circulus vitiosus.

[Олег].

      За окном завывала вьюга, а снег огромными хлопьями заполнял землю, укутывая её в белоснежный, сверкающий от света фонариков, плед. Мороз своими чудными узорами разукрашивал окна, и рассмотреть, что происходило на улице, было достаточно сложно. Зато дома было очень тепло, так, что согревались не только замершие снаружи тела, но и сердца, ликующие возможности провести вечер и ночь в кругу самых близких людей.       В новогодней ночи Олег всегда видел какую-то надежду. Люди глупые, им достаточно лишь боя курантов и глупых загадываний желаний, чтобы поверить в счастливое будущее. Волков тоже верил. Верил, что в следующем году их с Серёжей ждёт спокойная семейная жизнь, что все его маленькие и не очень мечты сбудутся. В голове было слишком много планов, и Олег отчаянно желал чуда. Он помнил ещё, как в детском доме мальчишки и девчонки собирались возле большой пушистой ёлки, от которой пахло лесом, и пели новогодние песенки, а потом, как и полагается, ждали своих подарков. Новый год Олегу нравился, а сейчас, когда провести его появилась возможность в кругу семьи, этот праздник нравился ему ещё сильнее.       — Звёздочку повесишь? — раздался рядышком детский голосок.       Волков широко улыбнулся, переводя взгляд на сжимающего в руках звезду Андрюшу. Ёлка, стоящая в гостиной Сергеевых, была действительно огромная. Разумеется, собирал её Олег, а Серёжа и Андрей суетились рядом, делая вид, что пытаются помочь. Зато когда дело дошло до различных украшений, шариков, гирлянд и мишуры, оба оживились, словно в доме был не один ребёнок, а целых два. Совсем скоро комната начала сверкать различными огоньками, и Олег даже погасил свет, погружая её в особенную сказочку атмосферу.       — А давай ты сам? — предлагает Олег.       — Ты чего? — смеётся мальчик. — Я роста маленького, а ты тут самый высокий. Ты точно должен дотянуться.       Волков хитро ухмыляется и подхватывает Андрея под громкий радостный визг на руки, после чего тащит к ёлке, чтобы заветную звёздочку всё-таки нацепить мой мальчик. У ребёнка на лице счастливая улыбка, и он хлопает в ладоши, когда Олег его обратно на пол ставит.       А ещё в гостиной накрыт праздничный стол. Готовкой, разумеется, занимался Волков, а Серёжа и Андрюша, опять же, создавали иллюзию помощи. В основном, конечно, оба хихикали над Олегом, дразнились, а иногда даже мешали. Но Волков не злился, наоборот.       Он присел рядом с Серёжей за стол, закинув руку на спинку чужого стула и с интересом наблюдая за тем, как Разумовский снова не может отвлечься от своего телефона. Олег каждому в комнате подготовил подарки, и теперь с отчаянной надеждой ждал, когда истечет последний час старого года, надеясь порадовать близких своими маленькими сюрпризами. Особенно порадовать хотелось Макара, который сидел словно бы и рядом за столом, но всё равно в каком-то отдалении, иногда выпадая в свои мысли. Лица последние недели на нём практически не было, он только изо всех сил пытался выдавить из себя улыбку, когда видел Андрюшу. А так — мрачнее тучи, бледный весь, с синяками под глазами. Олег очень старался заботиться о нём, иногда, быть может, забота перерастала в контроль, потому что снова увидеть Макара в том самом состоянии Волков очень боялся.       Андрей же прямо сейчас сидел рядом с папой и показывал ему свои новогодние рисуночки. Метель, узоры на окошках, снеговиков. Макар улыбался и с интересом разглядывал каждый, нахваливая буквально каждую детальку, из-за чего мальчик расцветал. Олег вздохнул: может быть, в новом году всё наладится?       — Папа, а ты знаешь один секрет? — вдруг заговорщически сощурился мальчик, переведя глаза на Волкова, сидящего рядом с Серёжей.       — Какой такой секрет? — тихо усмехнулся Макар.       — А у Олега жена есть! — громко и довольно воскликнул Андрей.       — Да что ты говоришь? — сыграл удивление флорист. — И кто же?       — Серёжа!       — Нет-нет, быть не может. Ты, наверное, что-то перепутал.       — Не перепутал! — мальчик вскочил со стула и подлетел к Олегу. — Олег, скажи, что твоя жена Серёжа.       — Ладно, Макар, да, — усмехнулся Волков. — Прости, что скрывал. Но моя жена действительно Серёжа.       Флорист сдавленно засмеялся.       — Видишь! — довольно улыбнулся Андрей. — А как вы познакомились? — вдруг резко перескочил мальчик с темы, заинтересованно наблюдая за Серёжей и Олегом.

[Серёжа].

      Сережа нервно кашляет, когда слышит столь неожиданный вопрос про то, как они познакомились с Олегом. Признаться, тот день он никогда не забудет. Ошибочно можно подумать, что это был лучший день в его жизни. Но нет. Скорее с точностью до наоборот: худший день за все время нахождения в детском доме. И как же Разумовский был счастлив, что тот этап жизни давно кончился.       Сережа всегда отличался от своих сверстников, как минимум, любовью к прекрасному, как максимум, своей необычной внешностью, а еще он не был слишком общительным, потому со своими собраться по несчастью практически не общался. Вот и нарывался на всякие «дружелюбные» компании детей, желающих самоутвердиться за счет того, кто слабее. Настолько жестокими могут быть только детдомовские дети, брошенные на произвол судьбы и отвратительное воспитание в таких же отвратительных условиях.       В воздухе витал неприятный запах моющего средства, настолько сильный, что мог перебить вонь, исходящую из туалета. Разумовский скривился, чувствуя, как к горлу подходит тошнотворный комок из-за аромата, бьющего точно в нос. Мальчик знал, что должно было сейчас произойти — неминуемое унижение, сопровождающееся смехом и издевками в его сторону. Поначалу Сережа старался игнорировать все это, не обращать внимания, думал, что рано или поздно им надоест все это, однако время шло, и они становились лишь более изобретательнее в своих унижениях.       — Ну чего ты нос воротишь, рыжий?! Водные процедуры должны быть по расписанию! — раздался писклявый громкий голос где-то над душой, сильнее надавливая на затылок. Сережа по инерции крепче схватился за бортики эмалированного унитаза, упираясь и пытаясь противостоять напору.       — Да-да! Мы, как твои друзья, хотим помочь тебе с утра привести себя в порядок! — издевательски подыгрывал второй, наблюдая за экзекуцией, видя, что его друг почти справляется с щуплым мальчишкой.       — Кончайте балоболить. Хотите, чтобы сюда пришла уборщица на его завывания?! — раздраженно крикнул тот, что был постарше и, по всей видимости, командовал процессом. Сережа всхлипнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы из-за несправедливости всего происходящего.       — Хватит реветь, как девчонка!       — Ты не видишь, он и есть девчонка! Эй, помоги! — Сережа в один момент перестал различать, кому из них какой голос принадлежит, словно в этом был смысл. Они все заняты одним делом, но у каждого своя роль: один всегда держит, пока второй наблюдает и, если Разумовский слишком сильно сопротивляется, помогает, а третий командует процессом и отпускает острые шутки, и конечно, все, как один, ржут над видом сжавшегося Сережи.       Сережа почувствовал, как его сильнее сжали за шею и наклонили прямо в унитаз, пока второй нажал на слив. Струя холодной, вонючей воды брызнула в лицо, вынуждая зажмуриться и сильнее поджать губы, чтобы она не попала в рот. Не хватало еще вырвать свой обед под глупые смешки за спиной. Волосы взмокли и прилипли к лицу.       — Нравится?! Вкусно?! Вить, посмотри на его лицо! Он такой смешной, — Сережу дернули за волосы, натягивая их так сильно, что казалось еще немного и ему сломают шею, оттягивая голову назад. По красному лицу стекали капли, смешанные с собственными слезами. — Попей еще, освежись!       — Пожалуйста, перестаньте, — хныкнул Разумовский, жмуря глаза и пытаясь отпихнуть от себя подростка. Он знал, что обычно, когда он начинал умолять их прекратить, мальчишки быстрее прекращали свои издевательства.       — Что? Что ты там бормочешь? Скажи громко: «Я люблю, когда меня макают головой в сортир». Давай! Быстрее! — Сережу наклонили вперед так резко, что тот саданулся лбом о стенку, новая порция воды хлынула в лицо, попадая в рот и вызывая приступ кашля, смешанный с неприятным раздирающим горло желанием вырвать.       Но Разумовский не мог и слова сказать из-за рваных всхлипов, когда он хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться. Воздуха не хватало из-за собственных надрывных завываний и плача. Им только это и надо, а потом они придумают что-то поунизительнее — мальчик это знал, потому что каждый раз велся, ведь у него не было другого выхода. В любом случае страшнее всего было ночью.       — Я люблю…       — Громче!       — Я люблю, когда меня макают головой в сортир, — хныча и прерываясь, произнес Сережа, прикрывая лицо руками и дрожа всем телом.       — Ну если ты любишь, так чего ноешь?! Ебанутый, — смеются все хором, вместе. Снова. И вновь начинают совать его голову к унитазу.       — Пожалуйста, вы обещали…       — Мы всегда обещаем. Мог бы привыкнуть. Ты действительно тупой, — фыркает тот, которого назвали Витьком, после чего Разумовскому отвешивают подзатыльник насмешливый. И снова все по кругу: сжатые волосы, струи воды в лицо и смешки за спиной.

