XLIII.
11 февраля 2022 г., 00:00
Он ведет пальцами по своей руке, тянет кожу, но не чувствует собственного прикосновения. Словно бы это тело больше ему не принадлежит, не подчиняется. Где-то вдали дома раздаётся громкий звук: он резко оборачивается, щурится: неужели здесь есть кто-то ещё. Неприятный приступ паники охватывает грудь, но он громко смеётся: что с того, если в доме действительно кто-то есть?
Он поднимает руки наверх, вглядываясь в бледную кожу: почему такая бледная, почему вены такого насыщенного глубоко оттенка? Красиво до жути. Ладони трясутся, дрожат, и это кажется таким забавным. Он подносит пальцы к лицу и, надавливая, проводит по нему: снова ничего не чувствует. Он существует или он давно уже растворился в воздухе, стал пылью под ногами, призраком с прозрачными венами? Свет люстры такой яркий, что смотреть в её сторону неприятно, даже физически больно. Он шипит, когда случайно поворачивается в сторону лампы, отворачивается и ползёт в сторону выключателя возле двери, поднимается, опираясь на ручку и, наконец, погружает комнату в приятную темноту.
Интересно, вампиры ощущают себя также, когда смотрят на Солнце? За боль ли они ненавидят небесное светило? А руки у них такие же бледные, вены прозрачные? А голод их настолько же сильный? Желудок буквально сводит, он вдруг скрючивает, ощущая собственное тело слишком ярко, а боль — слишком остро. Падает на колени, ударяясь о пол, сжимает себя руками и снова пытается подняться, хотя ноги совсем-совсем не держат.
Нужно дойти до кухни. Внезапно он понимает, что понятия не имеет вообще, где эта кухня чёртова находится. Сладкое. Ему так необходимо сладкое, иначе он умрёт. Опираясь на предметы, пытается доковылять до первой попавшейся двери, которая, к большому счастью, ведёт в гостиную, из неё — на кухню. Дом кажется совершенно чужим, незнакомым, и он с ужасом осматривается по сторонам: кто здесь живёт? Находит пирожное, ликует, но каждый сделанный укус не давит чувство голода, а наоборот его усиливает. В груди вдруг становится так беспокойно, и он откладывает сладость, осматриваясь по сторонам. Что происходит? Где он? Кто он? Он даже имени своего вспомнить не может. Снова смотрит на руки и не узнает их, не понимает, какого размера пальцы. Паника окутывает сознание, от неё становится тошно, желудок крутит, и он уже злится на себя за то, что нашёл то дурацкое пирожное. Приступ удушья тонкими кривыми пальцами сжимает шею, надавливает, с глаз текут слёзы от слишком сильно ощутимой боли. Так плохо, дышать нечем.
Так плохо.
***
Макар очнулся, когда в нос ударил резкий запах фиалки. Он казался настолько ярким, что даже неприятным. Хотелось поскорее распахнуть окно и впустить свежий воздух в дом, но голова безумно болела, словно после удара, а на своих бёдрах флорист ощущал неприятную тяжесть. Он не сразу понял, что лежит на полу на спине, не сразу ощутил колючую боль в районе правого локтя и не сразу понял, что на нём кто-то сидит. Мягкие кудри щекочут кожу, запах фиалки становится чуть более явным, когда над ним склоняется аккуратное слегка кругловатое личико. Пухлые губы изогнуты в издевательской улыбке, а карие глаза сверкают, отсвечивая холодный свет луны. Маленькими пальцами она опирается на его грудь и тихо посмеивается, внимательно изучая лицо напротив. Тело словно током ударило, он резко вдохнул холодный поток воздуха, которого вдруг стало так мало. Макар чувствовал, что задыхался, чувствовал, как подрагивали конечности, чувствовал, как старые раны, давно заросшие, пронизанные шрамами, забытые, кто-то начал снова медленно разрывать. Это было, как минимум, несправедливо. Потратить столько лет на то, чтобы восстановиться, забыть, стереть всю боль, чтобы сейчас крышу, как ровно двадцать лет назад, к чертям собачьим заново сорвало. — Слезь, исчезни, — хрипит Сергеев, пытаясь спихнуть с себя девушку, но та сильнее цепляется холодными руками за острые плечи. — А раньше тебе нравилось, когда я сверху, — усмехается она звонким, слегка надменным голосом. — Теперь ты вообще мне не нравишься. Исчезни. Она громко фыркает, но всё же поднимается. Макар садится на полу и чуть отползает от неё назад. Чёрт возьми. Выглядит почти так же, как одиннадцать лет назад. На ней даже платье чёрное, обтягивающее, — одно из самых любимых. — Не нравлюсь? — она недовольно фыркает. — Весьма интересно слышать это от тебя. Твой мозг каждый раз, когда тебе откровенно хуево, взывает именно к моему образу. Уверен, что я тебе не нравлюсь? Макар морщится: слова звучат слишком болезненно. Вечные кошмары с её участием, сонные параличи, где вместо демона — она и только она, а теперь ещё и галлюцинации. Смотреть на эти мягкие кудри физически больно, он жмурится и поворачивает голову в сторону. Сколько нужно выждать, чтобы видение пропало? Слишком реальное видение. — Молчишь, да? Думаешь, если игнорировать проблему, то всё наладится само по себе? Ты всегда был таким наивным, — она усмехается и присаживается рядом. Гладит холодной рукой его по щеке, от прикосновения этого — мурашки. Макар резко дёргается в сторону, чтобы не чувствовать больше её присутствия. — Я не исчезну. Не так просто. Я нужна тебе, Макар, хочешь того или нет. В конце концов, я всегда была твоим лучом света, твоим единственным счастьем, твоей настоящей любовью. — Врёшь, — лишь хмуро отзывается флорист. — Но, детка, это ведь твои мысли, не мои. Я всего лишь их олицетворение, — широко улыбается галлюцинация. — Я так не думаю, — грубо отзывается Макар. — Мой мозг просто помнит тебя именно такой — грубой, манипулятивной и жестокой женщиной, Виктория. Он до боли стискивает зубы: до чего довёл себя? Уже пытается выстроить диалог со своей галлюцинацией в виде бывшей жены? Вика умерла, а это недоразумение, сидящее на полу, — всего лишь плод разыгравшейся фантазии, мозга, отравленного веществами. Нужно всего лишь немного подождать. — Ты скучаешь по мне, — мягко шепчет Вика, чуть придвигаясь к Макару ближе. Флорист делает ровным счётом наоборот. — Я вижу, что тебе тоскливо и больно без меня. Жизнь так несправедлива с тобой, детка. Оставила тебя одного в этом ужасном мире, заставила пойти на всё это, вытерпеть тонну страданий. Я так горжусь тобой, детка. Наш сын очарователен, ты прекрасный отец. Ты такой молодец. Он так похож на меня, верно? Такие же кудряшки, черты лица. Я и представить не могу, какую боль ты испытываешь, когда смотришь на нашего сына. Мне так жаль, если бы я знала, что всё так сложится, — она печально вздыхает. — Мне так приятно, что ты назвал нашего сына именно тем именем, которым хотела назвать его я. Мне так приятно знать, что ты всё ещё помнишь обо мне. Представь, что было бы, если бы я не погибла тогда? Мы были бы счастливой семьей. Мы с тобой, влюблённые до безумия, и наш мальчик. Я бы никогда тебя не оставила, детка, ты знаешь, — Вика легонько дотрагивается до его плеча. — Я не боюсь твоей тьмы, я люблю её. Ты не смог бы меня напугать. Он всё-таки переводит взгляд на девушку, чувствуя, как внутри всё замирает от боли и ужаса. Она залезает ему в голову, озвучивает каждую мысль, даже те, что он давно запер где-то очень далеко внутри. Макару действительно было очень больно, ему до сих пор иногда больно смотреть на Андрюшу и улавливать сходство с его мамой. Флорист часто ловил себя на мысли, что размышлял о вариантах развития событий, будь Вика жива. Она давила на больное. Расковыривала давно забытое. — Ни одна земная женщина не смогла бы принять тебя так, как это могла бы сделать я. Каждый твой недостаток, каждую твою странность. Ты необычный, но я полюбила тебя, твоё безумие. Мне грустно наблюдать за тем, как отчаянно ты пытаешься найти мне замену, — вздыхает девушка. — Но ты никогда не найдёшь такую, как я. Ты никогда не найдёшь такую, что сможет принять тебя. Только я бы смогла. Ты это знаешь. — Я не пытаюсь найти тебе замену, — грубо отзывается Сергеев. — Игнорируешь половину сказанных мною слов, — недовольно фыркает Вика. — Ты всегда таким был. — Каким же я ещё был? — вздыхает флорист. — Злым, эгоистичным, грубым, равнодушным, манипулятивным, жестоким, безумным! — восклицает Вика. — Но я любила тебя всем сердцем. Я была искренней, я принимала тебя таким, какой ты есть. И я приняла бы тебя, даже если бы узнала, что ты наркобарон. Не жди от других то, что смогла бы дать тебе только я. Только я знаю, как правильно заботиться и любить тебя. Остальные видят в тебе лишь красивую оболочку, узнают больше — отталкивают. Они не достойны тебя. — Замолчи, — он тяжело вздыхает, утыкаясь лбом в согнутые колени, закрывает голову руками, пытаясь развидеть свою галлюцинацию. — Я не исчезну, детка. Я буду здесь, пока твоё подсознание не решит нужным избавиться от меня. Я здесь, пока