circulus vitiosus.

[Дима].

      Работать с документацией, должно быть, самое скучное занятие из возможных. Дима до сих пор злился на Грома за то, что тот так поступил с ним, а главное – сделал все за спиной, даже не удосужился поставить в известность. Разве после этого можно было им называться друзьями? Они уже и навряд ли продолжали оставаться ими: общение с Игорем весьма ощутимо сократилось, даже по работе – слишком разные профили, да и у Грома «свои методы», против которых в основном всегда выступал Дима.       Конечно, после признания майора многое изменилось, не в лучшую сторону. Он говорил, обещал, что расстанется, а по итогу перестал звонить, видимо, не смог. Дубин не просил, поскольку давно смирился со своей участью остаться другом-напарником. Уже больше не напарником, скорее знакомым. Удивительно, как легко и быстро все могло измениться, буквально за пару дней.       Дима отложил в сторонку очередную коробку с материалами и устало вздохнул. На телефон пришло сообщение от Грома – весьма неожиданно – в котором говорилось, что тот зайдет. Невольно парень улыбнулся: приятно будет снова увидеть знакомое лицо, а не наблюдать издалека за тем, как майор носится или угрюмо сидит за рабочим местом, что-то выписывая.       Иногда Дубин не понимал: скучает он по совместной работе с Громом или же по своему месту. Просиживать штаны – это не его уровень, ему бы ездить на задержания, справляться с преступниками по закону. Дима дождаться не мог встречи с Игорем, чтобы поговорить о том, как продвигается его дело, которое он ведет против Сергеева. Вспомнив об этом, парень осекся: его мама в последнее время сильно переживала из-за разрыва с ним, но причину не раскрывала, извечно уходя от темы, переключая внимание то на него, то на Веру. Дубин пытался расспрашивать, однако все безрезультатно, женщина молчала, как рыба.       Практически в самом конце смены пришел Игорь, как показалось Диме, даже в хорошем расположении духа. Парень улыбнулся, вскакивая с места и протягивая руку для рукопожатия.       — Игорь, а я тебя уже и заждался, — усмехнулся немного неловко Дубин, сжимая широкую руку Грома. – Что у тебя произошло? Или ты по работе? Давай расскажешь по дороге домой? Мне тут немного остается закончить.       Спешно договаривает парень, махнув рукой на заваленный стол.

[Игорь].

      Всё, о чём в последнее время мог думать Игорь, - это как бы найти идеальное время, чтобы подобраться поближе к Диме. Последний, правда, то торчит за своими бесконечными документами, то разговаривает с кем-то посторонним, и майор не чувствует себя достойным, чтобы прикоснуться к этому светлому и тёплому образу. Иногда он ловит на себе взгляды Димы и не понимает, случайность это или вовсе наваждение.       Игорь чувствует себя так нелепо, но сердце в груди отчаянно бьётся и стучит. Он порвал с Серёжей и теперь, кажется, вполне имел право приблизиться к человеку, которого любил всем сердцем. Но что-то его отчаянно останавливало. Быть может, в груди ещё не уснул страх перед наркобароном, что мог бы повредить Диме. Заниматься своим секретным делом у майора больше нет сил и желания. Пора признаться самому себе: он зашёл в тупик. Без своего верного напарника Гром не мог справиться в таким тяжёлым расследованием, но Дубин не верил в виновность в Сергеева. Быть может, и правда было лучше отложить своё желание справедливости ради любви, ради обычной спокойно жизни?       Когда смена подошла под конец, в участке осталось совсем не много людей – скорее кто-то случайный, кого дома ещё пока что не ждала семья. Гром решительно понял: это его шанс. Он поплёлся в сторону архива, искренне надеясь, что трудоголик Дима ещё не ушёл домой. Внутри всё холодело от волнения, но Игорь уверенно зашёл вовнутрь, широко улыбаясь, застав своего друга за работой.       - Подожду, да. Может, тебе помочь? Да я тут просто… обсудить с тобой кое-что хотел.       Они болтают о всяческой ерунде, и Гром отчаянно пытается не затрагивать сложные и тяжёлые темы для разговора. Он помогает Диме закончить с архивной работой, и совсем скоро оба уже вместе направляются домой к Дубину. Майор так счастлив, что Диме не держал зла и даже согласился его выслушать. Игорь не верил, что у него есть шанс, но буквально мечтал об этом.       - В общем-то, - мнётся Гром, когда оба находятся на кухне. Майор сидит на диване, наблюдая за сцепленными на столе руками. – Я расстался с Серёжей. Я хотел это сделать сразу, после того как… позвонил тебе, но не смог. Серёжа был… нестабилен. Он постоянно плакал, молил не покидать его, я очень боялся, что он что-нибудь с собой сделает. Он сказал, что что-нибудь с собой сделает, если потеряет меня. Но я так устал этого. Я понял, что давно уже не люблю его, терпел ради него до последнего, но не могу я так. Без любви. Я его бросил.       Майор неловко прокашливается и отводит взгляд, ожидая реакции Димы. В конце концов, он давно уже обещал, что расстанется с Разумовским.