[Олег].

      Каждый день, проведённый в приюте, казался мрачным и безумно долгим. Олегу нравилась больше всего ночь, когда большинство детей вокруг спали, не тревожа его покой, и некоторые школьные уроки — хоть какое-то развлечение. Волков большую часть времени торчал на турниках, но в непогоду на улицу выходить совсем не хотелось. Дети вокруг, особенно мальчишки, казались какими-то дурными — дрались, обижали слабых, ругались матом и ещё ужасно напоминали Олегу отца. Вспоминая родителей, мальчик невольно сжимал кулачки: он ужасно злился.       В общем-то, Олег просто старался не привлекать внимания. Остальные дети казались чужими, лишними, непонятными, а воспитатели никогда не сравнятся с бабушкой, которую Волков безумно любил. Ему совсем не хотелось заводить друзей, да и вообще — оставили бы его все в покое. Олегу и в одиночестве очень хорошо. В приюте лучше, чем с родителями, но, конечно, гораздо хуже, чем в уютной квартире у бабушки. Он так скучал по бабушке.       Сегодня за окном лил неприятный дождь, а заболеть совсем не хотелось. Не было ничего классного в том, чтобы валяться под одеялом с высокой температурой. Волков бесцельно шатался по длинным коридорам, иногда заглядывая за открытые двери и замечая смеющихся детей. Как могут они смеяться? В детские дома едва ли попадают от счастливой жизни. Олегу здесь не нравилось. Иногда приходилось разбивать носы, драться. Волков подозревал, что его здесь с распростёртыми объятиями не примут, но не думал, что вокруг может быть столько хулиганов. Он искренне радовался тому, что до детского дома успел кое-чему научиться. Пригодилось. За пару лет Олегу приходилось время от времени вступать в драки, чтобы последующие несколько месяцев к нему никто не смел лезть. Как только Волков узнал, что в школе можно записаться в спортивную секцию, он сделал это сразу. Спорт помогал не думать. Для слёз и обиды у Олега была только ночь. Слабых никто не любит.       Олег по чистой случайности заглядывает в мальчишеский туалет, замечая как несколько хулиганов удерживали незнакомого паренька, пытаясь макнуть его ярко-рыжей макушкой в унитаз. Волков скривился: всегда в такие моменты вспоминал маму. Вернее то, как маму бил папа, а она, будучи более слабой и маленькой, даже не могла дать отпор. Зато после всегда прощала и делала вид, что всё в порядке. Олег пытался заступаться за неё, но всегда получал наказания за своё «геройство». В любом случае, это нечестно. Никто не имеет права бить того, кто слабее.       — Трое на одного нечестно вообще-то, — громко обозначил своё присутствие Олег.       Мальчишки на мгновение отвлеклись от своей «жертвы», переключив внимание на Волкова. Один из них усмехнулся, надменно разглядывая Олега. Явно ведь не испугался. Собственно, Волков тоже не боялся. Ему столько раз попадало и по рёбрам, и по спине, что страх давно уже пропал куда-то. Олег не боялся получить, тем более, если поможет рыжеволосому мальчишке.       — О, посмотрите на героя, — хмыкнул один из мальчишек. — И что же ты делать собрался? Воспитательницу позовёшь, нажалуешься? Так мы не боимся. Это ты бояться должен. Крыс никто не любит.       — Лучше проваливай отсюда, а то получишь! — начал поддакивать другой, тот, что помладше.       — Я и не крыса, — жмёт плечами Волков. — Жаловаться не буду, а вот нос кому-нибудь из вас точно сломаю.       — Да это мы тебе сейчас нос сломаем! — вопит хулиган.       Он бежит к нему слишком быстро, но Олег успевает увернуться от удара, зато сразу же наносит свой — попадает куда-то в скулу, отчего нападающий протяжено завывает. Волков искренне радуется небольшой победе, но радость длиться недолго, потому что другой мальчишка пытается его схватить так, чтобы лишить возможности двигаться. Разница в возрасте у них весьма заметная, но не все старшие мальчишки представляют опасность — некоторые слабые и хилые, только строить могут из себя крутых. Двое, по сути, едва ли могли какой-нибудь вред Олегу причинить, а вот третий — вполне себе. Олег резко бьёт локтем в чужой живот, выпутываясь из оков, снова бьет, даже куда-то попадает, а затем получает и сам. Глаз пронзает острая боль, но Волков сдаваться не собирается. Тянет одного из мальчишек на пол, наваливается, а потом пытаются стянуть его. В общем, Олег наверняка бы одним фингалом не отделался бы, но, к счастью, из коридора раздаётся цокот туфлей и голос воспитательницы. Хулиганов сдувает, словно ветром, а Олег, немного подранный и очень взлохмаченный, подползает к рыжеволосому мальчишке, протягивая ему руку.       — Ты как вообще? Нормально? Может, тебе в медпункт? — интересуется Волков, вытирая левой рукой кровь с губы.

[Серёжа].