ты этого хочешь, — мягко произносит Вика. — Твоё подсознание всегда взывает ко мне, когда тебе плохо. Разве не видишь в этом закономерность? Я твой единственный светлый луч, твоё счастье, — повторяет она. — Не ты, Вика не ты! — восклицает Макар, поднимая на девушку слезящиеся глаза. — Больше не ты. Ты показала мне боль, холод, одиночество и страх. Не ты научила меня, что такое счастье, любовь, тепло и нежность. Не ты! — Ах не я? — фыркает Вика, поднимаясь на ноги и отходя от флориста. — Ты отвратителен. Ты предал меня! Ты клялся мне в любви, в вечности, но позволил себе быть с другой! Скажи честно, сравнивал её глаза с моими? — она едко усмехается. — Она не нужна тебе. Тебе нужна я! Я твоя судьба, твоя родственная душа! Ты должен был умереть следом за мной! Ты должен был! Почему ты не умер? Почему не пошёл следом за мной? А как же в болезни и в здравии? Макар болезненно зажмурился: она говорила страшные вещи, озвучивала мысли, закопанные глубоко и далеко, те мысли, которые даже обдумывать было страшно, но которые, запертые и спрятанные, терзали душу с особенным садизмом. Его сразила дикая головная боль, отразившаяся сдавленным криком. Он снова свалился на пол, сжимая руками голову. Чувствуя, как текут слёзы. — Ты любишь меня! Признай это: ты любишь только меня! Я одна могу быть в твоём сердце, остальные — лишь ложь, за которой ты пытаешься спрятать свою боль. Я выжгу её. Я убью твои чувства к ней. Ты мой! Ты мой! Мой! Мой! Мой!***
Дикая боль расползается с подбородка, куда был совершён удар, по всему телу. От неё слезятся глаза и сводит конечности, но вместо криков и стонов изо рта вырывается безумный смех. Он смеётся, когда чувствует кровь на языке, смеётся, когда его снова бьют — жестоко, с остервенением, смеётся, когда отбрасывает к стенке заброшенного здания, из-за чего спину буквально начинает жечь, смеётся, даже несмотря на то, что смех вызывает у обидчика новый приступ ярости. — Чего ты ржёшь, блять? — кричит парень. — Ёбаный педик! Как я ненавижу тебя! Ты должен сдохнуть! — Эй, может хватит уже? — обращается к нему другой обеспокоенный мужской голос. — Он уже выглядит хуево. Вдруг заяву напишет? — Да кто ему поверит? — смеются в ответ. — Я не садист какой-то там. Я прекращу сразу же, как только он скажет, что отвалит от неё! Парень подходит к Макару, лежащему на боку на холодном снегу и тихо хихикающего, прижимая ледяные руки к кровоточащей губе. Обидчик присаживается на корточки рядом. — Сядь, — грубо приказывает он. Макар садится, прижимая к груди коленки и наблюдая за парнем с издёвкой в зелёных глазах. Что он ему сделает? Убьет? Не страшно. — Я прекращу сразу же, как только ты скажешь, что перестанешь крутиться возле Вики. Она была моей девушкой! — чужое лицо искажается от злости. — Предлагаешь мне прекратить общение с моей подругой, чтобы ты перестал избивать меня? — хрипло спрашивает Макар, чувствуя, как по губам течет кровь. — Именно, педик. Сергеев делает вид, что задумался, а потом резко плюёт парню в лицо. Последний удивлённо давится, не ожидая такого от Макара, но удивление длится всего пару моментов, почти сразу заменяясь на злость. Он кидает на Сергеева взгляд, полный ярости, после чего бьет прямо по лицу, недовольно хрипит, когда слышит сдавленный смех. — Да чё ты ржёшь-то? Ты ебнутый в конец! — орёт парень. — Коль, а может это ты ебнутый? Что это за садизм? — раздается недовольный женский голос. Макар прижимает руку к носу, из которого текла кровь, и чуть щурится, пытаясь увидеть владелицу голоса. Конечно, он узнал, что это была за девушка, но не совсем хотел, чтобы она застала его в таком виде. Тело сводит от боли, Сергеев пытается предугадать, сколько новых синяков появится на коже. А ещё пальцы окоченели от холода, они отобрали перчатки и стащили куртку, а ещё разбили очки. Не очень приятно. — Викусь? — рассеянно жмётся Коля, обернувшись и столкнувшись взглядом с разозлённой девушкой. — Какого фига ты творишь? Он меньше тебя в два раза и младше на несколько лет, тебе самому не стыдно? Решил самоутвердиться за чужой счёт? — продолжает шипеть Вика, подходя немного ближе и по-боевому сжимая в пальцах сумочку. Макар влюблённо вздыхает, наблюдая за разъярённой девушкой: ей так шёл гнев. — Да чего ты его защищаешь-то? — вспыхивает Коля. — Он же ничтожен! — Не смей так говорить о человеке, который на несколько ступеней эволюции тебе выше! — верещит девушка, после чего с размаху бьет сумкой парня. Тот пятится, испуганно следя за Викой, пытается закрыться от бесчисленных ударов. — Проваливай! И дружка своего забери! Имбецилы! Будь уверен, что в деканате о твоих подвигах узнают! Вали к чёрту, давай! Беги-беги, трус! Это ведь всё, на что ты способен! Она ещё выкрикивает парочку матерных слов, прыгая на месте, раскачивая сумку и наблюдая за спешно уходящими парнями, а затем подходит к Макару, садится перед ним на корточки и достаёт из сумки ватку и перекись. — Зачем ты выделывался? — с укором спрашивает девушка. — Он на борьбу ходит, а ты, дурачок, зачет по физре получить не можешь. Вика ваткой проводит по губе Макара, пытаясь обработать ранку, стирает кровь с его лица. Сердце Сергеева в груди вздрагивает каждый раз, когда чувствует тёплое прикосновение к коже. Он слегка прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Вика — как далёкая неизвестная звёздочка, которая сейчас зачем-то решила снизойти до него. — Ты не слышала, что он говорил о тебе, — хрипло произносит Макар. — Я не мог это проигнорировать. — Что же такого он говорил? — фыркает Вика. — Не хочу эти слова повторять, — морщится Сергеев и слегка шипит, когда девушка очередной раз дотрагивается до ранки. — Ну не шипи ты. Тебя бы к врачу отвести. То есть то, что он тебя педиком называл, нисколечко не задело тебя? — Он не первый и не последний, — жмёт плечами Макар. — А вот называть тебя таким образом он не имел никакого права. То, что вы расстались недавно, не должно превращать его в урода. С чего он вообще решил, что ты ему изменила? — закатывает глаза Сергеев. — Как всегда раздул из мухи слона, — вздыхает Вика. Она снимает со своих плеч куртку и накидывает на плечи Макара. Он тут же пытается её стащить, чтобы вернуть хозяйке, но Вика недовольно бьёт парня по рукам. — Я в свитере тёплом, на улице плюс, а идти домой мне гораздо ближе, чем тебе. К тому же ты в снегу только что валялся. Рубашка твоя дурацкая нисколько не греет. Заболеешь ещё, — ворчит девушка. — Почему «раздул из мухи слона»? — хмурится Макар. — Ты же сказала, что вы расстались, потому что соврал тебе? — Ну, может, я немного наврала, — улыбается Вика, осторожно заправив длинные волосы Макара за уши. Низкий хвостик растрепался, и торчащие локоны запачкались кровью. — Но зачем? — Мы расстались, потому что я сказала, что мне нравится кое-кто другой, — хитро улыбается девушка. В груди неприятно ёкает. У неё каждый месяц — новый парень. И всякий парень был совершенно не достоин Виктории, Макар каждого ненавидел. — Это всё объясняет, — мрачно вздохнул Сергеев, чуть отодвигаясь, давая понять Вике, что больше не нуждается в помощи и в том, чтобы кто-то обрабатывал его ранки. — Что же это объясняет? — Ну, он подумал, что тебе нравлюсь я. Мы же друзья, всё время рядом друг с другом ходим. Придумал себе что-то. Твой этот Николай никогда умом не блистал. — Дурак ты, Сергеев, — фыркает Вика, после чего резко поддаётся вперёд, кладёт руки на худые щеки и целует чужие искусанные и всё ещё слегка кровоточащие губы. Поцелуй выходит болезненным, неожиданным и, чёрт возьми, волшебным. Лучшее, что могло произойти с Макаром за его бесполезную жизнь. Она даже не целует почти, просто соединяет их губы и некоторое время замирает в таком положении, а потом резко отпускает и поднимается на ноги, оставляя Сергеева сидеть в растерянной позе. Всякий раз, когда Вика заводила новые отношения, внутри что-то умирало, ведь влюблённость в свою подругу Макар осознал давно. Он не собирался каким-то образом давить, намекать о своих чувствах и пытаться навязаться, но ревностно отводил каждого парня к чёрту. Он ещё не видел никого, кто был бы её достоин. Разумеется, Макар и сам был не достоин Виктории, отчего её поцелуй и был таким неожиданным. Губы горели от боли и замершего прикосновения. Сергеев резко тянется вперёд, цепляется руками за края свитера девушки, обнимает за талию, стоя перед ней на коленях, и смотрит, задрав голову, в карие глаза с надеждой, немного безумно. — Так это правда? — хрипит он. — Дурак, — снова бросает Вика, смотря сверху вниз. — Он к тебе больше никогда не сунется, слышишь? — взволнованно произносит Макар. — Пусть он сильнее физически, но я умнее. Я знаю, как сделать так, чтобы он больше не подошёл к тебе. — Так отчисление моих бывших — твоих рук дело? — усмехается девушка. — Неважно. Важно то, что он не достоин тебя. Он так хотел получить это образование, диплом, но придётся ему потаскаться по переулкам. Бесполезный кусок мяса. Я сделаю всё для тебя. Я сделаю всё, что ты заслуживаешь. — В чём-то Коля был прав: ты правда ебанутый, — усмехается Виктория, после чего снова садится на корточки и снова целует, но уже по-настоящему.***