[Дима].

      Дима ставит на стол две кружки, в одной из которых чай, во второй – кофе. Дима уже и забыл, какого это – видеть на своей небольшой кухоньке Игоря, замечать, как тот мнется, и говорить на несвязанные с работой темы. Дома хочется побыть в тишине, отдохнуть, а не заполнять голову «тяжелыми» мыслями. Например, как сейчас. Дубин уже успел забыть, как не просто порой бывает с Громом, с ним невозможно было заскучать.       Новость о расставании с Сережей звучит неожиданно, от чего Дима даже на несколько секунд замирает, останавливаясь взглядом на майоре. Тяжелый вздох вырывается из груди, и Дубин опускает взгляд, смотря на чужие сцепленные руки. Не первый раз расстаются – не войдет ли это в пагубную привычку? Парень помнил, как они сошлись, помнил, что отношения те были не долгими, и Гром вернулся к Разумовскому – неприятно. Однако, Дубин и сам понимал: четыре года совместной жизни не смогут испариться в один миг.       — Представляю, насколько тяжело это было, — вздыхает Дубин. – Но теперь все позади, и ты все-таки решился на этот шаг, — на юном лице Димы мелькает слабая улыбка. – Как думаешь, он сделает что-то с собой?       Неторопливо произносит Дубин, смотря на напряженного Игоря и еще не до конца понимая, почему тот решил начать этот разговор.

[Игорь].

