груди. Слабо ухмыльнулся. Осознание грядущей потери могло буквально проломить тонкие рёбра, но Макар потери не боялся.       — Действительно. Зачем флористу пистолет? — с насмешкой фыркает Сергеев. — Как много для людей значит красивая оболочка. Никогда об этом не задумывалась? — он сжимает зубы до боли, злость к самому себе и обида буквально лезут наружу, но Макар заставляет себя продолжить. Так будет правильно. Никакой надежды. — А я задумывался. Внешность, к сожалению, влияет на многие вещи. На то, будут ли тебя избивать за то, что напоминаешь девчонку. На то, будут ли считать тебя слабым флористом. Я мог бы на ходу сочинить легенду, в которую бы ты поверила. Захотела поверить. Но на кой черт мне это нужно? Ты хотела искренности, хотела видеть меня настоящим? Распишись.       Он сжимает пальцы в кулаки, тяжело дышит, но тихо усмехается — быть может, скорее вымученно.       — Петербург всегда был связан с криминалом. Сколько фильмов о нём снимали в девяностые. Помню, как смотрел их по старенькому телевизору у нас дома и восхищался бандитами: сильными, но благородными. И не понимал, почему я не такой. Странный выбор для культа. Хотя нет. Тогда это было абсолютно нормальным.       Он жмурится, морщится, хмурит брови, но Люба всё равно этого не увидит. А по напряжённой спине и сложенным на груди руках вряд ли можно о чём-то догадаться.       — Ладно, я тут со своими лирическими отступлениями, — тихо смеётся Макар. — Помнишь, громкое дело такое было? О Морозове. Ну, он же там наркобароном оказался. Помнишь, конечно. Твой же сын и поспособствовал тому, что Морозов за решёткой оказался. Он молодец у тебя, умный мальчик. Правда, однажды всё-таки ошибся. Как бы странно это ни звучало, но иногда стоит верить догадкам и переживаниям более старшего и более опытного коллеги, — он жмёт плечами. — Я очень давно знаю Морозова. И Олег знает. Мы с ним, знаешь ли, сошлись на мнении, что он не просто урод, ведь насилие над родной семьей — вещь крайне, безусловно, ужасная, он ещё и идиот. Полный идиот, пустоголовый и трусливый, а разве такой мог бы выстроить целую наркоимперию? Да бросьте, он бы уже давно в тюрьме сгнил, если бы не пользовался чьей-то сторонней помощью.       Макар оборачивается, нацепив на губы дружелюбную улыбку.       — Наркобарон по определению не может быть идиотом, как бы нам всем не хотелось думать. Добро должно побеждать зло, а значит, зло должно быть глупым и уязвимым. Морозов был глупым и уязвимым, а ещё зависимым. Как только он потерял надобность, то сразу попал под замок. А потом ещё и, какая внезапность, погиб от инфаркта, — флорист зловеще усмехается. — Это не я придумал, но среди людей всегда есть и будут «худшие» и «лучшие». Успешными наркобаронами, главами мафии, гениальными полицейскими с высокой раскрываемостью становятся «лучшие». Какого-нибудь флориста я бы отнёс к «худшим», — он хмыкает. — А раз всё-таки наркобарона мы относим к «лучшим», то, чтобы надурить полицию, он действительно должен быть умным и, как минимум, хитрым. К Морозову не относится ни то, ни другое. Таких людей я бы вообще отнёс к червякам, а не к людям, — Макар с отвращением морщится.       Он выдерживает торжественную паузу, смотря прямо в глаза Любе и не разрывая зрительного контакта. На лице не шевелится ни одна мускула, Макар выглядит уверенным в своих действиях и словах, несмотря на то, что глубоко внутри мечтает рассыпаться в пыль. Так будет лучше. Надежда должна погибнуть, ведь нет ничего важнее правды. Он сделал всё, чтобы показать Любе настоящее счастье. Он был готов делать всё для этого и в дальнейшем, но, видимо, сама судьба намекала на то, что в данной ситуации стоило открыть правду. Конечно, у Макара был выбор: он вполне мог рассказать свою слезливую историю и попытаться разжалобить женщину. Только ему не нужна жалость, впрочем, как и надежда. Надежда на то, что когда-нибудь кто-нибудь сможет полюбить его настоящего, а не идеальный собственноручно созданный образ.       — Наркобароном всегда был я, — он расплывается в широкой улыбке. — Когда в крови людей массово находили героин — это был я. Когда в подворотнях находили странные трупы — это тоже был я. Когда убивали сторонних дилеров — это был я. Когда полиция на протяжении многих лет пыталась выгнать эту дурь из города — это тоже был я. Да даже когда ваш мнимый наркобарон умер от инфаркта — это всё был я. Почему говорю тебе это всё? Мне плевать, если захочешь кому-нибудь рассказать. Гром давно уже знает всю правду, но даже он не смог ничего сделать. Почему не сказал тебе раньше? — Сергеев жмёт плечами. — Наверное, потому что влюбился-то по-настоящему. Ты была и есть для меня приоритетом, я хотел показать тебе, какого отношения к себе ты достойна. Показал, кажется. Создавать идеальные образы у меня получается очень хорошо. Разрушать их — ещё лучше. Теперь ты меня понимаешь? — он усмехается. — Во мне нет ничего хорошего. Я тот злодей из фильмов, которого все ненавидят. И знаешь что? Мне это нравится.