— Ты ничтожество! — громкий крик ранит гораздо сильнее, чем удар по животу. — Я терпеть ненавижу то, что мне приходится называть тебя своим сыном! Ты мне не сын! Ты ничтожество! Почему ты, блять, не сдох в детстве от пневмонии? Мы с матерью молились тогда, чтобы ты сдох сам! Но ты выкарабкался, гадёныш! Ещё один удар, теперь уже по рёбрам. Он сгибается по полам, лёжа на полу на боку, роняя беззвучные слёзы и пытаясь хоть как-то защититься от ударов. Отец настойчив, от него не спрячешься за тонкими худыми руками. — Ты заслуживаешь этого! Ты заслуживаешь того, чтобы тебя били и насиловали! Ты животное, не человек даже! Такого педика никто никогда не полюбит! Ты никому на свете, блять не нужен! И никогда не будешь нужен! Грязный щенок! Твои блядские волосы, лицо, одежда — неужели так сложно быть нормальным? Даже в армию тебя не возьмут, даже там ты не нужен! Тварь, гадёныш, да чтоб ты сдох в переулке! Такому как ты путь написан уже — умрёшь от передоза! Тварь, мы с матерью даже хоронить не будем, сожжём твоё тело или на свалку сразу! Ты никому не нужен, блять! Урод! Ничтожество! Слова, произнесённые далеко не первый раз, всё равно режут, больнее ножа. Ничего. Нужно лишь перетерпеть. Отец всегда так себя ведёт, когда напьётся. Ему просто нужно вывесить на ком-то гнев, потом он устанет и уйдёт. Просто переждать. — Блять, ты даже ответить мне не можешь. Сука, когда ты уже сдохнешь? — обречённо спрашивает отец, после чего действительно уходит. Макар сжимается в клубок и беззвучно плачет: не хочет привлекать к себе лишнего внимания. Рёбра ноют от боли, старые шрамы ещё не успели зажить, а теперь к ним добавились ещё и новые. Он не боялся неприятных ощущений. Но отец ведь был прав: Макар никому не нужен. Ничтожество. — А чего ты рыдаешь-то? — раздаётся тихий спокойный голос матери. — Отец прав. Но ты ведь можешь стать лучше, измениться. Стать нормальным парнем. Хотя… едва ли. Уродец, — хмыкает женщина. — Зачем ты рожала меня тогда? — сквозь рыдания спрашивает Макар. — Потому что денег на аборт не было. Мне было шестнадцать, и выбор у меня был небольшой: либо попытаться увести твоего отца из семьи, либо на трассу. Мои родители бы выгнали меня из дома, но я ушла сама. Я никогда не хотела детей от твоего отца. Я никогда не любила твоего отца. И я никогда не полюблю тебя.***
— Макар, смотри, какая красивая конфетка, наверняка сладкая, вкусная, — хитро щурится мать, протягивая своему маленькому сыну. — Мама специально для тебя купила. Мальчик пятится назад, с испугом смотря на маму. На столе рассыпаны маленькие белые таблетки, а ещё там стоит баночка с отравой для мышей, которые недавно завелись дома. — Ну куда ты уходишь? — недовольно спрашивает мать. — Просто возьми и съешь конфетку. Она вкусная, я обещаю. — Я не буду есть мышиный яд! — вопит мальчик, после чего резко выбегает из кухни. — Мерзкий щенок, — шипит женщина вслед. — Крысёныш.***
— Зачем ты делаешь это? — в агонии кричит он, сжимая руками голову. — Чтобы ты, блять, наконец понял, что всегда любил только меня, — фыркает Вика, стоя в центре комнаты и с издёвкой наблюдая за тем, как мужчина лежит на полу и корчится от боли.***
Самая первая съёмная квартира и совместное сожительство радуют, кажутся первым и очень важным шагом на пути к новой жизни, в которой не будет больше боли и страха. Макар прекрасно осознавал, на какие жертвы придётся пойти, осознавал, что придётся много работать, мёрзнуть по ночам, ютиться на маленьком диване, но всё неважно, ведь их обоих согревала огромная любовь. Кудряшки приятно щекочут кожу, и Макар мягко гладит спящую на его плече Вику. Мягкие черты лица, светлая кожа, медно-карие глаза. У него внутри всё содрогается, когда смотрит на любимую девушку. Ощущение бабочек в животе каждый раз усиливается. — Доброе утро, детка, — сонно бормочет Вика, мягко прикасаясь губами к плечу Макара. — Доброе, любовь моя, — он только рядом с ней чувствует себя настолько нужным и важным. Никто и никогда раньше ещё не давал ему такого ощущения. Девушка вдруг хитро улыбается и вмиг оказывается сидящей на Макаре. Она гладит его голую грудь и тихо посмеивается. В её карих глазах отражается солнце. Она и есть солнце. Иногда — теплое и ласковое, иногда — палящее и сжигающее всё на своём пути. Иногда — очень нужное и чертовски далёкое. Ему только рядом с ней так тепло. Остальной мир — сплошные дожди и холод. — Я так люблю тебя, — шепчет Макар, поглаживая девушку по лицу. — Как часто ты будешь мне это говорить? — смеётся Вика, кладя руки парня себе на бёдра. — Как можно чаще, — улыбается Сергеев. У неё россыпь веснушек на мягких плечах, которая степенно перебирается на ровную спину. У неё даже на обнажённой груди веснушки, на шее, на выпирающих ключицах, несколько — даже на животе. Кудри шоколадные мягко спадают, чуть прыгают, когда она начинает двигаться. Она оттягивает нижнюю губу белыми зубами и сладко стонет. У неё щёки чуть розовеют, и Макар взгляда оторвать не может от этой красоты неземной. Едва ли можно полюбить сильнее.***
Он тихо шипит, сильнее сжимает в зубах сигарету, когда до расцарапанной спины дотрагивается ватный диск, промоченный в спирту. Вика недовольно фыркает, вырывает у Макара изо рта сигарету и закуривает сама. У них вся квартира дымом уже пропахла насквозь. — Верни. Не могу терпеть это и не курить, — недовольно фыркает Сергеев. — Хуй тебе. Моя очередь, — хмыкает Вика, снова промокая раны ватой. — Ты спину расцарапала. Верни сигарету. Девушка недовольно фыркает, но сигарету возвращает, после чего чуть больше спирта выливает на ватный диск и остервенением растирает по свежим царапинам.***
— Как же вы так, молодой человек? — спрашивает пожилая женщина в белом халате, пока зашивает кровоточащее плечо. — Упал, — хмуро отзывается Макар. — Странно вы упали, — хмурится она. — Хотя понимаю: молодость, кучу энергии. Тратите, правда, её впустую. Ну уж не мне вас судить. — Да уж, не вам. Из кабинета врача он выходит с явно недовольным выражением лица. Рука немного побаливает, её плотно замотали дурацким бинтом, и теперь нужно соблюдать режим перемоток и постоянно покупать какие-то лекарства, на которые и так денег не хватает. — Детка, как ты? — слышится девчачий голос, и Макар сразу понимает, что Вика всё это время рыдала в коридоре больницы. — Всё в порядке? Прости меня, пожалуйста, прости! — говорит она, имея ввиду зашитую рану, спрятанную под слоем бинта. — Уйди, — холодно отвечает он. — Детка, я не хотела, я не думала, что всё так получится, — хнычет Вика, торопливо переставляя ноги и следуя за Сергеевым. — Мне всё равно. — Я очень люблю тебя, пожалуйста, прости, я правда не хотела! Прости, пожалуйста, прости! — Исчезни, — он резко оборачивается и смотрит на неё очень недовольно. Раздражённо. — Исчезни, я видеть тебя не хочу. Слышать — тем более. Вика снова начинает рыдать, но теперь уже не семенит следом, когда родной образ удаляется в бесконечном коридоре больницы.***
— Мне очень жаль, но факты говорят о том, что у вашего сына аутизм, — расстроенно произносит врач, внимательно следя за реакцией Макара. Сергеев чувствует, как внутри него всё обрывается. Его мальчик, его единственное счастье, единственная причина жить. Макар искренне боялся, что врач подтвердит догадки, и теперь совершенно не знал, что делать дальше. Лучик надежды вдруг погас, оставив Сергеева один-на-один с кромешной тьмой. Почему всё это сваливалось на его плечи? В какой момент он не выдержит и сдастся окончательно?***
— Какого черта? — кричит Вика, после чего в стену летит недавно купленная тарелка. Макар едва успевает отпрыгнуть. — Кто она, блять? Признайся честно: ты спишь с ней, да? Кобель, урод, я так тебя ненавижу! Я всё тебе отдала, всё! А ты! — Прекрати! — пытается достучаться до девушки Сергеев. — Это, чёрт возьми, продавщица из магазина! То, что я с ней поздоровался, — банальное проявление вежливости! — Какой ещё, блять, вежливости? Я видела, как ты смотрел на неё! Ты раздевал её взглядом! Скажи честно: ты хочешь её? Она лучше меня, да? — Да я даже не смотрел на неё! Макар снова едва-едва успевает отпрыгнуть, когда в него летит очередная чашка. Он сжимает губы: сколько же денег придётся потратить, чтобы снова восстановить квартиру после очередной истерики Вики? — Катись к своей шлюхе! Ебись с ней, сколько сможешь! Ты урод, я ненавижу тебя! — кричит девушка. Завтра опять выслушивать жалобы соседей. — Где ты был сегодня утром? — Я с тобой был, чёрт возьми! Мы спали в одной кровати, ты не помнишь? Мы спали сразу после того, как я пришёл с работы! — Ты пришёл позже, чем обычно! Ты пришёл позже на целых десять минут! Где ты был эти десять минут? Наслаждался минетом в её исполнении, да? — Вика истерично смеётся и снова бросает тарелку. Небольшой осколок впивается в его руку. — Так тебе и нужно! Кобель! — Знаешь что? Иди к чёрту, — шипит Сергеев. — Ты больная, я не хочу тебя видеть, — он сжимает руку и тащится к выходы из квартиры. — Ну и вали к своей шлюхе, урод! Удачно поебаться!***