      Когда за спиной слышится новый, незнакомый голос, Сережа вздрагивает и наконец чувствует свободу от сильной хватки на загривке. Мальчик разворачивается на звуки потасовки и почти сразу видит, как его спаситель придавливает к полу одного из хулиганов. Разумовский утирает влажное лицо рукавом фиолетового свитера, который тоже намок в районе груди и теперь неприятно лип к телу. Ребятам много не надо было: услышав цокот каблуков, те выбежали из туалета, а Сережа облегченно выдохнул, чувствуя, что на сегодняшний день он может не переживать из-за обещанных водных процедур.       Разумовский опустил глаза с треснувшей губы драчуна на протянутую руку и слабо благодарно улыбнулся, протягивая руку в ответ и поднимаясь с холодного мокрого пола. Да, вода была везде и, должно быть, вид промокшего Сережи был не самым приятным, скорее демонстрирующим его слабость и беззащитность перед глупыми детьми, нападающими только на таких, как Разумовский.       — Спасибо. Нормально, — негромко отзывается Сережа, поправляя растянутый свитер и убирая налипшие на лицо волосы. — Не надо в медпункт. Все в порядке, — буркает мальчик, на лбу которого уже начала проступать шишка из-за «приятной» встречи с унитазом. — Меня Сережа зовут. А тебя как?       — Олег, — представляется брюнет, широко улыбнувшись.       — Зря ты вступился. Они ночью придут. Тебе лучше не знать, — Сережа отпускает руку Олега и выходит из кабинки, однако выходить из туалета в одиночку не осмеливается.       Мальчик вздрагивает, вспоминая, что делали с крысами — как выразился старший — ночью. Вбегали толпой в комнату, накидывали на спящего простынку, чтобы последний не мог разглядеть лиц и узнать, кто участвовал в процессе, после чего начинали бить. Все вместе, вразброс и там куда попадет кулак. Ворочайся, закрывайся, а все равно прилетит и в голову, и в живот, и под ребра. Потом ходишь и врешь, что просто ночью поскользнулся на мокром полу в туалете. Все равно большинству воспитателей это было безразлично, и легче было спихнуть все на детскую невнимательность, чем искать виноватых.       Из туалета Разумовский выходит в сопровождении Олега. Почему-то он точно уверен, что с ним будет безопаснее, чем без него. За него впервые заступился кто-то небезразличный. Разве теперь он мог просто уйти? Да и к тому же, кажется, Олег тоже не был особо общительным, держался в сторону — Разумовский пару раз пересекался с ним и замечал на турниках, редко когда в шумной компании. Мальчик знал, что таким, как они, надо держаться рядом, ведь так безопаснее, чем поодиночке, а их первую встречу Сережа точно никогда не забудет.

***

[Олег].

      — Ты видел, какие у неё сегодня косички были? Мне так нравится, когда она косы заплетает, — вздыхает Олег, лежа на кровати и наблюдая за грязным потолком детского дома. На улице уже давно стемнело, но ночь, как известно, — прекрасное время для того, чтобы излить кому-нибудь душу.       Серёжа на стоящей рядом кровати тяжело вздыхает. Ему наверняка уже давно надоел Волков с его дурацкой первой влюблённостью. Разумовский даже скрывать этого не пытается, но Олегу всё равно. Он когда смотрит на Лизку — внутри всё замирает, а коленки дрожать начинают. Красивая, блин, такая. А ещё с ней весело очень, и, кажется, девчонке тоже нравятся глупые шутки Волкова.       — Как думаешь, согласится моей девушкой стать? — на придыхании спрашивает Олег. — Мне кажется, у меня есть шансы.       — Волч, иди спи уже, — сонно бормочет Федька. Их в комнате всего четверо, Помимо Серёжи и Олега, ещё два мальчика, один из которых слово вякнуть в присутствии Волкова боится, а другому постоянно не нравится что-то.       — Ебало завали и уши не развешивай, — грубо отзывается Олег. — Ладно, да. Уже поздно. Спокойной ночи, Серый.       — Добрых снов, — как-то слишком уж тихо отвечает Серёжа.

***

      Лиза длинная и очень худая, занимается плаванием, даже успехи какие-то в этом делает. Пару раз в соревнованиях участвовала. Внешне вроде как не самая красивая девчонка приюта, во всяком случае, мальчишки говорят, что и краше найти можно, но крайне общительная и харизматичная. Настолько, что в день святого Валентина большинство валентинок к ней в карман летят. Олег, наверное, тоже дурак какой-то, раз повёлся. Так повёлся, что только на неё теперь смотреть может. Спорт, борьба — всё таким скучным и неинтересным стало. А вот Лизка… всегда наблюдать забавно, как у доски во время ответа выкручивается мастерски, как мальчишек-забияк осаждает, как на физре все нормативы на «отлично» сдаёт. Мечта, а не девчонка.       Она старше на два годика и, казалось бы, у Олега вообще шансов нет, но она прямо сейчас лежит на кровати Волкова рядом с ним, сидящим рядом, и очередную историю со школы рассказывает. Весёлая, с ней интересно всегда до чёртиков. Олег молчаливый, зато она — болтает постоянно. А Волкову слушать её — как сладости жевать.       Мальчишки из комнаты давно уже привыкли к тому, что Лизка теперь у них очень часто зависает. В разговоры не вслушиваются уже, на смешки внимания не обращают, только после её ухода над Олегом беззлобно подшучивают. Но очень аккуратно: Волков ведь и в нос дать может.       Олег понятия не имеет, в какой момент они встречаться начали. Просто однажды он решил её поцеловать, а Лизка ответила. С тех пор — всегда вместе. Даже в столовке рядышком сидят. Целуются, за руки держатся — ну прям как самая настоящая парочка из фильмов. Пару раз Лизка даже ругалась с другими девчонками, которым Олег был интересен, а Волков разбивал чужие носы, дабы к его девушке не приставали. К его девушке. Олег, вероятно, больше всего на свете теперь именно этим гордится.       — Хочешь помочь мне сочинение по русскому написать? — ухмыляется Лизка, вдруг поднимаясь и садясь рядом с Волковом, осторожно кладя руку ему на коленку. — Там много. Писать долго будем.       — Соседкам твоим в комнате не помешаем? — усмехается Олег.       Девчонка поддаётся вперёд и долго целует Волкова. По-взрослому. Как в фильмах. Олег долго не понимал, как взрослые так легко берут и целуются, но Лизка научила. Лизка его вообще очень многому научила. Волков, конечно, понимал, что он у неё не первый мальчик, но не злился и не ревновал. Главное ведь, что сейчас она именно с ним гуляет.       — Не, они в библиотеку к четырём собирались шлёпать. Ну так что? — разорвав поцелуй, снова спрашивает девчонка.       — Ну тогда пойдём. Самое лучшее сочинение тебе напишем, — хмыкает Олег, чувствуя, как Лиза хватает его за руку и за собой тянет. Он пиздец какой счастливый. Как дурак.

***

[Серёжа].