[Люба].

      От рассказа Макара кровь стынет в жилах, и верится во все это с большим трудом. Вернее, Люба совершенно не хочет верить в это, не хочет принимать тот факт, что ее Макарчик — светлый, заботливый, такой родной — мог быть холоднокровным убийцей, которому боль других людей доставляла удовольствие, успокаивала. Не могла Дубина представить, что в зеленых глазах любимого человека в такие моменты отсутствовала жалость к провинившимся.       Люба почувствовала, как в комнате становится душно, как сердце начинает биться чаще, и как каждый новый удар ощущается в висках, голова закружилась, и женщина шатнулась, находя опору в столешнице — давление подскочило. Женщина перевела взгляд на свою руку, опирающуюся на холодный стол, и прикрыла глаза, не находя сил смотреть на усмехающегося Макар, который всегда находил удачный момент для пылкой речи. Возможно, она бы даже расплакалась, если бы не острые боли в груди.       — Да как это так… — только и произнесла с придыханием Люба — на большее у нее банально не хватало сил, а главное слов.       Всего богатства русского языка не хватит, чтобы выразить то, что творилось в голове женщины. Ее мир сейчас рушился, как долго выстраиваемый карточный домик, на который подул резкий поры ветра. Правду узнавать оказалось слишком болезненно, особенно, после всего того, что смогло переплести их жизни. Дубина взяла паузу, позволяя шуму, окружившему ее, немного стихнуть. Люба не поднимала на Макара глаз, потому что в ее голове она до сих пор не могла принять резко открывшуюся истину. Так вот в чем был подвох. К ее-то годам надо было уже принять тот факт, что идеальных людей просто не существует и, чем лучше они кажутся снаружи, тем более омерзительные тайны хранят внутри себя, не открывая их даже самым близким.       В голове постепенно, по кусочку, стал складываться паззл. Сразу стали ясны мотивы Волкова и его слова, теперь-то Люба поняла, что он имел ввиду, говоря о том, что это расставание неизбежно. А ведь Дубина вновь до последнего не верила, до последнего хотела видеть то, что перед ней выстраивали — образ идеального мужчины, образ идеальных отношений, которых она — по мнению Макара — была достойна. А сколько бы еще все это продолжалось? Если бы она не «ошиблась ящиком»? Как бы далеко смогли зайти их отношения? Рано или поздно бы Сергееву пришлось признаться, а с каждым днем тяжесть от грядущего разрыва увеличивалась.       Дубина глубоко вздохнула, выпрямляясь, когда ее наконец-то стало понемногу отпускать от резкого скачка. Люба не могла что-то добавить, она лишь подняла взгляд на Макара. Она не могла увидеть в нем жестокого наркобарона, человека, чьи руки были по локоть (если не по плечо) в крови. Перед ней стоял тот самый Макар, от которого еще пару часов назад она получала поцелуй в щеку и слышал слова о любви. В сознании столкнулись два несовместимых образа. Действительно ли с ней всегда был настоящий Сергеев или он только поддерживал образ «красивой оболочки»?       В голове пронеслась быстрая мысль о том, что Гром оказался прав в своих подозрениях. Может быть, еще и был прав в отношении того, что Сергееву было выгодно держать Любу рядом с собой? Как говорится: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Куда уж там еще ближе? Холодок побежал по коже от подобных мыслей, но Люба сумела совладать с навязчивой мыслью. Она не хотела сомневаться в словах о чувствах, точно не сейчас.       Молчание затягивалось. Это конец? Дубина не хотела. Женщине было хорошо с Сергеевым, она действительно чувствовала себя с ним самой счастливой, это было ни с чем не сравнимое чувство. Однако в противовес: криминал, убийства и то, что уже никогда не уйдет из жизни флориста. А ведь еще в первую встречу Волков спрашивал ее отношение к поимке Морозова. Какая нелепая ситуация. Желать смерти тому, чьи руки она готова была целовать, тому, чьи прикосновения ощущались, как шелк на коже — приятные, чуть холодящие.       — Прости. Мне надо осмыслить все, — наконец выдавливает из себя женщина, красными глазами смотря на мужчину. В подкорках мозга мелькает страх, ведь она не знает, что наркобарон может сделать для сохранения своей тайны. — Я… Никому не скажу. Не волнуйся об этом, — голос предательски дрогнул из-за играющих нервах. Люба отходит постепенно от шока и находит в себе силы сделать шаг в сторону выхода. — Я, наверное… — она виновато, чуть затравлено, смотрит на Сергеева, не зная, как правильно себя вести с ним. От былой нежности сейчас не было и следа. Женщине хочется сказать, что она обязательно перезвонит, когда примет решение, но навряд ли эту паузу будет ждать Макар, у него ведь и своих дел хватает. — Наверное, пойду.       Люба, переставляя ватные ноги, направилась к выходу из дома. Она сейчас даже разобраться не могла, какие именно эмоции она чувствует — все смешалось в одну кучу. Но сейчас, должно быть, самой важной ее задачей было банально доехать до своего дома. Дубина не оборачивалась: боялась вновь столкнуться с зелеными холодными глазами Сергеева. Ее мир рухнул в очередной раз, потому что в очередной раз она отказывалась верить наблюдениям и предупреждениям других Людей. Это ведь… не так больно, как осознание, что все это время ты любил не настоящего человека, а лишь его тщательно проработанную идеальную оболочку.

[Макар].

      Он с кривой улыбкой наблюдает за Любой, с кривой — потому что улыбаться совсем не хочется. Макар изо всех сил пытается выглядеть равнодушным и спокойным, потому ничего хорошего в искреннем показывании эмоций никогда не было. Настоящим Сергеев позволяет себя видеть, наверное, только Олегу. Пускай Люба же думает, что флорист настоящее зло, чудовище, которого ей стоит опасаться. Так будет спокойнее, лучше, и плевать он хотел на разбитое сердце, на слёзы, стоящие в глазах — благо, женщина даже на Макара не смотрит, настолько, видимо, он ей уже стал противен.       Сергеев пустым взглядом наблюдает за тем, как она уходит, и слова ей не произносит — и так уже сказал слишком много. Возможно, Макар даже специально преувеличил некоторые моменты, чтобы выглядеть в её глазах настоящим злодеем, чтобы Люба даже не пыталась его оправдать или понять. Этого расставания флорист ожидал с тревогой, со страхом, с каким-то нездоровым скорейшим ожиданием конца. Люба стала одним из лучших моментов его жизни, но нет ничего больнее, чем осознавать, что совсем скоро это «лучшее» пропадёт.       Боль и страх сменяются на равнодушие. Из тела выдрали какой-то безумно важный кусок, отвечающий за чувства и эмоции, флорист теперь даже человеком себя почти не ощущал. Боль казалась притуплённой, почти незаметной, а в сердце — полная пустота. И от этого ещё хуже. Стойкое желание расцарапать себе грудную клетку, чтобы вызволить наружу запертые чувства, усиливалось с каждой минутой. Даже слёзы высохли, и в голове промчалась странная мысль: а жив ли он вообще на данный момент времени?       Он нащупывает из кармана телефон и достаёт его, набирая знакомый номер. Даже не совсем понимает, зачем делает это: быть может, просто хочется поделиться с кем-то этой, безусловно, радостной новостью? По крайней мере, для Олега.       — Можешь быть рад, Олеж. Меня бросили, — тихим голосом произносит Сергеев.       — Чего? — выдыхает Волков на том конце трубки. — Почему я должен быть этому рад? Что произошло? Из-за чего?       — Ну ты же хотел, чтобы мы с ней расстались. Я рассказал ей, кем я работаю.       — Блять, нет, — хрипит Олег. — Я никогда не хотел, чтобы это произошло таким образом. Я боялся ведь именно этого: того, что она тебя не примет таким. Что именно ты ей рассказал? Как много?       — Я много чего ей рассказал, — фыркает Макар.       — Так, слушай. Не делай никаких глупостей, которые ты уже наверняка задумал сделать. Пожалуйста, прошу тебя, — тихим голосом просит Волков.       — Я и не собирался, — лениво отвечает флорист.       — Отлично. Молодец. Я сейчас приеду. Только дождись, пожалуйста.