      Рассказывать Диме о том, что произошло за этот весьма длительный отрезок времени, достаточно тяжело. Объяснять свои мотивы, переживания. Игорь понятия не имеет, что о сложившейся ситуации думает Дубин: быть может, прямо сейчас он вообще не хочет видеть майора у себя на кухне? Дима улыбался, делал вид, что рад, но Гром ведь не спрашивал его напрямую: быть может, Дубин просто боялся сказать правду? Он был слишком добрым, всегда заботился о комфорте окружающих, а Игорю так было важно, чтобы комфортно сейчас было именно Диме.       - Нет, я не думаю, что он что-нибудь сделает с собой. В любом случае, я не мог больше с ним находиться рядом. Для нас обоих это было пыткой. Мы не созданы друг для друга. Не знаю, почему этот факт я так отчаянно не мог принять. Почему-то ассоциировал его с мамой, - Игорь неловко усмехается.       На самом деле, разумеется, Гром хотел говорить сейчас далеко не о Серёже, а скорее о Диме, ведь все эти муки, всю боль он переносит на своих плечах исключительно ради Дубина. Игорь прокашливается, не зная, как начать.       - На самом деле, Дим, я хотел сказать тебе прости. За всё, что делал. За все моменты, когда обижал тебя. Я никогда осознанно не хотел причинить тебе боль, но мне очень стыдно за все неосознанные моменты, когда я всё-таки это делал. Ты всегда был рядом. Ты добрый, заботливый, честный, смелый, у тебя большое будущее. Ты всегда играл для меня какую-то особенную роль. А Серёжу я, кажется, и вовсе не любил никогда. Я мог бы сказать, что искренне сожалею из-за того, что дал ему второй шанс, но это помогло осознать мне, что он мне не нужен, - Гром тяжело вздыхает. – Мне ты нужен. И никто больше. Я поступлю так, как скажешь ты. Прости, что попросил в другой отдел тебя перевести. Я очень испугался, что своими действиями могу неосознанно навредить тебе. Вся эта история с наркобароном блядская… ты важнее любого нераскрытого дела. Хочешь, прямо завтра попрошу тебя вернуть? Если бы не ты, я бы и до Морозова не добрался. Ты очень умный, способный. И я люблю тебя, - Гром жмурится и отводит взгляд, словно слова эти звучат из его уст как-то неправильно, отвратительно. Он не достоин Димы. – Я знаю, что не достоин тебя. Что не имею права просить. Но я так хотел бы всё попытаться исправить. Если откажешь, то я пойму. Я уйду и больше не потревожу тебя.

[Дима].

      От слов Игоря у Димы внутри все замирает. Парень уверен, что ранее никогда не слышал ничего подобного, тем более от Грома. Поэтому сейчас Дубину верится с трудом в реальность происходящего. Появляется глупое желание ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон, однако в последний момент он Дима сдерживается. На лице появляется смущенная улыбка, а щеки покрываются легким румянцем, который в полумраке кухни не очень заметен.       Когда признание заканчивается, на несколько мгновений помещение заполняется тишиной. Дима понимает, что ему нужно обдумать все – слишком многое произошло между ними, как светлое и теплое, так и темное, породившее в их общении пропасть, растущую с каждым днем. В голове все еще свежо было воспоминание о том, с каким упорством Гром гонялся за наркобароном, как готов был поставить на кон все, вплоть до их общения. Именно это и пугало его больше всего. Пугало осознание, что в один день Игорь снова станет одержимым. Да и та неприятная ситуация с Сергеевым всплыла в подсознании.       Дима сглотнул, тяжело вздыхая. Он хотел верить, что Игорь изменился, что тот действительно осознал свою ошибку и говорил от чистого сердца. Проверить это, конечно, можно было лишь одним способом – дать майору последний шанс и убедиться в своих подозрениях. Дубин еще раз взглянул на Игоря, отмечая про себя, что каждое слово дается ему с усилием. Признавать свои ошибки всегда нелегко, однако Гром пытается. Это подкупает.       — Я уверен, что у тебя получится все исправить, — произносит все-таки Дубин, накрывая своей ладонью руку майора и несильно ее сжимая, чтобы привлечь к себе внимание. Парень тепло улыбается и смотрит на Грома с нескрываемой надеждой. Блондин доверяет ему и не только на работе. Он готов попробовать снова, ведь Игорь для него важный человек, разлука с которым далась не легко, однако время лечит – Дубин верил в это. – Можем начать с моего перевода. Скажешь Прокопенко, как тебе тяжело работать без меня.       Дима приглушенно смеется, руку свою он убирает не сразу, проведя большим пальцем по огрубевшей коже. Парень вздыхает, отводя взгляд. Ему кажется таким странным вновь надеяться, вновь ждать чего-то, когда уже несколько раз он болезненно ударялся о непробиваемость майора. Будет ли сейчас по-другому, или Игорь опять проявит себя во всей красе?       — Я тоже люблю тебя, — краснея еще сильнее признается парень, уже не смотря на Грома. – И я скучал по тебе, напарник — заканчивает Дубин, чуть усмехнувшись и потерев нос.