      Сережа был в таком возрасте, когда начинают играть гормоны, когда все мальчики его возраста шутят и говорят преимущественно об одном. Разумовского подобное стремление дергать девочек не беспокоило. В какой-то мере он даже не понимал тех, кто не был в состоянии контролировать свои похабные высказывания. Однако он столкнулся с проблемой другого характера, а именно — Волковым. Олег, в отличие от своего друга и соседа по комнате, по уши втрескался в девочку постарше. Капитально. Сереже он все уши прожужжал о ней, о том, что она не такая, как все. О том, есть ли у него хоть какие-то шансы рассчитывать на нечто большее, о том, какая она неземная, и как ей идут эти дурацкие косички. Разумовский косы-то заплетать не умел, обходясь простым хвостом и не понимая, в чем был смысл усложнять все. Видимо, для таких, как Волков.       За пару лет дружбы с Олегом Сережа сильно привык к нему, для него драчливый мальчишка стал лучшим и единственным близким другом. Разумовский привык к тому, что они большую часть времени проводят вместе, но с появлением Лизы Волков резко предпочел сократить их встречи, оправдываясь тем, что ему надо помочь с сочинением своей девушке. Отличнице, которая прекрасно справляется, что он, на пару классов ниже и с хлипкой тройкой по литературе может, может помочь написать? Сережу поначалу очень расстраивали эти глупые отмазки. Но еще больше его раздражали те дни, когда Олег усердно просил погулять несколько часов, пока он будет занят. А затем смотреть за довольное лицо Волкова, напоминающего кота, объевшегося сметаны. Смотреть было неприятно и в то же время до скрежета в груди.       Поначалу Сережа думал, что это все потому что он очень привык к Олегу, что без него он слишком остро чувствовал одиночество, но никак не из-за этой девчонки. Пока потом Разумовский не понял, что ревнует, что хочет оказаться на ее месте, и чтобы Волков так смотрел на него, так же гладил волосы и целовал, оставляя после губ издевательские красные отметины, которые Она даже не пыталась прикрыть никак. И Волков хорош был: выставит грудь вперед, гордо поднимет голову и ходит демонстративно. Как и большинство мальчишек в их приюте. Трофеи.       Разумовский испугался, когда неожиданно поймал себя на мысли «запретных» чувств к Олегу. Над Сережей и так шутили из-за его внешности, оскорбляли всячески. Если бы кто-то узнал, что все это правда, то на следующий бы день его бы так и стравили, хотя сам Сережа не видел в собственных чувствах чего-то особенного. Все, как у всех. Только он не демонстрирует это, потому что все осуждают подобное. Разумовский даже поговорить ни с кем не мог об этом, тем более с Волковым. Только наблюдать за тем, как развиваются его отношения и тихонько отворачиваться на другой бок, когда девушка ночевала у них, хотя порой перешептывания и тяжелое дыхание было сложно игнорировать.       На сердце каждый раз скребло от неприятных ощущений. И единственным способом хоть как-то справиться с этим был дневник, в который Сережа мог написать свои переживания, признания и даже попытаться передать те чувства, которые пробуждал в нем Олег, когда по-дружески подбадривающе сжимал за плечо. Единственный верный слушатель, способный сохранить тайну Разумовского в секрете, который в довесок не станет осуждать и подшучивать.

***

[Олег].

      — Выучил свой дурацкий стих по литературе? — усмехается Лиза, когда оба стоят возле подоконника, и Олег угрюмо пялится в старенький учебник.       — Да, — тихо отвечает Волков.       Ничерта он не выучил. Вчера до самой ночи играли в футбол во дворе, и на уроки даже времени не осталось. С математикой кое-как помог Серёжа, а вот дурацкую ненавистную литературу выучить за Олега совсем никто не мог. Лиза, разумеется, сразу замечает, что ничего Волков не видит, поэтому резко выхватывает учебник из рук Олега, посмеивается, когда парень её злым взглядом гипнотизирует.       — Давай, рассказывай, раз выучил. Представь, что я твоя училка по литре, — довольно улыбается девушка.       — Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, — механическим голосом начинает Олег, разглядывая свои шнурки в стареньких кроссовках.       — А чего так скучно? — смеётся Лиза. — Давай, больше экспрессии! Больше эмоций! Пушкин это писал девушке, которая явно ему была интересна.       — Я помню! Чудное мгновений! Передо мной! Явилась ты!       — Не переигрывай, — смеётся Лиза.       — А как тогда, блин? — хмурит брови Волков.       — Ну… представь себя на месте Пушкина, который читает этот стих своей возлюбленной.       Олег жмурится. Представить себя на месте Пушкина. Не самая простая задача, учитывая то, что он — гениальный писатель, а Волков — дурачок из детдома. В любом случае, он закрывает глаза и стремительно быстро понимает, кому мог бы искренне посвятить стих подобного содержания. Олег начинает говорить по памяти, и ему даже в какой-то момент начинает казаться, что получается не прям так уж и провально. Он открывает глаза, когда слышит аплодисменты Лизки.       — Ну чего ты хлопаешь-то, — хмыкает Волков, а потом замечает, что хлопала не девушка. Возле подоконника стоит учительница по литературе, довольно переводя взгляд с Олега на Лизу.       — Молодец, Елизавета, хорошо влияешь на нашего Олега, — ухмыляется женщина. — Ответишь так же на уроке — поставлю «пять» в журнал.       Лиза довольно улыбается, а Волкову прямо сейчас хочется провалиться сквозь землю.       — Ну чего застыли-то? Урок уже начался. Давайте-давайте, голубки, шагайте, — хитро посмеивается учительница, и Олег хватает свой портфель, брошенный на подоконник. — Ну точно после школы поженятся, — уже себе под нос добавляет женщина.       — Зайдёшь ко мне в комнату после уроков? — шепчет Лиза на ухо Олегу. — Соседки уйдут, а ты так хорошо стих прочитал. Я прям завелась.       По коже от её слов мурашки ползут.       — Зайду, — тихо отзывается Олег.

***

[Серёжа].