***

      Олега слегка потряхивает, он в спешке ищет свои права, которые последний раз видел где-то на тумбочке. Обзор перед глазами кажется слегка мыльным, и Волков в максимальной растерянности. Он тяжело вздыхает, когда всё-таки находит права, а потом переводит взгляд на Серёжу, не зная, что должен ему сказать. В итоге Олег решает рассказать правду.       — Она бросила Макара, когда он сказал, что наркобарон, — мрачно произносит Волков. — Я поеду к нему. Не знаю, когда вернусь.       В загородный дом Олег мчит на всех парах, по пути пытаясь придумать какие-нибудь слова поддержки. Удивительно то, сколько всего флорист находил умного и верного, когда отговаривал Волкова совершать самоубийство после ранения. И как пусто было в голове Олега, когда тот пытался придумать, как может поддержать Макара. Он находит Сергеева сидящим на диване и смотрящем в одну точку. Олег кидает быстрый взгляд на часы: уже поздно, и Андрей наверняка спит. Тем лучше.       — Хей, ну ты как? — тихо спрашивает Волков, подходя к Макару и присаживаясь рядом с ним. Флорист дёргается и переводит взгляд на гостя. — Как ты себя чувствуешь?       Сергеев открывает рот, чтобы что-то ответить, кажется, даже пытается придумать слова и выдавить улыбку, но вдруг морщится и просто утыкается Олегу в плечо, тихо шмыгая носом. Волков бережно гладит его по спине, чувствует, как и у него самого внутри всё сжимается.       — По телефону ты звучал бодрее, — пытается шутить Олег.       — Ко мне ещё не пришло осознание, — шепчет Макар в ответ. — У меня такой туман в голове, Олеж, ты не представляешь. Я знал, что это случится, готовился к этому, но теперь мне кажется, будто бы всё происходящее — дурной сон.       — Ну тише. Скажи лучше: что ты ей сказал конкретно? Что конкретно она тебе ответила?       Сергеев снова начинает плакать, и Олег тяжело вздыхает: он точно не добьётся ничего от Макара в таком состоянии. Он тянет флориста за руку на кухню, усаживает на стол, достаёт из шкафа бутылку виски и разливает по стаканам, протягивая один из вытирающему глаза Макару. Олегу до жути больно видеть флориста в таком состоянии, ещё страшнее — оставлять его одного.       — Пей давай. До дна, — приказывает Волков.       — Зачем? — сквозь слёзы спрашивает Макар. — Сам же говорил, что решать проблемы алкоголем — плохая идея.       — Лучше алкоголем, чем чем-то другим, — морщится Олег, и флорист стыдливо опускает глаза вниз, всё же делая глоток алкоголя. Волков повторяет за ним, выжидающе смотрит, когда флорист, изредка морщась, осилит свой стакан. — Ну так что ты ей сказал?       Макар медленно начинает свой рассказ, и Олег внимательно вслушивается в каждое слово, не подгоняет, а пытается поддержать, когда Сергеева снова бросает в слёзы. У Волкова мурашки по коже, особенно когда он понимает, какой именно у флориста был план: выставить себя ещё в худшем свете, чем то было на самом деле.       — … и она сказала, что ей надо всё осмыслить, — громко шмыгая носом, бормочет Макар. — Смотрела на меня со страхом в глазах ещё. Не понимаю, зачем она так сказала. Почему просто не сказала, что больше не хочет меня видеть, что всё кончено. Испугалась что ли? — он скупо усмехается.       — Макар, ты дурак, — мотает головой Олег, и флорист недоумённо смотрит на него. — Я так ненавижу, когда ты себя демонизируешь!       — Ничего я не демонизировал, — фыркает Сергеев.       — Ну я-то знаю, кого ты обмануть пытаешься? — вздыхает Волков. — Злодей тут нашёлся. Монстр. Рассказал бы заодно, как этот монстр рыдает, когда в фильме котёнок умирает.       — Отстань, — отмахивается Макар. — Это ничего не значит. Я плохой человек, и не заслуживаю её. Она сильная, после развода двух прекрасных детей вырастила, не сломалась, добрая, в ней всегда есть место для сочувствия и понимания, столько дурного пережила, но плохим человеком не стала. А я стал. Хотя, вероятно, я всегда плохим человеком был. Судьба такая, — он опускает взгляд вниз.       — Да не был ты никогда плохим человеком, — медленно и чётко произносит Олег. — Зачем ты ей сказал, что изо всех сил пытался быть идеальным? Ты же не пытался. Ты не притворялся кем-то другим. Ты и есть такой. Ты не плохой человек, ведь разве может плохой человек к проблемам других прислушиваться, помогать, рисковать всем ради близких, защищать ценой жизни, любить, в конце концов? Скажи, может разве?       — Это всё меркнет по сравнению с остальным, — трёт глаза Макар. — Она лучшего заслуживает.       — Кого лучшего-то? — раздражённо вздыхает Олег. — Оглянись вокруг: много ли вообще таких, как ты? Таких, которые будут на все готовы ради близких? Твои моральные принципы отличаются от принципов других людей, но это ничего не значит. Они всё равно у тебя есть. Макар, ты для меня пример для подражания.       — Что ты такое говоришь? — вздрагивает флорист.       — Правду, чёрт возьми! У тебя семья откровенно хуевая была, а я не знаю, что хуже — расти в детдоме или терпеть такое отношение к себе. Хотя всё-таки лучше детдом: я по своему опыту говорю. Но ты стремился к чему, ты хотел чего-то достичь. Твоя любимая умерла, но ты не сдался ради своего сына. Когда ему диагноз этот дурацкий поставили, ты на всё пошёл, чтобы мелкий счастливым мог вырасти, чтобы никто и в жизни его диагнозом не смог попрекнуть. Ты жертвуешь своим здоровьем, собой, лишь бы его счастливым сделать. И эту… как её там… Макар, ты её тоже счастливой делал. Я же видел, как она смотрела на тебя. Глазами такими влюблёнными, счастливыми. Ты не плохой человек. Ты просто другой. Ты отличаешься, и это не плохо. У тебя есть проблемы, недостатки, но они есть у всех. В конце концов, ты не робот, ты живой и настоящий. Ты имеешь право на боль, на слабость. Ты многое пережил, и я очень горжусь тобой. Ты меня восхищаешь, Максима, да многих вообще из нас. И твоя эта никогда в жизни никого лучше тебя не найдёт. Да, ты наркобарон. Да, у тебя есть проблемы со здоровьем, но не это характеризует тебя как человека. Ты смелый и храбрый, ты сильный, умный, добрый, в тебе много хорошего. Твоя грань — это далеко не только жестокость, связанная с работой, и твои кошмары и боль из-за пережитого тобой кошмара. Я не говорю, что ты не жестокий, не говорю, что у тебя нет проблем, но вместе с тем ты ещё и прекрасный человек, прекрасный для тех, кто тебе дорог, для твоих близких. И она поймёт это тоже когда-нибудь. Ну чего ты рыдаешь-то опять?       Олег тяжело вздыхает, наблюдая за Макаром, который уткнулся в свои ладони и снова громко всхлипывал. Он поднимается со своего места и подходит к флористу, осторожно обнимая его.       — Спасибо, Олеж, — шепчет Макар. — Я так люблю тебя.       — Ну всё-всё, хватит. Прекращай плакать, — смеётся Олег. — Может, ей просто нужно дать время. Может, ещё правда не всё кончено, раз не сказала, что бросает тебя. Если правда любишь её, то дождёшься. Даже если ждать долго придется.       — Дождусь, — отчаянно кивает флорист. — Я очень люблю её, Олежик. Я никогда себя до неё счастливым-то и не чувствовал.       — Прекрати ерунду говорить, — вздыхает Волков, после чего присаживается на колено перед Макаром и сжимает одну из его ладоней, смотря прямо в глаза. — Пообещай мне, что справишься. Что будешь в порядке.       — Олег, — мямлит флорист, отводя взгляд.       — Пожалуйста, Макар. Я очень боюсь за тебя. Ты знаешь, что я всегда буду рядом, я уверен, что и Серёжа тоже будет рядом — ему тоже не всё равно. Ты можешь положиться на нас. Мелкий твой тоже волнуется за папку. Но, пожалуйста, пообещай, что справишься.       — Я надеюсь, — тихо отвечает Сергеев. Олег широко улыбнулся: надежда — это уже хорошо.