Руки дрожат то ли в эйфории, то ли из-за безумного адреналина, когда чужое тело падает на пол. Макар сильнее сжимает пистолет и на ватных ногах подходит к трупу. Он, чёрт возьми, убил его. Он убил этого человека. Сергеев склоняется над телом мужчины и нащупывает сонную артерию: пульса нет. И дыхания тоже нет. Он убил его. Убил. Макар встаёт рядом на колени и начинает тихо смеяться, почти даже сквозь слёзы. Ему так плохо. Он теперь убийца. Нет, ему так хорошо. Он убийца. Он сильнее. У него в руках — холодная расчётливая власть, сила. И он убийца. И он теперь может отомстить каждому за годы боли и издевательств. Он не ощущает ни сожаления, ни страха, ни угрызений совести. Этот мужчина заслужил. И остальные ведь тоже заслужили.***
— Откуда у тебя это кольцо? — недовольно спрашивает Макар, сжимая руку Вики в своей. — Эдик подарил, — хмыкает девушка, внимательно следя за реакцией парня. Она обожала выводить на ревность. — Какого чёрта, — сквозь зубы шипит Сергеев. — Какой ещё Эдик? — Ну с работы. Он учитель математики в нашей школе, — хмыкает Вика. — Считай, что уже безработный.***
— Ты никогда никому не будешь нужен, кроме меня, Макар, — хмыкает Вика. — Никогда. Ты навсегда принадлежишь мне. Ни одна девушка не захочет с тобой отношений. Ты ничтожество. Ты должен благодарить меня за то, что я терплю тебя. — Заткнись, — вздыхает Сергеев, отворачиваясь на другой бок. Высокая температура плавила мозги, у него не было сил даже на то, чтобы вступать в спор с женой. — Прекрати, — хрипит Макар, тянет себя за волосы, пытаясь переключиться на боль другого рода. — Ты в прошлом. Ты умерла. — А ты должен был пойти следом за мной, — холодно произносит Вика. — Это твоя новая женщина довела тебя до этого, да, детка? Ты худой, бледный, слабый и накуренный — она тебя до этого довела, да? Вспомни, детка: когда мы были вместе, ты никогда себя не доводил до подобного состояния. Может, потому что тебе нужны именно такие отношения: состоящие из боли, унижений. Ты просто не можешь потянуть нормальные отношения. Ты их банально не достоин. Ты болен на голову, и тебе нравилось, когда я швыряла в тебя посуду. Да и, впрочем, ни одна нормальная женщина не сможет быть с таким, как ты — с наркобароном, блять. Да и тебе не нужны нормальные. Тебе нужна я. Он уже даже боли почти не чувствует, в её слова вникать не пытается. Макар терпеть не мог вспоминать своё прошлое, а она сама это всё сделала за него — заставила вспомнить, заставила пережить каждую боль. А действительно, что было в его жизни, кроме бесконечной боли и отчаяния? — Ты заслуживаешь к себе самого хуевого отношения, — фыркает Вика, зная, что уже победила. — Я же вижу, что ты скучаешь по мне. Ищешь во всех вокруг именно меня. Пытаешься найти похожую. Но ты же знаешь теперь, как до меня дотянуться. Ты знаешь, как сделать так, чтобы я всегда была рядом, детка. Ты всегда можешь с травки перейти на что-то более тяжёлое. Ты всегда можешь устроить передоз. Никто тебя не осудит. А я приму. Я ведь люблю тебя. — С чего ты взяла, что я хочу быть с тобой? — хрипит Макар. — Потому что я знаю, что даже в той своей дамочке ты ищешь меня. — Уверена? — хрипло смеётся Сергеев. — У тебя с ней есть одно весьма существенное отличие. Я люблю её. Тебя — нет.***
— Серёжа, я не понимаю, — вздыхает Олег, заново набирая номер Макара. — Знаю, что он взрослый человек, но почему он трубки не берёт? Я же волнуюсь. Снова вместо родного голоса — автоответчик. Волков уже не думает, что идея забрать Андрюшу на пару дней к себе была хорошей, но ему так хотелось помочь Макару, дать ему пространство для мыслей, дать ему время. На флористе в последнее время лица не было. Олег жутко волновался. — Всё, я не могу так больше. Я поеду и проверю его. Дорога кажется гораздо длиннее, чем обычно. В дом Волков буквально влетает, кричит во всё горло, пытаясь найти Макара. Находит. Но вместо радости испытывает жуткий испуг. Сергеев лежит на кухни и не подаёт никаких признаков жизни. Олегу становится страшно, что Макар не выдержал и решил покончить с собой. Виноват в этом будет именно Волков. Нельзя было оставлять Сергеева в таком состоянии. Что ж он за друг вообще такой? Но Олег хотел как лучше. Волков подбегает и видит, что у Макара открыты глаза, более того, он, кажется в сознании. На секунду Олег радуется, а потом понимает, что Сергеев дрожит всем телом, с глаз у него льются слёзы и он в принципе не реагирует ни на что вокруг. — Макар? — тихо зовёт Олег. — Макар, блять, что с тобой? Он поднимает Сергеева, садится рядом и заставляет опереться на себя. Макар, кажется, всё равно вообще не реагирует. Словно разумом находится в совершенно другом месте. — Макар? — Вика, — шепчет, словно в бреду, флорист. Взгляд у него рассеянный, и Олег достаточно быстро понимает, что происходит. — Вика. — Здесь нет никакой Вики, слышишь? Здесь только я. Олег. И ты. Слышишь меня? Макар кивает в ответ, продолжая мелко подрагивать. — Давай: делай глубокий вдох, потом глубокий выдох. Давай дышать вместе. Вдох-выдох. Давай, умница. Молодец. Давай ещё раз. Отлично. Олег затаскивает Сергеева на диван и бежит в сторону холодильника, выуживает оттуда газировку, выливает в стакан. Сахар должен помочь, должен сделать лучше. — На, пей, — приказывает Волков, помогая Макару выпить. — Чёрт возьми, как же ты так? — вздыхает Олег. — Ты же столько держался. Ты умереть мог. А что дальше? Героин? — Прости. — Нет-нет, это ты прости меня. Я так испугался, — вздыхает Волков, после чего крепко прижимает к себе Макара. — Тебе будет лучше, я обещаю. Мы справимся. Ты не один.***
Олег достаточно долго размышляет о случившемся. Он ещё ни разу не видел Макара в настолько хуёвом состоянии, совершенно не зная, как может ему помочь. Волкову казалось, что Сергееву становится лучше. Медленно, постепенно, но становится. Он так надеялся, что флорист сможет выкарабкаться, справиться. Не получилось. Его окутывает страх, что Макару сможет стать хуже. Он обещает себе, что больше Сергеева одного не оставит, но на утро всё же приходит к безумному решению, когда просит одну из горничных за дополнительную плату проследить за флористом и за его состоянием, ссылаясь на то, что Макар чувствует себя плохо в последнее время. А сам Олег отправляется туда, куда в здравом уме, наверное, никогда бы не решился отправиться. — Добрый день, Любовь Андреевна, — тихо произносит Волков, смотря куда угодно, но только не на учительницу. — Понимаю, что я последний человек, которого вы видеть сейчас хотите. Знаю, что поступал очень неправильно, плохо, как последний дурак, как мальчишка. Да-да. И я знаю, что с Макаром Данииловичем у вас сейчас всё очень сложно, но я не могу не вмешаться. Простите мне это, постоянно лезу не в своё дело. Вы имеете право меня послать к чёрту прямо сейчас — и я уйду, обещаю. Просто… мне кажется, это нечестно, когда человека кидают на произвол судьбы, заставляют принимать какие-то решения, даже не сказав ему всей правды. Макар дурак последний, не знаю, что он за чудо вообще такое и почему выбрал такую политику — хотя ладно, я догадываюсь. Но он слегка преувеличил многие вещи и сказал вам не совсем правду. Он, скажем, намеренно пытался себя в самом хреновом свете выставить. Если, конечно, вы уже приняли решение, я не буду пытаться вас переубедить — ваше право. Вас никто не осудит никогда. Я понимаю, что не каждый человек может выдержать… такое, — Олег вздыхает. — Но если у вас есть сомнения, то, пожалуйста, выслушайте меня. Просто Макар ведь не чудовище какое-то, и я точно знаю, что он вас очень любит. Я его счастливым никогда таким не видел, клянусь. По-настоящему счастливым. И это меня и напугало: я ведь знал, что будет, когда вы порвёте с ним. И это ведь весьма логично, он не простой человек, но вовсе не чудовище. Знаю, странно вам это всё слышать от меня сейчас, но я на всё ради него пойду. Я не только пулю ради него готов словить, но и… принять, что он может кого-то полюбить. Кого-то — в смысле женщину. Глупо, да. Странно, да. Но дайте мне возможность рассказать вам всё.[Люба].