***

[Олег].

      Серёжа с самого утра (если обеденное время можно было назвать утром) сидел за своими бесконечными скучными программками, в то время как Олег уже успел и завтрак приготовить, и сам позавтракать, потом ещё успел Громми накормить, погулять с ней, затем приготовил завтрак ещё раз – уже на Серёжу, позалипал в телефоне, посмотрел телевизор, а Серёжа от своих важных дел даже отвлечься не смог. Всё сидел в своём дурацком ноутбуке и сидел, щёлкал мышкой и клавишами на клавиатуре.       А выходной Волкова медленно заканчивался. Зато Громми к концу дня уже успела выучить одну новую команду. Олег очень гордился успехами своей девочки, награждая её вкусняшками за хорошо выполненные дела. Под вечер малышка, правда, ушла спать.       - Может, вылезешь из-за своего компа уже? – фыркнул Волков, подходя к Серёже. Он положил руки на хрупкие плечи и начал медленно их массировать. – Тебе твои программки важнее меня.       Олег медленно вёл пальцами от плеч к тонкой шее, осторожно поглаживая её, затем спустился к лопаткам, к выпирающим косточкам позвоночника, лаская их пальцами, массируя кожу, надавливая, чтобы помочь напряжённым мышцам расслабиться.       - Помнишь, я тебе подарок на день рождения дарил? Мы тогда один раз его только использовали, - тихо усмехнулся Олег, склонившись над ухом Серёжи. – Я тут подумал: а чего он лежит-то? Может, ты снова примерить захочешь?

[Серёжа].

      Под нежными касаниями Волкова слишком сложно сосредоточиться и работать, игнорируя легкий массаж. Сережа прикрывает глаза, выпрямляясь, чувствуя, как пальцы скользят к лопаткам и несильно надавливают.       Олег умел быть очень убедительным, особенно, когда его голос переходил на хриплый шепот, раздающийся прямо над ухом, от которого бежали мурашки, навряд ли оставшиеся незаметными для Волкова.       — «Подарок,» — говоришь? Даже не знаю, — тянет Разумовский, делая вид, что раздумывает стоит ли ему идти на поводу у Олега, хотя сам уже только и думает, как появиться в этом непотребном виде. Парень делает глубокий вдох, чувствуя, как тело положительно реагирует на развратные мысли, а щеки слабо розовеют. — Мне надо работать, — выдыхает Серёжа, накрывая своей ладонью одну из рук Волкова. — Но если ты «так» хочешь... Дай мне несколько минут.       Соглашается Разумовский, прекрасно понимая, что с Олегом так лучше её рисковать, ведь он может передумать в любой момент. Сережа отодвигает стул и поднимается из-за стола, поправляя серую футболку, съехавшую на одно плечо.       Подарок лежит в шкафу, в коробке, словно только и ждет, чтобы вновь открыли этот ящик Пандоры. Разумовский уносит свой персональный ящик разврата в ванную, чтобы подготовиться. Практически сразу же из-за двери ванной становится слышен шум воды.       Воспоминания о том, как Разумовский открыл подарок впервые, вновь укутали его с головой. Тогда, да и до сих пор, Серёжа был удивлён увиденному, поскольку не думал, что Олег любит такие эксперименты. Однако определённо оба остались довольны результатами. Серёже нравилось, когда Олег проявлял инициативу и предлагал что-то новенькое, ведь со временем простой секс приедется, становится обыденностью, которую надо уметь разбавлять искоркой азарта и игры.       Ванная комната слишком быстро пропиталась запахом его геля для душа, а пары горячего воздуха заполонили все пространство. Сережа насухо обтерся полотенцем и выдохнул, открывая коробку и рассматривая ее внутренности. Внутри лежали ободок с мягкими рыжими ушами, ошейник с поводком, черные тонкие чулки, заканчивающиеся на стопах нарисованными лапами, и плаг с пушистым лисьим хвостом, с которым Волкову пришлось повозиться в прошлый раз, помогая Разумовскому. Когда оставался только плаг, парень достал смазку, открывая ее и выдавливая на свои пальцы.       Металл холодил изнутри, дарил по-своему особенные ощущение, давя на стенки при каждом шаге. Сережа вернулся в комнату к Олегу подготовленный, с румянцем на щеках и виднеющимся из-за тонких острых коленей хвостом, покаживающимся из стороны в сторону. Разумовский, протянув непристегнутый к ошейнику поводок, опустился перед Волковым, становясь на четвереньки.       — Я подумал, ты сам решишь, что с ним делать, — тихо произнес, Разумовский, послушно смотря на Волкова.