      Для Сережи год пролетел незаметно. В какой-то момент он даже перестал замечать шушукающегося Олега со своей девушкой. Или все это было потому что Волков действительно стал больше времени проводить с Разумовским, переживающим из-за грядущих экзаменов. Учителя любили пугать, что ничего у них не получится, что они не смогут пронести телефон, а «без своих гаджетов вы же ни на что не способны». Сереже безусловно было приятно, что Волков переживает о его состоянии, которое в последнее время было весьма нестабильным. Разумовский запросто мог уснуть, просто улегшись на парту и прикрыв глаза на секунду дольше, чем обычно. Подросток вообще не помнил, что еще могло настолько сильно трепать его душу последние несколько месяцев.       Но в основном подобными заморочками страдал только Разумовский. Большинство видели весну за окном, а не приближающиеся основные государственные. Весна — чудесное время, время, когда цветы распускаются за окном и в душе, самое время для романтики, и Сережа был сильно удивлен, когда в столь красочный момент Олег расстался со своей девушкой. Объяснил это коротко: капает на мозги. Сережа докапываться не стал, только кивнул. Собственно, не до этого ему было, да и не его дело.       Со своими безответными чувствами он скорее смирился и принял роль друга. Сережа никогда не пытался искать сакральный смысл в прикосновениях Волкова, в заботе и внимании, которого после расставания с девушкой стало гораздо больше, как и свободного времени у Олега. Наверное, у того были причины беспокоиться о Сереже. Разумовский и сам это предполагал, замечая собственные метаморфозы. Он стал более молчаливым, менее активным и в целом старался не отсвечивать нигде, кроме уроков, а днем чаще всего приходил и вырубался прямо на кровати, часто забывая даже стянуть кеды. Молодой организм работал на износ, а мозговая активность в основном приходилась на вечер, высасывая оставшуюся энергию. Если бы не Олег, Сережа, должно быть, вообще бы все перестал замечать, пустившись в тотальное игнорирование.       Только видимо не все были такими, как Разумовский. Подросток порой ловил на себе ревностные взгляды со стороны бывшей девушки Волкова. Признаться откровенно, Сережа ее не очень любил, поскольку чувствовал исходящую от нее неприязнь. Невольно Разумовский пару раз становился свидетелем их ссор, когда возвращался в свою комнату раньше обычного. В один момент Сереже стало казаться, что девушка подозревает в чем-то, а конкретно в том, что он приложил руку к их расставанию. Разумовский всякий раз отводил взгляд и делал вид, что его не интересует подобное.       Ровно до одного случая. Сегодняшнего дня. Подросток имел одну тетрадь, которую использовал для своего выражения чувств. В один момент ему стало так привычно выписывать все свои переживания и записывать в моменты вдохновения различные глупости, что со временем он не смог отказаться от продолжения этой затеи. Исписал даже несколько таких и все хранил. Как дурак, словно однажды это ему понадобится. Зачем только? Видимо, чтобы раз за разом перечитывать и пересматривать больные напоминания о не проходящей влюбленности к Олегу. Обычно подростковая любовь должна была проходить быстро, так говорили, а еще говорили, что детская, первая влюбленность самая чистая и искренняя. Сережа, как оказалось, никогда не обладал везением.       Разумовский заглянул в свой ящик, чтобы убрать ненужные сборники, и с ужасом для себя обнаружил, что его потрепанный временем дневник испарился. Канул в лету бытия. Мальчишка подорвался на месте, начав вытряхивать из полки все книги и тетради, чтобы окончательно убедиться в том, что его самое сокровенное исчезло, просто испарилось в воздухе. По коже пробежали мурашки, а по спине ручьем начал стекать холодный липкий пот, прилипая к хлопковой ткани футболки. Мозг усиленно пытался вспомнить, когда в последний раз он держал у себя в руках тетрадь. Сережа ведь не мог забыть ее в расширителе, он попросту не выносил ее из своей комнаты!       Подросток ощутил чувство беспомощности. Если ее кто-то нашел, то страшно представить, что будет. Разумовский вскочил на ноги, направляясь к выходу из комнаты, остро понимая, что если он не найдет ее раньше остальных, то о спокойной жизни на ближайшие два года можно просто забыть, словно их и не было никогда. А если ее прочитал Волков? Страшно представить, что тогда будет. Потерять Олега, как своего друга, как единственного близкого человека, было страшнее самой смерти. Сережа уже однажды потерял двух близких людей, позволить этой ошибке произойти повторно он не мог.       По громкому гомону и смешкам, доносившемся из общей комнаты, Разумовский понял, что опоздал. На диванчиках собрались слушатели, заинтересованные поэмами, пока тот, кто держал дневник, шутливо забрался на пуфик, чтобы быть выше и производить впечатление оратора. Здесь были все, но в большинстве своем мальчишки, девочек меньше, скорее пара-тройка штук, кто донесет оставшимся, пустив различного рода сплетни.       — Нет-нет. Послушайте этот! Ты меня не обнимаешь, не целуешь, не ласкаешь, спишь один, и без меня, но тоскую сильно я! Так хочу тебя обнять… Крепко, нежно, целовать… — сквозь приступ смеха надрывно громко произносит подросток, щурясь в попытках разобрать неровный почерк Разумовского. — Твои голубые глаза пленили меня… Ну и почерк. Что это, блядь?!       — Смотри, Вов, кто появился на твой зов! — подскочил парнишка лет пятнадцати, тыкнув пальцев на Сережу, словно тот был зверушкой диковиной в зоопарке.       — Че ты?! За тетрадкой пришел своей вонючей? Пиздец, как тебе жить не стыдно, — оратор спрыгнул со своего пуфика и свернул тетрадь в трубочку, надвигаясь на Сережу. Кто-то пихнул в спину, загоняя в комнату, пока дети стискивались плотным кольцом.       — Жить с тобой под одной крышей омерзительно. Педик рыжий. Любишь сосать хуи? — издевательски вырвалось из толпы. Сережа закусил губу изнутри. Их было так много.       — Конечно, любит. Он об этом и пишет, и представляет небось, — пацан засмеялся, после чего стукнул по макушке тетрадкой и уронил ее под ноги Разумовского, практически сразу наступая на нее ногой и вытирая об нее ботинок. — Дрочит на своего Волкова ночами, вот и засыпает на уроках.       — Крутую нам сказку принесла Лиза. Не обманула, — проговорился один из мальков, из-за чего рядом стоящая девочка отвесила ему подзатыльник. Сережа вспыхнул краской, а в глазах появился гнев. Он осмотрел ребят и заметил, что в проеме стоит ранее упомянутая девушка с коварной усмешкой наблюдая за происходящим.       — Идиоты, — бросил Сережа и предпринял попытку уйти, но никто не позволил ему это сделать, пихнув руками в грудь и отбрасывая от себя. Спиной налетел на кого-то и получил второй толчок, и Сережа, не устояв на ногах упал на колени.       — О ты что уже приготовился?! Знаешь свое место, ничтожество, — парень прикрыл голову руками, готовый к тому, что его сейчас, как минимум, отпинают, хорошо, если не сломают ничего.       Он боялся смотреть в толпу, боялся, что увидит в ней разочарованное лицо Волкова. Тот навряд ли вообще захочет продолжать с ним общение после того, какие слухи о них пустят, ведь он и Олега очернил своими глупыми стихами. Надо было сжечь этот чертов дневник, но нет же. Мальчик ощутил резкий удар ногой под ребра, опрокидывающий на спину. Парень кашлянул, чувствуя как с последующим из легких выбивается воздух, а на глаза наворачиваются слезы от обиды и не понимания, насколько можно быть такими жестокими.

[Олег].