Сколько прошло с тех пор, когда правда, неожиданная и губительная, всплыла наружу, оголяя самые гнилые черты человека, в котором ранее был уверен, как в себе, с которым готов был отправиться куда угодно, лишь потому что знал, что он честен, откровенен и никогда не придаст? День? Два? Неделя? Люба потеряла счет времени с того злополучного дня, когда, казалось бы, весь мир вокруг в миг перестал существовать, вновь оставляя ее совершенно одну в кромешной, непроглядной темноте, окружающей со всех сторон, лишая всякой возможности сбежать и спрятаться. Словно из яркой картины вымыли краски, сделав ее неприметной и серой — именно так можно было описать нынешнюю жизнь женщины. Как на автопилоте, она ехала по выученной дороге в школу, проверяла тетради со списанными под копирку таблицами, упорно делая вид, что она этого не замечает, также на автомате разговаривала с коллегами, всякий раз кивая на фразы о прогульщиках из ее учеников. Однако в своей работе Дубина перестала видеть какой-либо смысл, понимая, что все мысли заполняет лишь один человек, оказавшийся далеко не тем, за кого себя выдавал. Ничего больше не могло переключить Любу, ведь ненароком она постоянно возвращалась к их последней встрече. Для нее Он успел стать всем, с Ним она была по-настоящему счастливой и чувствовала себя любимой. Но — всегда есть какое-то «но» — Он оказался убийцей, чьи руки были по локоть в крови. Казалось бы, эти люди, выбравшие ровный кристаллический путь белоснежного цвета, рано или поздно все равно бы нашли свой предел. Кто ищет — тот всегда находит. Будь то наркотик, алкоголь или падение с крыши — способов много. Какие-то более действенные и быстрые, некоторые — менее. Казалось бы, у хирургов тоже руки по локоть в крови, а у каждого хорошего хирурга есть свое кладбище, не всегда маленькое. С этим в целом даже можно смириться, принять, привыкнуть, закрыть глаза, однако дело было совершенно в другом. В молчании. Во вранье. Люба ненавидела это. Всей душой. Сколько бы еще Он молчал? Осмелился бы вообще сказать когда-нибудь или бы их жизнь состояла из постоянных увиливаний и секретов? Со временем признаться становилось бы только сложнее, пережить расставание — почти невозможно. Хуже было лишь то, с каким упоением обо всем он рассказывал. Та улыбка точно навсегда отпечаталась в памяти женщины, а немного сумасшедший блеск в глазах не внушал доверия. Тогда перед ней точно стоял не ее Макарчик, который всегда поглядывал на нее с теплом и любовью. Абсолютно другой человек. Чужой, завладевший телом. В тех зеленых глазах читались лишь холод и жестокость, которую увидеть можно было лишь в фильмах. Страшно представить, какие вещи мог творить этот человек с наступлением темноты, на какие пытки мог пойти ради того, чтобы стать первым. Он практически об этом и рассказал, с упоением, смакуя каждую деталь своей работы. Ключ заел в скважине, не желая подчиняться своей хозяйке. Люба тяжело вздохнула, коленом подпирая дверь, чтобы замок поддался. Послышался скрип, и вскоре женщина проникла в родной дом. Про себя Дубина подумала, что было бы неплохо смазать петли, однако сил на это не было, прямо как тепла в некогда уютном доме. После расставания с Макаром на нее напала непосильная тоска, тяжесть, неподъемная для женских плеч. В очередной раз Дубина чересчур остро ощутила свое одиночество, когда рядом нет человека, на которого можно положиться, даже в такой мизерной детали. На душе скребли кошки из-за гнетущего чувства опустошенности. Словно залезли внутрь, нагло разворошили все в поисках чего-то, а затем без зазрений совести забрали это, напоследок неаккуратно зашив, оставив после себя такой бардак, который не хватит сил убрать и за полгода, а то и год. Собственно, убирать этот бардак внутри себя Люба и не хотела. Не хотела прикасаться копаться в себе и осознавать, какую именно часть у нее забрал этот важный человек. Прошло так мало времени, чтобы Он перестал быть для нее дорогим человеком, и навряд ли перестал бы быть кем-то настолько значимым. Все воспоминания с ним, кроме последнего, сейчас были угасающим лучом, последним, который мог согреть сейчас. Где-то случилась авария, из-за чего батареи теперь были едва теплыми. Тоже молодцы: удачнее времени не нашлось. На улице ведь май месяц, жара, а не приближающийся новый год, который меньше, чем через две недели. Все пошло через одно место, а Люба банально устала бороться с этим. Устала справляться одна, просто по-человечески устала. Она еще никогда так остро не чувствовала потребность в отпуске, хоть какой-то возможности забыться и закрыться от внешних раздражающих факторов. Однако никто не мог дать такой возможности — уж слишком многого хотела Дубина. Не заслужила. Ей еще лет двадцать пахать до пенсионного возраста, который точно к тому моменту поднимут, и еще столько же после, чтобы хоть как-то дожить этот век в одиночестве, встречая по выходным раз — дай бог — два в месяц своих детей и, если повезет, внуков. Позади: лучшие годы, изменщик-муж, неудачный губительный опыт с новыми партнерами и все радостные хлопоты жизни; впереди: серость и холод. Сейчас: безысходность, беспомощность и вездесущее уединение с самим собой. Разве это жизнь? Так, нелепые попытки существования. У Дубиной больше нет сил бороться с этим, тянуть шлейку самодостаточной женщины, нет мотивации и надежды, что однажды она встретит достойного человека. Однажды, но не сегодня. Вкусив тот запретный плод и познав самую невинную любовь, настолько чистую, насколько только способен человек, Дубина поняла, что второго раз она не испытает подобного. В мире не существует двух одинаковых людей, в мире навряд ли есть второй такой, как Макар. В Сергееве она нашла все, что искала, о чем только могла мечтать. Но все оказалось лишь четким образом, красивой картинкой, на которую невозможно было не повестись. Ей надо было сразу подумать о том, что чем идеальнее человек, тем страшнее секреты он хранит в своем шкафу, однако Дубина не те секреты подразумевала. Не то искала, не там смотрела. А когда перестала, правда, тягучая, как смола, вырвалась наружу. Скажи ведь в тот день Он что угодно, Люба бы поверила, убедила бы себя в правильности и правдивости сказанного, она бы даже не стала уточнять. Так было бы проще. Женщина лениво стянула с себя пуховик и сапоги и, едва волоча ноги, направилась на кухню. Вечер. Темнеет рано. Спешить ей некуда, ведь завтра выходной. Работа высасывала последние силы, не оставляя возможности даже до второго этажа дойти, хотя Любе это и не требовалось, ведь она обитала на первом. Атмосферой праздника в доме не пахло. Зато на кухне пахло пакетированным вином. Люба не была из тех, кто запивал свое горе алкоголем, ища в нем выход. Скорее оно помогало ей справиться с повседневным напряжением, бесконечно давящим на хрупкие плечи. Лишь дома на кухне женщина могла спокойно достать стакан со странным цветочным узором, налить в него вино и, ссутулившись, достать свой бульварный роман в мягкой обложке. Разве ей нужно большее вечером? Уже нет. Хватило и ресторанов, и цветов, и комплиментов, и мягких объятий — всего хватило, по горло уже. Один день был похож на второй, повторял предыдущий и обещал быть таким же, как следующий. Порочный круг, который невозможно было разорвать, из которого, возможно, Дубина больше не стремилась выходить. А каков в этом смысл? В прошлый раз вырвалась из него, а по итогу вернулась на место. Другой мир не был создан для нее. В какой-то момент Дубина прикрыла книгу, откладывая ее на стол и делая еще несколько глотков вина, опустошая уже второй стакан наполовину. Люба обычно долго пьянела, и сегодня не было исключением. Разве что, груз ответственности освободил женщину, позволил чуть забыться, ощутить себя слабой, пока никто не видел. Глаза заслезились от обреченности, от осознания, что она осталась один на один с проблемами — и бытовыми, и личными — которые разом давили на голову. Неоткуда было ждать поддержки. Близился конец месяца, а значит — платеж по кредиту за машину, которая тоже требовала ухода, а зарплата не увеличивалась, как и количество учеников, которым нужен был репетитор. Люба сняла очки, придерживая двумя пальцами душку и прислоняясь виском к тыльной стороны руки, сильнее жмурясь, стараясь сдержать первый всхлип. Но слезы сами уже потекли по щекам, устремляясь к подбородку и капая на шатающийся деревянный стол. В доме разваливалось все, и Люба, до сегодняшнего дня, оставалась единственной целой вещью, крепко стоящей на ногах. Не сумела устоять, покачнулась. Из-под ног ушла земля, когда любимый человек оказался совершенно не тем, за кого себя выдавал. Всего лишь образ, который она полюбила, которому она всегда говорила, что не бросит, что вместе они справятся, она сможет оказаться рядом. Дубина взяла на себя слишком много, переоценила собственные силы, не смогла по итогу сдержать данное обещание. Гром оказался прав. С самого начала, когда говорил, что все это подозрительно. Действительно, с чего вдруг такому, как Он, иметь отношения с такой, как она. Простая женщина, возможно, слишком простая и наивная, как бы не пыталась храбриться. А у майора чуйка ведь. Люба всхлипнула чуть громче, вспоминая обидные слова Грома, даже в них он оказался прав. В очередной раз женщина до последнего не хотела верить в то, что ее любимый человек не тот, за кого себя выдает. Разве ж это дело? Алкоголь постепенно давал в голову, помогая эмоциям пробиться наружу. Порой просто надо позволить себе испытать это, чтобы дальше смотреть на мир трезвым взглядом, чтобы дальше продолжать бороться. Пока никто не видит — можно. В себя женщина пришла, когда услышала звонок в дверь. «Кого еще неладная принесла в такой час?» — только и подумала Люба, кладя очки на стол рядом с книгой и нехотя поднимаясь со своего насиженного места. Уже по дороге Дубина растерла слезы основанием ладоней и зашла в ванную комнату умыться. Если гостям срочно надо было, они вполне могли подождать. Женщина наспех умылась прохладной водой и вытерла лицо полотенцем. Теперь и не скажешь, что она пару минут назад захлебывалась в тихом надрывном плаче. Если, конечно, не заострять внимание на красных блестящих глазах. На пороге стоял Волков. Взволнованный, смотрящий куда угодно, лишь не на нее — так даже лучше. В дом врывается порыв ветра, и Люба ежится, хмуря брови. У нее даже нет сил злиться и реагировать на появление Олега, хотя он и Гром — последние люди, которых она хотела видеть на пороге своего дома, после того, как они отличились. Однако вино все же вызвало слабость и безразличие к происходящему. Зачем только пришел? Люба глубоко вздыхает. — Проходи в дом, не стой на пороге, только сквозняк создаешь, — равнодушно произносит Дубина, почти не вслушиваясь в торопливый поток речи, улавливая лишь главную суть: Макар. Она не хочет говорить о нем вот так — с настежь распахнутой дверью. Тем более, если сам Олег Волков настроен так решительно и откровенно, признавая свою вину. — Проходи на кухню. Дает все таким же тихим, чуть подавленным голосом наставления женщина, прикрывая за мужчиной дверь и закрывая ее на ключ. Дубина не торопит Олега, и сама не торопится, не пытается даже принять божеский вид, потому что, как и во многом, не видит сейчас смысла скрывать свои истинные эмоции, находясь на грани, готовая разреветься от одного упоминания, что она делала Макарчика счастливым. Значит, не одной ей игра Сергеева показалась такой реалистичной. — Ну понятно, что не мужчину-то, — хмыкает Люба на упоминание любви. Женщина едва поднимает ноги, шаркая тапочками по ковру, направляясь на кухню. Лампочка там слабо и изредка мигает, грозясь перегореть в любой момент, но этот факт Дубина игнорирует уже какие сутки. Женщина опускается на свой стул, отодвигая дальше стакан и книжку. — Так, о чем же еще Он умолчал? Мне казалось, что я узнала достаточно про его спектр работы. Люба не смотрит на Волкова, отведя взгляд к окну, — не хочет, чтобы он видел ее заплаканные глаза. С одной стороны, Дубиной вообще не стоило открывать ему дверь и впускать в дом, учитывая специфику работы Олега. А если Сергеев просто хочет избавиться от неудобного свидетеля, опасаясь, что она все разболтает своему сыну. — Я не собираюсь ничего рассказывать Диме, можешь не беспокоиться и передать Ему так, — спешно добавляет Люба и кидает на Олега встревоженный взгляд. Может быть он и говорит сладкие речи, но кто знает, каковы его истинные намерения. Может быть, всеми этими беседами он лишь жаждет усыпить ее бдительность, а после убьет?[Олег].