[Олег].

      Олег довольно ухмыляется, когда Серёжа всё-таки поддаётся на его маленький соблазн – на самом деле, он и не ожидал какого-либо другого варианта развития событий, всё-таки он умел нажимать на нужные кнопочки, чтобы Разумовский захотел того же. Разумеется, ему это очень нравилось. Серёжа немного выделывается, на что Волков лишь тихо хмыкает: хочет, чтобы его поуговаривали, хотя по глазам карим Олег давно уже понял, что идею Разумовский оценил.       - Очень хочу, Серёженька, - с усмешкой произносит Волков, внимательно наблюдая за Серёжей.       Разумовский скрывается в ванной, а Олег плюхается на его стул, с предвкушением ожидая, когда Серёжа всё-таки объявится. Когда осенью у программиста был день рождения, Волков очень долго думал, чем может обрадовать своего любимого человека, учитывая скромный бюджет и возможность Разумовского купить себе всё, что захочется. Идея купить что-нибудь связанное с интимной жизнью пришла, конечно, не сразу, да и Олег очень переживал, как Серёжа может отреагировать. Они никогда особо не обсуждали возможность разнообразить сексуальную жизнь, но Волков решил хотя бы рискнуть: кто его за это осудит?       У Серёжи рыжие волосы, прям рыжие-рыжие, и Олегу, безусловно, это нравилось. Ещё с самого подросткового возраста он любовался длинными локонами и любил их ласкать. А ещё Разумовский бывает очень хитрым и изворотливым, особенно когда чего-то хочет, - ну прям настоящий лис! Когда Волков наткнулся в интим-магазине на наборчик, состоящий из ушек, хвостика и ошейника, внутри что-то перевернулось. Олег невольно представил, как в этом будет выглядеть Серёжа, и отчаянно решил, что подарит ему на день рождения именно это.       Собственно, Волков не ошибся: Разумовскому очень шли лисьи уши и большой пушистый хвост. Внутри всё сжималось, когда Олег видел Серёжу таким. Безумно пошло, а в тоже время – очень невинно и мило. Разумовский ведь таким и был на самом деле: милым, но очень пошлым.       Когда Серёжа возвращается в комнату, Олег довольно ухмыляется: розовые щечки, острые коленки, ноги, облачённые в чулки, идеально подчёркивающие все их особенности, ушки, торчащие из-за длинных рыжих волос, ошейник, нацепленный на гладкую шею, и пушистый хвост, торчащий между бёдрами – эта деталь особенно будоражила кровь, ведь Волков прекрасно знал, за счёт чего этот хвост держится.       Он довольно ухмыляется, когда Серёжа встаёт перед ним на четвереньки.       - Какой прелестный послушный лисёнок, - усмехается Волков, проводя пальцами по волосам Разумовского, осторожно их поглаживая, спускаясь на худую щеку, останавливая палец на розоватых губах и чуть оттягивая пальцем нижнюю губу. Затем Олег цепляет поводок к ошейнику – так ему нравится больше. А ещё возможность управлять Серёжей, полностью держать его в своей власти опьяняет. Затем Волков осторожно, чтобы не навредить Разумовскому, тянет поводок на себя, заставляя того приблизиться к себе ближе, так, чтобы почти касался лицом спортивных штанов. – Ну давай, ты же знаешь, что нужно делать, - ехидно говорит Олег. – Соси.