      К сожалению, далеко не всегда первая и чистая детская любовь заканчивается женитьбой и детьми. Для Олега это стало большим ударом, он до последнего пытался оттянуть болезненное расставание, пытаясь держать в мозгу все приятные моменты, проведённые с любимой девушкой, пробовал разговаривать и решать все с помощью слов, а не пустых ссор, держался за неё, как за последнюю надежду, доказывал себе, что любит. Но Лиза постоянно спорила, постоянно обвиняла и постоянно ревновала. В какой-то момент плохих воспоминаний стало гораздо больше, чем хороших, и после очередной ссоры Олег не выдержал. Просто сказал, что больше не хочет быть её парнем.       Началось всё достаточно банально. С пустой необоснованной ревности. Серёжа всегда был слишком эмоциональным, слишком ранимым и восприимчивым к любой мелочи, и сердце в груди заботливого Олега болезненно сжималось, когда он замечал, как Разумовский убивается из-за уроков и экзаменов, в то время как другие мальчишки даже домашку сесть делать не могут. Серёже слишком легко было внушить, что от этих экзаменов зависит его дальнейшая жизнь, что его не возьмут в десятый класс, если плохо сдаст, что вылетит из школы со справкой. Олег прекрасно знал, что Разумовский и так справится с его великолепным умом. Но доказать это Серёже было уже почти невозможно.       Для Волкова Разумовский, несмотря ни на что, всегда был самым близким человеком. После погибшей бабушки, разумеется. Олег поклялся его защищать, и с того дня, соединившего их судьбы, мальчишки решили всегда держаться вместе. Волков даже сумел договориться, чтобы Серёжу поселили к нему в комнату. Так было удобнее, да и Олег теперь точно был уверен, что Разумовскому никто не сделает больно в его отсутствие. Потом ещё с некоторыми хулиганами пришлось поговорить — не всегда мирно, конечно же, — чтобы к Серёже не лезли больше. Лезть перестали, к слову. Но отпиздить кого-нибудь, кто причинял Разумовскому вред, всегда было гораздо проще, чем помочь ему разобраться с собственными тараканами.       В конце концов, всё, что Олег мог дать Серёже, — это банальную заботу и время, проведённое вместе. Последнее, разумеется, очень раздражало Лизу. Она придумала себе, что в этом есть что-то по-особенному неправильное, в какой-то момент даже произнесла решающую фразу: «Либо этот рыжий, либо я.»       Ну и Олег, собственно говоря, выбрал. Он просто устал от её недоверия и неприятных слов в сторону Серёжи.       Когда Олег после очередной затянувшейся тренировке, уставший и желающий просто упасть на кровать и заснуть до вечера, возвращался к себе в комнату, то услышал громкие смешки и выклики из общей комнаты. Обычно ни о чём хорошем это не говорило, и Волков, недолго думая, поплёлся туда, чтобы узнать, что происходит. Вдруг кому-то нужна помощь? Каково было его удивление, когда он увидел на полу Серёжу, рядом с ним разъярённого чем-то парня, а вокруг — толпу зевак.       — Отошёл от него, блять! — выкрикнул Волков, бросая на пол свою сумку с вещами для тренировки. — А вы хули тут стоите? Нравится смотреть, как других бьют? Уроды.       Олегу казалось, что они давно уже решили эту небольшую проблему: Серёжу трогать нельзя. Никак. Даже словами нельзя задевать, иначе придёт Волков и напомнит об этом с помощью кулаков. Олег ходил на борьбу и умел быть агрессивным.       — О, а вот и наш герой-любовник! — усмехнулся парень, всё же отходя от Серёжи. Остальные зеваки тоже немного отошли в сторонку, зная, каким Олег бывает в ярости, но уходить не спешили: интересно же было, чем всё закончится. Волков нахмурился, не понимая, о чём он говорит. — А, так ты не знаешь ещё?       — Не знаю что? — холодно уточнил Олег.       — Что твой рыжий педик тебе стихи романтические в своём дневнике сочиняет, — парень кивнул головой в сторону лежащей на полу тетрадки.       Волков поджал губы, не размышляя сейчас о том, что именно сказал парень. Скорее, ему было важнее, что Серёжу назвали педиком, а до этого — взяли его личную тетрадь и прочитали вслух в общей комнате. Конечно, Олег замечал, что Разумовский иногда сидит и что-то пишет, но никогда не лез: личное всё-таки.       Олегу башню срывает. Он резко приближается к обидчику Серёжи и прижимает его к стене за горло. Тот морщится, пытается вырвать из мёртвой хватки, но сделать ничего не может. Остальные тоже ничего не сделают, Олег это знал: им легче в сторонке постоять, понаблюдать за развитием сюжета, чем влезть и помочь.       — Каким же дауном нужно быть, чтобы догадаться личный дневник выкрасть и прочитать его вслух, — шипит Волков.       — Так не я же, не я это, — задыхаясь, хнычет парень.       — А кто?       — Лизка твоя принесла!       Олег удивлённо приподнимает брови. Он и подумать не мог, что Лиза могла быть на такое способно. Внезапно из образа красивой девушки, когда-то очень дорогой сердцу, которую он собирался защищать и после расставания, Лиза превратилась в последнюю уродину. Он с силой сжал челюсти, снова концентрируясь на парне.       — Отпустишь же, да? Отпустишь? — слабо просит он. — Ну раз мы разобрались во всем…       — Я много раз говорил, что за Серёжу буду очень больно пиздить. Так что не говори, что не предупреждал. То, что дневник спиздил не ты, твоей вины не преуменьшает.       И Олег бьёт по лицу. Резко, без предупреждения, потому что никто не имеет права обижать его Серёжу, никто не имеет права делать ему больно даже словесно, а уж физически — тем более. Он любого в клочья порвёт, если понадобится. Разумовский такой нежный, хрупкий, о нём заботиться хочется, его защищать от всех нужно. От любого зла. А эта тварь позволила себе слишком много. Олег бьёт снова, и снова. Он вспоминает Серёжу, когда его в туалете в тот самый день в унитаз головой макали. Он вспоминает, каким Серёжа был сейчас, лежа на полу и проглатывая горькие слёзы. И воспоминания эти питают Волкова, делают его ещё сильнее. Он снова бьет, даже когда на руках капли крови отпечатываются. Кто-то пытается его остановить, успокоить, но всё равно — обидчик заслужил быть наказанным. Никто и никогда больше Серёжу педиком не назовёт, никто никогда к нему не сунется. То, что произошло несколько минут, — исключительно ошибка Олега. Он больше ей повториться не позволит.       Волков не помнит, в какой именно момент его оттягивают от несчастного паренька — кажется, оттянул его завхоз, потому что воспитательница едва ли на такое способны. Он окончательно отходит, только когда сидит в кабинете у директора и в очередной раз выслушивает речь о своем хуевом поведении, выслушивает, что его грозит суровое наказание, что он вылетит после школы, станет бомжом, что такие, как он, никогда ничего не добьются, станут преступниками, загремят в полицию. Олег, правда, не слушает почти эту трогательную речь. Уже давно наизусть выучил.       Он только сейчас задумывается о том, что пацан сказал. Серёжа в дневнике ему писал стихи с признаниями в любви? Ему так думать об этом странно. Но тепло, что ли. У Олега ведь у самого в последнее время один Серёжа на уме. Думает всегда о нём, волнуется, переживает, и иногда в мозг затрагиваются сомнительные мысли о том, что это не совсем нормально. Как раз то, о чём как-то Лиза вскользь упомянула. Нет, не то, чтобы Олег педиком был. Просто… это же Серёжа. Они всегда вместе, с самого детства рука-об-руку. Дороже у Олега никого нет. Мальчишки из комнаты иногда дразнили их, когда оба лежали в обнимку на кровати у Волкова, пока Серёжа какую-нибудь книжку вслух ему читал. Олег гаркнет — сразу смешки прекратятся. Волкову всё равно, кто там что думает. Ему только с Разумовским всегда так правильно и хорошо. Они ведь гораздо дольше общаются, чем Олег с Лизкой встречался, но никогда таких проблем не было. Серёжа его всегда понимает, прислушивается, заботится в ответ, не обвиняет ни в чём. Даже когда Волков стал всё своё время с девушкой проводить, не стал дуться. Хотя Олег, несомненно, сейчас злится на себя за это. Серёжа ему в тысячу, в миллион раз дороже.       Волков невольно улыбается, вспоминая длинные рыжие волосы. Он объяснить не может, почему к ним всегда так дотронуться хочется.       — Волков, чего ты лыбишься-то? — вздыхает директор. — Ввязался в драку теперь и лыбишься. Всё, проваливай. Завтра с самого утра будешь все коридоры вылизывать, в то время как остальные в музей потащатся.       — А этот?       — А этому ты нос сломал. С него и так хватит.       — Так я же не просто так! — возмущается Олег. — Он Серёжу обижал.       — Опять ты со своим Серёжей, — тяжело вздыхает директор. — Иди уже. Разберёмся. Но коридоры всё равно вылизывать будешь.       Волков недовольно бубнит себе под нос, но выходит из кабинета и тащится в комнату, надеясь застать там Серёжу. Им, кажется, стоило поговорить о случившемся, да и Олегу нужно было знать, что с Разумовским всё в порядке. К счастью, Серёжа сидит на своей кровати. Очень грустный и молчаливый. Да и вообще в комнате очень тухло. Остальные мальчишки тоже мрачные какие-то, слегка напуганные, и Олег машет им рукой, призывая покинуть комнату на некоторое время. Те понимающе выходят, прикрывая за собой дверь.       Волков садится рядом с Серёжей на кровать, но на небольшом расстоянии, чтобы не заставлять чувствовать его себя некомфортно. Смотрит беспокойно.       — Серёж, как ты? — тихо спрашивает Олег. — Прости, что я так поздно появился. Я же обещал, что защищать тебя буду. Я любого отмудохую, кто ещё раз доставать тебя начнёт, — Волков тяжело вздыхает, переводя взгляд на свои сцепленные пальцы. — Серёж, это правда? — совсем тихо добавляет он.

[Серёжа].