Любовь Андреевна кажется подавленной, грустной, и Олегу даже мерещится, что у неё на глазах слёзы стоят. Он тяжело вздыхает: какими же глупыми бывают влюблённые люди. Что Макар сейчас задыхался в рыданиях, пытаясь найти в чём угодно спасение и помощь, но, конечно же, не находя её нигде, что Люба страдала и мучилась. — У вас тут дверца заедает. Давайте смажу? — осторожно спрашивает Волков, замечая, что входная дверь протяжно скрипит. Вдруг действительно когда-нибудь это приведёт к проблемам. Олег понимал, в каком состоянии сейчас находилась Дубина, хоть и пыталась выглядеть сильной и непоколебимой. Диме вряд ли можно было доверить свои чувства, да и работа у него. Некогда. К слову, Олег был даже немного удивлён. Он, конечно, мало чего знал об этой женщине, но не думал, что расставание с Макаром могло её так раздавить. Сердце Волкова невольно сжимается: Сергеев ведь иногда был очень странным и непонятным, он вполне мог наговорить полной ерунды, заставить Любу поверить. Олег немного мнётся: она ведь вполне могла сейчас бояться Олега. Он ведь работает на Макара. Убийца и садист, получается. Волков тяжело вздыхает. Когда в руках оказывается масло, Олег очень тщательно подходит к своему заданию. Он хочет искренне показать, что настроен положительно, что тоже переживает, тревожиться и очень хочет помочь. Хотя, разумеется, от телохранителя наркобарона едва ли можно было ждать чего-то хорошего. Волков вздыхает: зачем Макару эту кашу заварил вообще? Дверцу Олег поправляет достаточно быстро, время от времени бросая на Любу встревоженные взгляды. Она ведь Макару полку прибила, а теперь, видимо, из-за душевных переживаний не могла вернуться к старым домашним делам. Кое-кто во многих километрах отсюда с кровати даже встать не мог. Как всё сложно. — А почему не мужчину-то? — жмёт плечами Олег. — Знаете, сколько за ним мужиков бегает? Он же это… женственный такой. Вот и думают, что это делает его геем. Не делает, конечно. Ориентация и внешность не связаны. А давайте я вам заодно и лампочку на кухне поменяю? Мне не трудно, а вам проблемой меньше. Кое-кто и так вам их слишком много оставил, — Волков тяжко вздыхает. Разговоры о Диме Олегу не нравятся: выходит, женщина действительно боится, что Волков пришёл убедиться, что никто лишний о полученной информации не узнает. Олег залезает на табуретку, откручивая старую лампочку. — Да всё равно мне, расскажите вы Диме это или нет, — тихо произносит Волков. — А Макар вообще не знает, что я у вас. Если узнает, то убьет, наверное, — Олег тихо смеётся, а потом резко вздрагивает: — я не буквально, конечно. Просто он даже мне говорить не хочет, что чувствует. Закрылся в себе, мрачный ходит. Он если решит что-нибудь — не переубедишь. Не думаю, что он предполагает, что вы когда-либо захотите с ним теперь разговаривать. Олег вкручивает новую лампочку, слезает с табуретки и зажигает свет. По кухне распространяется яркий свет, и выглядит всё вокруг уже далеко не так мрачно. — Ну вот, так лучше же, — улыбается Волков. — В общем, послушайте, — Олег резко становится очень сосредоточенным. — Никто вам зла не желает. Да мы ведь… мы ведь не уроды какие-то. Тоже ведь есть моральные принципы какие-то, — тихо произносит Олег, опуская глаза вниз. — Я познакомился с Макаром где-то пять-шесть лет назад. Я рост в детском доме вместе Серёжей, после совершеннолетия жизнь как-то не сложилась — пришлось пойти в армию. После армии — по контракту сразу. Стыдно признаться, но пошёл на всё это ради любви. Всегда она виновата, — Олег жмёт плечами. — В общем, пережил предательство, было очень больно, поэтому решил свою жизнь окончательно уничтожить.- Знаю, на что любовь иногда толкает людей — на полную ерунду. На своей шкуре понял. А потом меня ранили очень серьёзно. Выбор был невелик: либо бомжевать, либо в могилу. А Макар почти из ниоткуда взялся. Спас меня, к себе взял. Я долго пытался понять, что с ним не так. На лицо — никаких недостатков. Умный, расчётливый, из любой грязи выбраться может, добрый, великодушный даже. Я у кого не спрашивал — он у нас многим помог сильно. Далеко не буду ходить, у меня друг есть, Максим: у него дочь серьёзно больна, операции бесчисленное количество денег стояли, а лекарства, а уход… В общем, Макар просто взял и помог. И продолжает помогать. Кого из ситуаций ужасно вытащил, из угроз, кому-то помог. В общем, много такого, — Волков прикусывает губу. — И я не понимал, откуда в человеке может быть столько желания помогать, столько добра, почему он всегда такой. Я быстро достаточно узнал, что у него жена умерла, с которой со студенческих лет — рука об руку. Ему около двадцати восьми было, почти как мне. Я не знаю, что со мной было бы. Я бы повесился, наверное, — неловко смеётся Олег. Он жмурится, не понимая, должен ли продолжать дальше. Вдруг Любе вообще слушать это всё неинтересно? — А он, в общем, как-то справился. И казался таким спокойным всегда, словно ничем не обремененным. А потом я понял, что свою боль он держит глубоко в себе. Боится показаться слабым, будто бы кто-то может этим воспользоваться. Он, знаете… мы когда фильмы смотрим, и там умирает какое-то животное — он в слёзы сразу, — тихо усмехается Волков. — Отчаянно пытается держать всё под контролем, а когда что-то выходит из-под контроля — теряется и делает что-то неправильно. Например, пытается отталкивать от себя людей, — вздыхает Олег. — Я иногда не понимаю: почему действительно хорошие люди сталкиваются с такой ужасной судьбой? Его семья была мягко говоря отвратительной, жена ему отчаянно вбивала в голову, что он самого худшего заслуживает, даже у сына вот… проблемы. Он стал наркобароном не от хорошей жизни, а потому что — вынудили обстоятельства. Я не знаю, как бы поступил сам на его месте. Да блять, я сошёл бы с ума. Я после предательства в армию ушёл, потому что хотел, чтобы меня застрелили там, а он после смерти любимой жены справился! Продолжил жить, мечтая дать своему сыну всё, чего он заслуживает. Волков вдруг низко опускает голову. Нужно ли было упоминать при ней одну из самых неприятных деталей жизни Макара? — А потом я понял, что глубоко несчастный человек не может столько времени притворяться счастливым. У него… есть проблемы, но он с ними боролся, а тут недавно, — Олег тяжело вздыхает. — Недавно он… блять, я боюсь за него, вот и всё. Я ради него на всё пойду, но он ведь не считает, что ему нужна помощь. Не хочет других обременять, считает, что не заслуживает ни любви, ни заботы. У него иногда случаются срывы — и он… он курит. Не сигареты. Олег кусает нижнюю губу. — Нет, я не хочу, конечно, чтобы вы возвращались к нему, потому что… у него, блять, проблемы. Просто я хотел попытаться сделать так, чтобы вы его поняли. Он делает всё, чтобы разрушить свою жизнь, не чужую — именно свою. Он себя всего готов отдать ради других людей. Он хороший человек, и он точно не хотел вам зла. Он просто… он просто дурной, хотел, чтобы вы подумали о нём как можно хуже, чтобы не пытались его жалеть или что-то такое — он же считает, что не достоин ни любви, ни того, чтобы его поняли. Ему просто вчера было так хуево, и я так испугался. Пожалуйста, не считайте его плохим. Он правда любит вас, правда хотел, чтобы у вас всё хорошо было. Не знаю, зачем вообще говорю это. Просто это несправедливо, когда человек не знает всей правды.[Люба].