[Серёжа].

      Слышится лязг цепляющегося поводка, а следом язвительный голос Олега, почувствовавшего власть. Поводок натягивается, вынуждая подползти ближе, и Сережа покорно оказывается прямиком перед тканью спортивок. Он поднимает взгляд на Волкова, чуть улыбаясь. Удовольствие от игры получали оба. Разумовскому безмерно нравилось, когда его возлюбленный преображался, становясь более грубым, и все равно парень чувствовал осторожно, с которой Олег натягивал поводок.       Парень уткнулся щекой в пах Волкова, потираясь о него, едва не мурлыкая от удовольствия, навряд ли лисы так делали, и навряд ли бы сейчас Олег стал обращать внимания на незначительные неточности – ему сейчас точно не до этого. Разумовский стащил с партнера штаны вместе с бельем, оголяя еще полумягкий член.       — Как грубо, — фыркает Сережа, недовольный тем, что Олег не встречает его в полной готовности, словно одного вида в таком наряде ему недостаточно.       Парень жалостливо смотрит на Волкова, спрашивая разрешения, после чего тянется за подготовленной заранее смазкой с согревающим эффектом – Олег слишком предусмотрителен в таких моментах, и это нравится Сереже. Ему вообще нравится в Волкове все, вплоть до его работы не всегда чистой (почти никогда). Тюбик протяжно хлюпает, выдавливая на ладонь водянистый гель. В нос ударяет клубничный запах, который Сережа жадно вдыхает. Разумовский обхватывает рукой член, проводя по нему несколько раз.       Сережа внимательно слушает дыхание Волкова, ставшее более шумным и тяжелым. Настоящая музыка, заводящая лучше всего. Он смотрит на Олега снизу-верх, ощущает, что это Олег сидит у него на поводке, пока в ловкой руке Сережи власть над ним, его самое слабое и аппетитное место, от одного взгляда на которое рот начинает наполняться слюной. Разумовский облизывает пересохшие губы, прикусывая нижнюю.       — С большим удовольствием, — хмыкает Сережа, склоняясь над членом и проводя по всей длине языком, очерчивая проступившие вены. Парню не надо повторять второй раз и поторапливать. Ублажать Волкова – его любимое занятие.       На языке чувствуется сладковатый клубничный привкус, смешанный с запахом тела Волкова. Сережа чуть кривит душой: они совершенно не сочетаются – клубника явно лишняя. Парень обводит головку языком круговым движением, после чего направляет ее в рот, немного жадно посасывая, нарочно сильнее втягивая худые щеки, демонстрируя острые скулы. У Олега слишком большой, идеально ровный и далеко не такой тонкий, как у Грома – в такой член невозможно не влюбиться, невозможно не полюбить чувство, когда он скользит глубже, устремляясь в самое горло. Сережа в удовольствие прикрывает глаза и слабо мычит с набитым ртом. Свободная рука скользит по собственному члену, немного дразнит – Сережа совершенно не хочет торопиться, хочет поизнывать и помучиться. Затем рука переходит на ягодицу, устремляясь к напряженной зудящей дырке, оглаживая ее, чувствуя пальцами металл. Разумовскому не терпится вынуть этот хвост и заменить его чем-то другим.       — Пожалуйста, трахни меня, — освободив рот, жалобно произносит парень, поднимая глаза на Волкова. Сережа поправляет влажной рукой съехавший ободок и заправляет рыжую прядь длинных волос за ухо, раскрасневшийся смотря на Олега.

[Олег].