      Сережа не знает, сколько прошло времени и сколько ударов он уже успел пропустить (вернее, поймать), прежде чем из дверного проема доносится знакомый родной голос. И одновременно Разумовского захватывают двойственные чувства: с одной стороны, ему становится спокойнее на душе, что Волков не был среди тех, кто сначала слушал, а потом стоял и смотрел; а с другой стороны, закрался страх, что произойдет, когда Олег все же узнает об истинной причине избиения. Боль с новой силой пронзает все тело и теперь начинает ощущаться во всей красе, распространяясь по всему телу, словно нефть, разливающаяся маслянистым пятном по реке. Разумовский знал, что такие же фиолетово-желтые круги появятся у него под ребрами, на животе и руках завтра, если не сегодня вечером.       Его потряхивало из-за ужаса, но Сережа сумел перебороть сковывающими тело эмоциями и кое-как приподнялся на дрожащих руках, чтобы посмотреть, как Олег в порыве ярости бьет по лицу мальчишку, пока толпа лишь с замиранием сердца смотрит на эти гладиаторские бои, требуя больше крови и зрелищ. Разбитая губа нещадно щипала, и Сережа слизнул проступившую из нее кровь, как завороженный, наблюдая за стремительным кулаком Волкова и визгом мальчишки, вяло пытавшимся сопротивляться и защищаться.       Продолжалось все до тех пор, пока завхоз не вмешался в затянувшуюся драку, оттаскивая Олега, пока тот не переступил почти стертую грань дозволенности и адекватности. Толпа детей постепенно разошлась за неимением продолжения, только некоторые кинули на Разумовского презрительные косые взгляды, всем своим видом показывая свое превосходство над ним. Мальчишек растащили: одного в медкабинет первым делом, второго к директору. Травмы Сережи, который отделался синяками и ссадинами, не были достаточными, чтобы тратить на это драгоценное время, когда у одного из пациентов сломан нос и разбито в кровь лицо, скорее всего, в основном это конечно кровь из носа.       Разумовский подтянул к себе злосчастный дневник, не желая оставлять его как вещественное доказательство, и поднялся на ноги, тяжело дыша. Подросток пошатнулся, чувствуя, как темнеет в глазах и едва не осел обратно на пол. Перед глазами мир еще вертелся, как на сумасшедшей карусели, но для Сережи это были уже мелочи по сравнению с тем, что предстояло пережить после возвращения Волкова в комнату.       Сережа умылся, смывая запекшуюся на подбородке кровь, и более-менее приводя себя в благородный вид. Насколько красное лицо вообще позволяло ему это сделать. В комнате были все, кроме Олега. Разумовский вздохнул, сильнее сминая потрепанную и без того обложку тетради, и кинул встревоженный взгляд на соседей. Один отвернулся сразу, второй фыркнул, бросил что-то вроде «повезло тебе» и тоже отвернулся, чтобы не смотреть на Сережу. Тот и сам понимал, что ему просто повезло, потому что Олег не стал разбираться, отложив выяснение. И ему за это Сережа был очень благодарен.       Возвращение Волкова Сережа ждал с замиранием сердца, но к этому моменту злосчастную тетрадь успел спрятать в своей тумбе. В комнате была гнетущая тишина, даже мальчишки не перешептывались, делая вид, что спят. Но Сережа знал, что они не спят, скорее ждут новый виток в этой истории. И вот герой дня все же заходит в комнату, жестом показывая неугодным выйти. Те без особого желания все же оставляют их наедине, и Сережа чувствует на груди тяжесть, когда дверь ними закрывается. Подросток сглатывает и стыдливо опускает голову вниз, рассматривая колени. Смотреть на Олега совершенно не хочется, и Разумовский искренне не понимает, за что тот извиняется перед ним. Волков вообще мог бы и не вмешиваться.       — Все в порядке. Спасибо, — также тихо отзывается Сережа. Врет, конечно. Ребра болят так, будто они сломаны и теперь впиваются в худую кожу, грозясь прорваться наружу. Но Олегу это совершенно необязательно знать, у него ведь и так проблем теперь будет по горло. — Да, Олег, это правда, — на выдохе произносит Сережа, сильнее сжимая собственные колени и морщась от ощутимой боли. — Прости. Я не хотел, чтобы ты узнал это. Но я обещаю, что это никак не отразится на нашей дружбе. Честно, обещаю. Я ведь… Никогда не делал каких-то намеков, — Сережа весь сжался и совсем не из-за прохлады в комнате. А из-за противного тягучего страха, что Олег после этих слов отвернется от него, попросит поменяться с кем-то койкой, и тогда уже и представлять не хочется, что потом будет. — У меня ближе тебя совсем никого нет.

[Олег].

      Серёжа выглядит таким замученным, зашуганным, словно действительно боится, что из-за этих чувств Олег его к чёртовой матери погонит, разорвёт все те прекрасные годы, проведённые вместе, порвёт из и выбросит. Волкову так больно становится, когда он задумывается, сколько Разумовский мучился, стараясь выглядеть равнодушным. Когда он осознал свои чувства? До или после того, как у Олега Лиза появилась? Ему так стыдно становится: ведь столько Серёже боле причинил наверняка. Но он ведь не знал!       — Почему ты не хотел, чтобы я узнал это? Почему ты молчал? — тихо спрашивает Волков. — Неужели правда думал, что я из-за этого отказаться от тебя могу? Серёж, у меня ближе тебя никого нет. Даже когда я с Лизкой встречался, ты всё равно для меня важнее был. Я ведь и бросил её, потому что она меня перед выбором поставила.       Волков тяжело вздыхает. Выходит, Лиза права была. Но как догадалась? Почувствовала? Удивительно, ведь Олег о подобном даже не догадывался. Ему хорошо было с Серёжей, и он искренне надеялся, что Разумовскому тоже хорошо. Волков уже заранее размышляет о том, как завтра к Лизе подойдёт и всё ещё выскажет. Он не бьет девчонок, не бьет тех, кто за себя постоять не может, но если бывшая девушка ещё раз Серёжу обидит… нет, бить не будет, конечно, но управу и на её тёмные косы найдёт.       — Глупый ты, Серёжа, — тяжело вздыхает Олег. — А Лиза-то как догадалась? Я думал, её просто бесит, что я с тобой стал больше времени проводить. А выходит, она приревновала, почувствовала что-то. Но как?       Едва ли можно сказать, что Волкова действительно этот вопрос волнует, просто он находится в какой-то совершенно неловкой ситуации, совсем не зная, как поступать дальше. Серёжа ему всегда близким самым другом был, но в последнее время Олег ловил себя на мысли, что Разумовский не только друг хороший. У него волосы красивые, глаза — медово-карие, он добрый, скромный и совсем немного неловкий. В общем и целом, очаровательный. Волков всегда подобные мысли выгнать старался: они ведь очень странные, правда?       А может, и не странные вовсе? Серёжа не девчонку, конечно, не похож. Только если отдалённо. Олег вполне мог бы сказать, что всё между ними останется, как прежде. Чувств Разумовского Волков совсем не боялся. Только вот… а хотелось ли Олегу и дальше просто дружить, не подавая друг другу даже намёка о сегодняшнем дне? Волков вдруг перевёл взгляд на разбитую губу Серёжи. Бедный, больно его приложили. Эти губы не бить нужно, они ведь нежные, мягкие, совсем немного искусанные, правда. Прекрасные, чтобы их целовать.       Олег, не совсем осознавая, что делает, вдруг потянулся к Разумовскому и оставил на тех самых губах крошечное неловкое прикосновение собственных губ. А потом резко отпрянул, напуганный собственным порывом. Покраснел, словно рак, взгляд отвёл.       — Прости, — буркнул под нос Олег, чувствуя себя дураком.

***

[Серёжа].