Люба немного удивленно смотрит на Олега, когда тот предлагает свою помощь. Это было так неожиданно и приятно, что лед на сердце женщины по отношению к Волкову невольно тронулся. Разве ей нужно было много для того, чтобы расположить ее к себе? В ее-то возрасте достаточно просто помочь там, где уже нет сил и не видно смысла что-то менять. Дубина на протяжении долгих лет ждала подобного от собственного мужа, но тот извечно указывал на то, как тяжко ему приходится на работе, как изматывает все это, и что дома хочется отдохнуть и расслабиться. Его совершенно не волновало, что женщина, работая на такой же работе, бежит домой, чтобы приготовить ужин, убраться быстренько, помочь детям с уроками и ждать любимого мужа с работы, чтобы в конце выслушивать то, что она совершенно не занимается собой, и что она совершенно не понимает, как ему тяжело горбатиться на этой неблагодарной работе. Со временем, когда дети выпорхнули из домашнего гнездышка во взрослую жизнь, оставив ее наедине с возможностью устроить наконец-то свою личную жизнь, Люба стала понимать, что для большинства мужчин это норма поведения — приходить и высказывать о том, как много задач ставят на работе, какой начальник козел, и «что ты сегодня приготовила?» На фоне всего этого чуткий Макар был, как глоток свежего воздуха, как прохладный дождь после знойной засушливой недели. Живительный, подпитывающий, заставляющий улыбаться в конце дня, постоянно удивляющий и нежный. Мысли вновь вернулись к Макару, подкидывая воспоминания, проносящиеся ярким калейдоскопом в сознании. Дубина обхватила себя руками, следуя попятам за Волковым, решившим облегчить жизнь женщины, сделав дела, о которых она думала каждый день, но в итоге проходила мимо, не находя в себе сил заняться этим. «Успеется, » — всегда думалось Любе. Ровно до того момента, пока ты не оборачиваешься назад, а за плечами уже половина жизни практически. Пятый десяток, еще несколько лет пройдет, и считай, что настанет время пожинать плоды того, что ты успел сделать и натворить. А Дубина, по сути, ничего не успела. Как родила в двадцать, так и другие заботы уже начались. Страшно ей становилось в такие моменты. Страшно провести остаток дней — вот так: со, скрипящей дверью, с мигающей лампочкой, заедающим замком и криком петухов по утрам, к которым изредка добавлялся галдеж пьяных мужиков. Хотелось, как в клятве: «…и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности…» — а получилось, как в сказке — старуха у разбитого корыта. Люба опять ушла в прострацию, слушая Олега краем уха и меланхолично кивая. Он, конечно, умные вещи говорил, но как же так? Человек Макар умный, всем стремится помочь, для всех он — благодетель, а себя губит что зазря, себе не позволяет быть счастливым. — Да, ясно дело, что не по своей-то он воли туда пошел. Обстоятельства… Сложно бывает сказать хороший человек иль плохой — зачастую мы лишь заложники этих самых обстоятельств, — вздыхает удрученно Люба, смотря на разгоревшуюся лампочку и чуть довольно улыбаясь. — Спасибо тебе, Олежик. А то все руки не доходят. Да и страшно мне порой становится на эти хлипкие табуретки залезать. Они ж вот какие — шаткие. А я одна живу, вдруг чего — и скорую некому вызвать, — сетует Люба. Присесть на уши они любила, а главное — умела, тем более в таком состоянии. Порой всякий бред с языка слетает, лишь бы не слышать собственные мысли, лишь бы не понимать, что творится в голове. — Любовь эта ваша-то… Где ж это видано, чтоб мужчина с мужчиной спал. Неправильно это, а дети как же? Ненормально это все. Противоестественно, и… А как?! — Дубина вспыхивает, даже не в силах объяснить, что возмущает ее больше всего: наличие этого или то, что Макара ошибочно непонятно за кого. — Макар нормальный, просто… У него свое видение и чувство вкуса. Тема предательства трогает Любу, как никогда. Спустя столько лет, а всегда — как первый раз. Все клокотать начинает, раздирая изнутри. Никто не заслуживал такого отношения к себе, ведь самое страшное, когда от тебя отворачиваются близкие, те, кому ты верил, те, кому готов был доверить свой тыл, а по итогу — они первыми сбегают с корабля. — Какой кошмар, — ахает Люба, качая головой. — Так если бы не твоя профурсетка, то у тебя бы жизнь может по-другому сложилась. Ай, негодница. Тьфу, — цокает языком Дубина. Своим поведением Олег часто напоминает ей мальчонку, такого искреннего и честного. Люба любила честность. — Ты же неплохой парень. Умный, честный — я же вижу — не заслужил ты такого отношения… Ну ничего, хорошо, что у тебя сейчас все складывается хорошо. Вот девушка есть, красавица, должно быть. А как она… Отреагировала на твою работу? Если знает, конечно, — интересуется Дубина, убирая выкрученную лампочку на подоконник, чтобы не мешалась и не мозолила уставшие глаза. — Ты, может, хочешь чего? Голодный? Смотри, я там вчера такую курочку запекла. Мне-то одной много будет, да и что это я, не отблагодарю, что ли? Может настойку попробовать хочешь? Вино-то ты навряд ли пьешь, — оживилась Люба. Сама она есть не хотела, но вот гостя голодать оставить не могла. Дубина по жизни была суетливой, бодрой, она больше думала об окружающих, нежели о себе, стремилась, однако не всем по душе было такое. Зато женщине помогало отвлечься. Ей разговоры о Макаре, как ножом по сердцу, больно, почти смертельно. Чем больше думает, тем сильнее понимает, что любит и отпускать не готова. Люба останавливается также резко, как и начала бегать, и смотрит на Олега, садится рядом. Смысл сказанного доходит медленно. Курит, но не сигареты… — Как курит?.. — вздыхает обреченно Дубина, смотря на Волкова встревоженно. — Что курит? — но вопрос скорее риторический. Ведь чуть позже до нее все-таки дойдет, что у Макара в добавок есть своя зависимость. Люба молчит долго, смотря на Олега потерянным взглядом. Ну Сергеев, не перестает удивлять даже тут. — Давно?.. Ой, мамочки, — причитает Дубина, протяжно выдыхая весь воздух из груди. — Олежик, ты пойми, я ведь люблю его. Тяжко мне без него. Мне время нужно, чтобы привыкнуть ко всему, подумать. И я чем больше думаю, — она втягивает воздух через рот, прикрывая глаза, чувствуя резкую боль в области груди, — тем больше не могу без него. Но… Я ж зареклась, чтоб в жизни моей никаких наркоманов… Алкашей не было. Это ведь горе-то какое в семье… Олежик, принеси мне… Сумка в коридоре стоит, там таблетки. Такие, квадратные, — размеренно и медленно проговаривает женщина. — Я тебе благодарна буду… А что с ним вчера случилось? Он в больнице? Здоров? — с придыхание проговаривает женщина. Голос становится тихим, но в зеленых глазах читается встревоженность и страх, что она может потерять своего любимого Макара. — Ему же… Лечение нужно… А он… как дурак себя ведет, — Люба притихает, тяжело дыша.[Олег].
Олег невольно улыбается, когда Люба начинает ругаться на какую-то «профурсетку» из его прошлой жизни. Знал бы, конечно, Серёжа, что тут о нём говорят. Хотя, Волков, конечно, сам виноват — он ведь не прям всё рассказал, что было на самом деле. Невольно стало немного грустно из-за того, что приходилось выдумывать несуществующую девушку, дабы не столкнуться с осуждением и порицанием. По факту, Олегу очень повезло из-за того, что Макар не был обременен стереотипами. Наверное, он бы совсем с ума сошёл, став тогда действительно сомневаться в собственной адекватности. — Да так всё сложнее немного получилось, — смеётся Волков. — Я и сам виноват: мы тогда друг друга не поняли, оказалось, что не изменял мне никто никогда. А эти десять лет, получается, мы оба страдали. Мучились, скучали друг по другу, — печально улыбается Олег. — Так что бывает почему-то. Любящие люди расходятся из-за ерунды какой-то. Но нам повезло. Сейчас мы снова вместе, живём, любим друг друга, заботимся. Собаку завели недавно. Отреагировала нормально, кстати. И про Макара тоже знает. Ей всё равно. Даже помогала как-то нам, когда проблемы были. Мне очень повезло. От настойки откажусь, я же за рулем. А курочка — это здорово. Нет ничего лучше домашней еды. Он с улыбкой наблюдает за Любой: сейчас она уже не кажется ему такой непонятной и странной, как это было при первой встрече. Обычная женщина: очень заботливая, к слову, неравнодушная. У Олега в груди сердце невольно сжимается. Будь Макар немного проще, встреть от её, будучи чуть моложе, наверное, всё сложилось бы иначе. Они, возможно, были бы даже идеальной парой. И жизнь флориста не была бы такой чертовски мрачной, ведь во многом на него повлияла именно бывшая жена. А сейчас… сейчас всё было слишком сложно. Олег прекрасно понимал, что Люба любила Макара. Видел, что и сам Сергеев от чувств тлел. Только флорист уже успел себя почти в могилу свести. Олег понимал, почему Макар так боялся влюблённости, так боялся подпустить кого-то к себе ближе: сам же прекрасно осознавал, что проблем у него на плечах — целый ворох. Волков понятия не имел, как может помочь. Олег испуганно хлопает глазами, когда Люба слишком бурно реагирует на его слова. Макар точно его убьет. Волков ведь не хотел, чтобы всё до такого дошло. Он просто очень хотел помочь, но незнание хорошего способа очень пугало и ставило в тупик. Олег кивает и бросается к сумке, действительно вытаскивая таблетки. Его всего слегка потряхивает. Невольно вспоминает все приступы Макара из-за его дурацкой гипертонии — там хорошим ничего никогда не заканчивалось. Вдруг у Любы тоже есть проблемы? Волков притаскивает таблетки, наливает воду в кружку, обеспокоенно наблюдая за состоянием женщины. — Да не волнуйтесь вы так, — торопливо произносит Олег. — Живой он, всё в порядке. Он лечился, сам, правда, но контролировал всё. И всё в порядке было. Вы не подумайте, он не какой-то там… нормальный он, в общем. Просто так вот получилось вчера. Он и есть дурак, Любовь Андреевна, но мне кажется, что я тут тоже не совсем правильно поступил. Видел же, что ему плохо, но подумал, что ему одиночество нужно. А ему не одиночество нужно было, а друг. Но с ним всё хорошо будет, честное слово, я лично прослежу! — Волков испуганно смотрит на Любу, но, кажется, ей становится лучше. Он с облегчением вздыхает. — Как вы себя чувствуете?[Люба].