      - Не выеживайся, - недовольно фыркает Олег, когда Серёжа показывает свою негативную оценку тому, что член Волкова не стоит в полной боевой готовности. В конце концов, ему не пятнадцать лет, и просто видом обнажённого парня с лисьими ушками и ошейником его уже не взять. Подростковые гормоны давно уже поутихли, теперь было необходимо что-то более весомое.       По комнате распространяется слабый аромат клубники – Серёже нравились смазки с приятным сладковатым запахом, впрочем, ему в принципе нравилось сладкое. Олегу, конечно, принципиально не было, но он всегда учитывал мнение Разумовского даже в таких мелочах. Он внимательно наблюдает за каждым движением Серёжи, одной рукой держа поводок, другой поглаживая по рыжим волосам, чуть придерживая, чтобы локоны не мешали. Прикосновения Разумовского такие нежные, мокрые, и внутри внизу живота всё плавится. Волков тяжело дышит, наблюдая за прекрасной возбуждающей картиной и крепче сжимает в руках поводок. Серёжа очень хорошо справляется со своим делом.       - Руки, Серёжа, - тянет Олег, стискивая зубы от приятных ощущений, когда Разумовский тянется к своему собственному члену, затем к ягодице, хотя нельзя не назвать эту картину весьма интересной.       Просьба Серёжи заставляет довольно усмехнулся. Олег тянет поводок на себя, заставляя Разумовского забраться к себе на колени. Он сжимает в руках тонкую талию, гладит бледное тело и ласкает его, хотя, конечно, оба уже давно готовы к продолжению, возможно, Волкову просто хочется немного кое-кого подразнить. Он откидывает с плеч рыжие волос и впивается губами в шею, целует, чуть покусывает, всасывает кожу, чтобы оставить на ней яркие пятна. Теперь уже не нужно бояться, что засосы может увидеть кто-нибудь посторонний, кому видеть их совсем не обязательно.       Руки тянутся к ягодицам, и Олег бережно их оглаживает, пальцами одной руке тянется к дырке и начинает медленно вытягивать пробку хвоста, сжав другой рукой Серёжу за талию. Он тихо усмехается, наблюдая за реакцией Разумовского, а затем отбрасывает хвост в сторону. Прижимает Серёжу к себе ближе, заставляет приподняться и сжимает в руке свой член, направляя его на вход Разумовского, оглаживает головкой, размазывая по Разумовскому клубничную и собственную смазку, но не позволяет Серёже сесть. Поднимает тюбик и немного выдавливает, размазывая по коже, после чего давит на Разумовского, заставляя его насадиться, хрипло стонет, чувствуя, как на член со всех сторон начинают давить стенки. В том, чтобы трахать Серёжу без презерватива, действительно есть что-то особенное.

[Серёжа].

      Разумовский протяжно стонет, когда Волков тянет за хвост, вытаскивая его. В какой-то мере парень уже привык к аксессуару, от того пустота внутри ощущается чертовски раздражающей, лишь усиливая желание. Колени дрожат от перевозбуждения, и Сережа сильнее сжимает плечи Олега, перебарывая стремление опуститься на член раньше времени.       Иногда Разумовский удивлялся, как они смогли найти с Олегом общий язык, они ведь настолько разные, даже в банальных мелочах. Но Сережа знал, что с другим ему будет просто невыносимо до скрежета зубов и болезненной пустоты внутри, словно бы кусок с сердцем вырвали, оставив с зияющей дырой на всю грудь. А Волков засел очень глубоко, плотно, такое просто не уходит.       Сережа застонал в унисон, когда ощутил жар тела, исходящий от Олега. Пальцы сильнее впились в широкие плечи, оставляя борозды от ногтей. По телу пронесся табун мурашек, вызывая трепет внизу живота. Волков был до неприличия горячий, обжигающий. Разумовский закусил губу, прикрывая глаза и выгибаясь, запрокинув голову назад. Поводок вмиг натянулся, а ошейник надавил на нежную кожу шеи, не позволяя отстраниться дальше. Парень сглатывает водянистую слюну, скопившуюся во рту, и жалобно стонет. Он неторопливо качнулся, прижимаясь к телу Олега сильнее, после чего несильно приподнялся и вновь опустился на член, начиная совершать первые толчки.       Разумовский наклонился к Волкову, выдыхая ему в губы и посматривая чуть свысока. Парень нетерпеливо поцеловал губы Олега, нарочно прикусывая в отместку за оставленные после чужих поцелуев красные следы.

[Олег].

      Кажется, даже спустя огромное количество лет Серёжа останется таким же нетерпеливым и желающим получить всё и сразу, а Олега, кажется, это будет забавлять всегда. Ему нравится наблюдать за тем, как чужое тело подрагивает, как из Серёжи вырываются нетерпеливые громкие вздохи и выдохи, как ему отчаянно хочется получить большего. Две совершенные противоположности, пазлы из разных мозаик, которые каким-то образом вместе образовывали совершенно иную и очень красивую новую картинку.       Серёжа начинает совершать неторопливые толчки, и Олег сильнее сжимает талию Разумовского, хрипло стонет, надавливает рукой сам, заставляя Серёжу взять глубже. Да, Разумовский сегодня сверху, сидит на Олеге, скачет на его члене и думает, что в своих руках имеет власть над Волковым, но ведущие положение всё равно задавал именно Олег. Он определял темп, скорость, движения и ритм, он мог разрешить и запретить Серёже сделать то, что хочется последнему.       Разумовский кусается сквозь поцелуй, и Олег тихо посмеивается. Всегда такой. Пытается казаться непокорным, но на самом деле будет делать всё, что велит ему Волков. Движения становятся чуть более быстрыми, ритм, заданный Серёжей, слегка сбивается из-за его же собственного нетерпения. Олег грубо надавливает мозолистыми пальцами на нежную кожу, сжимает гладкие бёдра и надавливает, чтобы движения Разумовского были более чёткими. Он чуть меняет угол попадания, сдвигая Серёжу, чтобы попадать ровно по простате, заставляя Разумовского отчаянно всхлипывать из-за новой волны удовольствия.

[Серёжа].

      Темп почти сразу сбивается, становясь удобным для Олега, и Сереже не остается ничего, кроме как подчиниться. Движения Волкова сводят с ума, заставляя почти захлебываться в собственных шумных стонах. Разумовский запускает одну руку в волосы Олега, сжимая на затылке и оттягивая назад, вынуждая открыть шею для поцелуев. Губы целуют влажную из-за пота кожу, на языке чувствуется солоноватый вкус, и Сережа скользит языком до уха, выдыхая в него очередной стон. Слишком хорошо, настолько, чтобы позволить Олегу руководствоваться процессом, потому что ноги начинают гудеть из-за перенапряжения, каменея и затекая. Все же, стул не был достаточно удобным местом, казался даже чересчур хлипким, готовым вот-вот развалиться под тяжестью двух тел.       Собственный член изнывает, поддергивается, истекая предэякулятом, мажа живот Волкова. Разумовский блаженно стонет, когда касается себя, и торопливо проводит по всей длине горячей ладонью, с громким стоном доводя себя до пика самостоятельно. На несколько секунд Сережа замирает, прикрыв глаза, чувствуя облегчение, и как все напряженное тело расслабляется, становится практически неподъемным. Парень выдыхает, ложась на Олега и свешивая руки с чужих плеч.       Когда Волков кончает, Сережа все еще пытается отдышаться, чувствуя тяжесть внутри. На лице появляется ехидная улыбка, и Разумовский чуть отстраняется, смотря на живот Олега.       — Ой, ты испачкался, — наигранно произносит парень, размазывая свое семя по Волкову, словно это случилось не по его вине. – Какой ты не аккуратный, — вздыхает Сережа, чувствуя, что и по собственному бедру начинает стекать горячая сперма.