Люба с интересом смотрит за Олегом и его реакцией на ее резко ухудшившееся из-за неожиданной новости состояние. Женщина понимает, что нельзя шутить со своим здоровьем, особенно, когда оно хорошее. Так можно и беду накликать. Однако проверить надо, а то вдруг Волков только этого и ждал, чтобы ей плохо стало, а сам даже не шелохнется и будет надеяться, что ее возраст сам все за себя сделает. Но Олег быстро бежит в коридор за сумкой, пока Люба продолжает создавать вид умирающего пациента. — Спасибо-спасибо, Олеж, — произносит полушепотом женщина, принимая блестящий блистер из рук телохранителя, а затем щелкая им, выдавливая на ладонь небольшую таблетку. Обычно она принимала их, когда у нее болела голова. В душе она надеялась, что Волков не разбирается в лекарствах и не раскусит ее нехитрый план. — Сейчас немного посижу и в норму приду. Ты не переживай, здоровье у меня крепкое, — тихо посмеивается Люба, запивая таблетку и медленно выдыхая. Самое главное она узнала: Макар живой. Если бы Олег ответил по-другому, то женщине действительно бы потребовалась помощь. Разве может кто-то пережить такую утрату? Люба все еще не представляла, через какой ад пришлось пройти мужчине, прежде чем свыкнуться с этой мыслью, еще и с ребенком на руках. Дубина бы сошла с ума, окажись она с младенцем одна, к тому же мальчик был не простым. Мало кто в принципе решался на подобное, даже имея средства. Флорист вызывал восхищение. И в то же время Люба очень хотела верить, что Волков прав: и Макар тоже действительно любит ее, что все это не игра, не образ, а искренние чувства. — Спасибо тебе, что рассказал всю правду… Я надеюсь, что так и было, потому что Макарчик… Понимаешь, он же мне самое ужасное рассказал. Наверное, специально демонизировал, — Люба опустила взгляд вниз. Пусть так. Ей просто нужно привыкнуть к этому всему, полностью осознать, что им придется многое преодолеть, прежде чем дойти до нормы, приемлемой для них с учетом работы Макара. — Лечение ему нужно и поддержка, — задумчиво проговаривает Люба, в душе зарождается чувство вины: а что если их разрыв тоже был причастен к срыву? Получается, что она сама сбросила Сергеева в пропасть? Неосознанно. Женщина устало вытягивает ноги вперед, удобнее устраиваясь на стуле и поворачивая голову в сторону Олега. — Живете уже вместе? — переспрашивает Люба, нахмурив брови. — А Сережа как? Я помню, он говорил, что вы вместе жили. Съехал? Он мне не говорил ничего. Ясненько… — Женщина поднимается из-за стола, чтобы пойти к холодильнику и достать ужин. Курица значит. — А девушка у тебя рыжая, да? — у Дубиной от предположений коленки дрожат или из-за волнения. — Странно, что ты еще не женился на ней раз любовь у вас большая такая. Да и работа у тебя опасная, — Люба достает тарелку и накладывает в нее запеченную картошку с куриными ножками. — Ты кофе будешь? Или чай? — она ставит в микроволновку на несколько минут.[Олег].
Олег нервничает, изводит себя, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на лице Любы. Очень хотелось правильно донести до неё свои мысли. Волков, конечно, понимал, что в любом случае получит по шее, хотя, разумеется, в душе жила надежда на то, что Макар об этом случайно-неслучайном разговоре никогда не узнает. Наверное, не особо приятно осознавать, что твой самый близкий человек, которому доверяешь все секреты, вдруг решил твоей любимой женщине рассказать одну из твоих самых сомнительных тайн. Олег сам эту тему никогда затрагивать не станет, а если расскажет Люба, то Сергееву и вовсе Волкова благодарить придётся. — Он любит демонизировать и ерунду придумывать всякую, — отмахивается Олег. — «Я её не достоин, я её не достоин» — у него это любимое, передразнивает Волков. — В общем, лечение и поддержку мы постараемся обеспечить в максимальном объеме, — Олег тяжело вздыхает. Он теперь с Макара не спустит взгляда. Слишком боялся. Волков невольно вздрагивает и морщится, понимая, какую оплошность совершил только что. Ну разумеется, как он одновременно может жить и с Серёжей, и со своей девушкой? Олег, правда, и не знал, кажется, что Разумовский не скрывал своего сожительства с Волковым. И ещё одно случайное совпадение — рыжие волосы. Олег задумчиво хмурится: как громко будет кричать Серёжа, если он прямо сейчас Дубиной правду откроет? — Ладно, — прокашлявшись, произносит Олег. — Ваш друг этот безалаберный, ну, Серёжа который… он гей. А ещё он мой парень. А ещё я очень его люблю, и любовь моя ничем не хуже вашей любви к Макару Данииловичу. Я на всё ради Серёжи пойду, жизнь отдам. И нет в этом ничего неправильного и противоестественного, пошлого и развратного — тоже. Мы заботимся друг о друге, когда болеем, так же, как и вы, я готовлю ему, он пытается мне помогать, у нас собака общая, обязанности делим, стараемся друг ради друга, бережём, ревнуем, любим. Всё, как у всех. Как у «нормальных», как вы говорите, — Волков мрачнеет, опускает взгляд вниз. — Об этом только Макар и мелкий знают, теперь вы ещё. Макар, кстати, сразу меня принял. Он у нас прогрессивный очень. Ещё успокаивал и говорил, что я тоже нормальный. Виноват я разве в том, что Серёжу люблю? Или виноват ли Серёжа, что меня любит? Разве могли вы подумать вообще о том, что с ним что-то не так? Он же хороший, помогал вам с Макаром, да и просто друг ваш… разве делает его ориентация плохим? В приюте его обижали из-за этого, а я защищал. Разве это честно? Ну, то, что его оскорбляли, унижали. В общем, ладно, да. Вы, наверное, не поймете. Подумаете, что я извращенец какой-то. В общем, надеюсь, что до этого момента мои слова не были бесполезными, что они чем-то вам помогли.[Люба].
В тишине, повисшей практически мгновенно после пылкого признания Волкова, слишком гулко звучит писк микроволновки. Дубина смотрит на мужчину ошеломленно, дар речи пропал еще в самом начале длинного и, определенно, душевного монолога, в котором Олег подробно расписал свои чувства к Разумовскому. Не сказать, что для Любы новость о существовании таких отношений является открытием века. Нет. Она знала, что в природе подобное случается, но всегда воспринимала, как нечто, отходящее от нормы. Не болезнь, но то, что вызывает в обществе диссонанс, как и идет в разрез с ее моральными устоями. Церковь осуждала подобное явление, приписывая его к греховным страстям, с которыми людям так или иначе приходится сталкиваться и бороться на протяжении всей жизни, и лишь человек приходит к решению поддаться и вкусить сладостный плод или же не опускаться до всевозможных извращений. И в то же время она считала, что необходимо милосердие к таким людям, ведь каждый пишет свою судьбу. Дубина, кстати говоря, не во многом разделяла мысли, описанные людьми для других людей, скорее она была биологом и тем, кто находит объяснение подобному, не крича во все горло о болезни и том, что ориентация — выбор. Она ведь, как родители, ты не можешь выбрать их, стоит лишь принять. В чем-то Волков был прав — эта информация не изменит ее отношение к человеку, который смог стать ее другом, который старался помочь наладить отношения с Макаром. Люба отвернулась от Олега, открывая микроволновку, не второй раз пищащую об истекшем времени. Тарелка была горячая, и Дубина обожгла пальцы, отдернув руку. Женщина цыкнула, проворчав себе броское ругательство под нос. — Поспешишь — людей насмешишь, — полушепотом пробубнила женщина, уже более аккуратно доставая разогретую еду, от которой клубами шел пар. Люба поставила тарелку с вилкой перед Олегом и села напротив, осматривая мужчину цепким взглядом. — Ешь. Он совершенно не отличался, что десять минут назад, что сейчас, и Люба бы никогда не узнала бы правды, если бы не болтливость Разумовского в купе с неосторожностью Олега. Женщина понимала, что они уже достаточно взрослые мужчины, которым уже пора заводить семью, и это сугубо их жизнь, главное, чтобы это не касалось ее. Люба судила людей не по тому, что какой он — мужчина или женщина — а по тому, какой перед ней человек. Сережа не был плохим человеком, как и Олег. — То есть девушки тебя совершенно не привлекают? Только мужчины? А как в армии было? — из любопытства интересуется женщина, пряча руки под стол и сцепляя их в замок, чуть сильнее сжимая. Макар принял Олега, и как бы Дубину не трогал вопрос нравственности, если она хочет быть с Сергеевым, то и ей придется. Как говорится, в чужой монастырь… Иное дело, если бы Олег приставал к Макару, к ее мужчине. — Прошу, только избавь меня от подробностей… — Люба нахмурилась, на лице мелькнула неприязнь — не понимала она эти извращения относительно постели, принимая и предпочитая обыденность и привычность. Для нее пристрастие Макара до сих пор было неожиданностью за гранью понимания, чего уж там. Но нельзя было сказать, что Дубиной это не нравилось, скорее непривычно, необычно.[Олег].
Неприятная тишина нагнетает, и Олег выжидающе следит за действиями хозяйки дома. Вроде к чёрту не гонит — уже неплохо. Наверное, если бы не Серёжа, который являлся другом Любы, то Волкова бы выгнали. Ну и, разумеется, если бы не Макар, который, очевидно, не был равнодушен сердцу женщины. Олег вдруг задумывается: а как отреагирует Серёжа? Они не особо говорили другим о своих отношениях, не особо распространялись на эту тему, но что мешало-то? Грома, к счастью, в их жизни больше не было, а уж гомофобию как-нибудь можно пережить. Повлияет ли ориентация Разумовского на его работу? Вероятно, об этом Волков переживал больше всего, с остальным справятся. Главное, что близкие люди их приняли — остальное неважно. В любом случае, Олег точно бы хотел когда-нибудь заключить брак с Серёжей. Конечно, не в России, в другой стране, но тут ведь наверняка можно что-нибудь придумать. Особенно когда твой парень миллиардер. По кухне распространяется приятный запах курицы. Олег невольно улыбается: он и не помнил, когда ему самому кто-нибудь последний раз что-то готовил. Серёжа ведь ужасно это дело не любил. Волков, конечно, не злился, не обижался, да в принципе не был против — он же любил готовить. Невольно Олег задумался о том, что если Люба будет заботиться о Макаре, переживать о его самочувствии, состоянии, заставлять есть, то Волков, быть может, даже немного успокоиться в своём безграничном беспокойстве. Может быть, даже сможет полностью её принять. Но пока что всё было слишком сложно и непонятно. — Привлекали меня девушки, — тихо и неуверенно произносит Волков. — У меня были девушки, когда я с Серёжей расставался. И моя первая любовь была девушкой. Но сейчас меня только Серёжа привлекает. Я только его люблю. За курицу спасибо, кстати. Очень вкусно. Извините ещё раз, что от дел вас отвлёк, спасибо, что всё-таки согласились выслушать. Я поеду, наверное. Дел ещё куча всяких. Олег всё равно чувствует себя неловко из-за признания, но искренне надеется, что всё не зря. Искренне надеется, что Люба к нему прислушалась, что попыталась понять Макара.