      Майская гроза в этот раз выдалась особенно сильной, крупными каплями стуча по стеклам, в то время, как с крыш водопадами стекала дождевая вода. За окном завывал ветер, от которого в ставнях дрожали окна, а редкие ветки ближайших деревьев неприятно стучали о стекло, царапая его, а вместе с тем и сердце, просачиваясь под кожу сковывающим ужасом. Сережа сильнее сжал край одеяла, когда за окном ярко сверкнула молния, на пару мгновений заливая их комнату ярким светом, так же на секунду в темноте кривое молодое деревце, склонившееся почти до земли, нарисовало страшный образ, от которого захотелось с головой погрузиться под негреющее одеяло. Следом послышался грохот, словно в небе взорвалось нечто, осыпаясь на землю сотней — нет — тысячей осколков.       Разумовский сглотнул, зажмурившись и пытаясь отвлечься. Он совсем не понимал, почему решил посмотреть с остальными этот жуткий фильм про темную сущность, которая скрывается в темноте. Теперь не мог спокойно заснуть без света, а всякий раз, когда за окном сверкала молния, озаряя комнату и отбрасывая жуткие тени на стены, после нее обстановка казалась еще более мрачной. Сережа закусил губу, отворачиваясь от окна и смотря на Олега, мирно спящего на соседней кровати радом со стенкой.       «Спит или не спит?» — вот в чем вопрос. После не такого, как хотелось бы, признания и неловкого поцелуя Волкова уже прошло n-ное количество времени. И Разумовский не мог поверить в свое счастье, что его не то, что не оттолкнули, но и даже ответили некоторой взаимностью. Конечно, открыто они не обсуждали, что теперь творится между ними, но в целом Сережу все устраивало, для себя подросток уже решил все и предопределил, что Олег — особенный, гораздо больше, чем просто друг. Просто друзья ведь не помогают узнавать собственное тело и осознавать, что именно тебе нравится?       Сережа тихо слез с кровати и быстро осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что их соседи по комнате спят. Вроде, даже достаточно крепко. Похоже Сережа единственный, кого настолько впечатлил фильм, да и гроза, начавшаяся пару часов назад и лишь сильнее разбушевавшаяся, не успокаивала расшалившиеся нервы. Подросток осторожно подошел к кровати Олега и присел осторожно на корточки, рассматривая спокойное лицо Волкова.       — Олег… — тихо-тихо и совсем жалобно произнес Разумовский, осторожно тыкая друга в руку, чтобы разбудить. — Ты спишь? Можно я лягу с тобой, мне страшно, — Сережа осмотрелся в очередной раз по сторонам. Пояснять было долго, к тому же он надеялся, что Олегу не потребуются объяснения. Поэтому, когда Олег кое-как расшевелился, Разумовский бесцеремонно забрался на узкую кровать, оказываясь зажатым между стеной и горячим телом Волкова.

[Олег].

      Смотреть ужастики перед отбоем, может, и не было самой лучшей идеей, но Олега это впечатляло всегда: сидеть в окружении своих друзей, слушать, как за окном гремит гроза, и посмеиваться, когда в очередной страшный момент завизжит одна из девчонок. А ещё Серёжа очень забавно реагировал на ужастики. Он от природы, кажется, был слишком уж впечатлительным, всегда морщился и прикусывал губу, закрывал глаза и резко вздрагивал, но всё равно отчаянно пытался казаться храбрым. Волков, конечно же, его страх чувствовал очень хорошо — выучить успел уже. Пользуясь полным отсутствием света в главной комнате и некоторым отдалением от экрана, где скопились самые заинтересованные, Олег сумел сцепить их руки за спинами, пытаясь таким образом оказать свою неумелую поддержку.       Досмотреть фильм, правда, не вышло — воспитатели разогнали по комнатам. Да и Олег уже слишком устал за сегодняшний день. Он, впрочем, всегда очень уставал после тренировок, но прерваться на ночной просмотр фильма — дело святое. В общем-то, даже громкие вспышки грозы не смогли помешать Волкову заснуть.       Однако среди ночи Олег всё же просыпается, чувствуя, как кто-то весьма настойчиво тычет в его руку. Волков даже не удивляется, когда замечает сидящего рядом Серёжу. Морщится спросонья, но тихонько хмыкает, когда слышит жалобное: «Мне страшно».       — Залезай, — лениво отвечает Волков.       Не первый раз уже засыпали под одним одеялом, в конце концов. С каждым днём их отношения всё больше и больше переставали быть похожими на дружеские, и иногда Олегу казалось, что и их соседи по комнате стали это замечать. В общем-то, едва ли Волкова могло беспокоить нечто подобное. Он чувствует, как рыжие волосы щекочут нос, когда Серёжа ложится на кровать рядом с Олегом. Кровать узенькая, и им приходится прижиматься друг к другу, чтобы поместиться.       Волков довольно ухмыляется, кладя руку на талию Разумовского. У Олега было не особо много опыта в отношениях с другими людьми, с парнями — уж подавно. Лизка во всём была совершенно другой, поэтому не всегда было понятно, как правильно себя с Серёжей вести. Но рыжие волосы, мягкая кожа и острые выпирающие бедренные косточки буквально с ума сводили. Волков был подростком, что значительно ухудшало положение дел — иногда даже случайное прикосновение могло отозваться бурной реакцией. Одно Олег понимал точно: к Серёже он относится давно уже, не как к другу. Как-то не совсем по-дружески, в конце концов, сжимать руку на члене, спрятавшись в кабинке туалета, представляя перед глазами рыжие локоны.       Олег, недолго думая, накрывает губы Разумовского своими, зная, что работает это лучше успокоительного. Поцелуи всё ещё кажутся немного странными, волнующими, и целоваться с парнями — далеко не то же самое, что с девчонками. Но с Серёжей как-то даже правильнее, что ли. Волков всегда старается быть очень нежным и осторожным, зная, что Разумовского задеть или обидеть очень просто. Олег ведь его защищать поклялся. Он целует медленно, может быть, немного лениво, но жар между двумя телами усиливается, он кожей ощущает Серёжу: его длинные ноги, тонкие ручки, грудь, спину. Волков крепче прижимает Разумовского, не в силах совладать с собой. Водит пальцами туда-сюда, хотя и не совсем уверен в правильности своих поступков, но так хочется! Внутри всё замирает от того, как хочется. Чужое тело тёплое такое, Олег сильнее чужую талию сжимает, а потом медленно, неуверенно, руки опускает чуть ниже, давая Серёже возможность решить, имеет ли Волков на это право. Щёки горят, словно температура под сорок. Олег себя почти так и ощущает. Очень забавно днём притворяться лучшими друзьями, а ночью лапать друг друга под одеялом.

[Серёжа].

      Волков еще сонный, от того все его действия были пропитаны ленью и неторопливостью, от чего Разумовский практически сразу млел. Ему голову кружило в этот же момент, когда губы Олега накрывали его собственные, а руки по-хозяйски сжимались на талии на талии, надавливая на чувствительное место рядом с выпирающими бедренными косточками. Тело Волкова такое жаркое, что Разумовскому кажется, будто еще немного и он просто расплавится от его натиска, как сыр в микроволновке, а позади холодная стена, и у Сережи просто нет выбора, кроме как продолжать прижиматься к Волкову, неловко стукаясь коленями — узкая кровать точно не предназначалась для двоих.       Подросток боится издать лишний звук и шелохнуться на койке, которая сразу же отзовется противным металлическим скрипом. Повезло, что за несколько лет пребывания в детском доме ты, хочешь того или нет, привыкаешь к этому звуку, привыкаешь не просыпаться по ночам из-за него, да и к счастью, никто в их комнате, кроме Разумовского, не отличался чутким сном. Однако страшно все равно до смерти. Сережа закусывает губу, обнимая Олега крепче. Его поцелуи такие пленительные, сводящие с ума, передающие всю нежность и трепет Волкова, и распаляющие внутри Разумовского пожар. Подросток почти уверен, что никогда подобного в жизни не сможет испытать, и уж точно никогда не испытывал раньше.       Сережа отвечает все на поцелуи с чувствующейся неуверенностью, что он все делает правильно. Практики ему в этом деле не хватает, и он только рад будет, если Волков уделит больше внимания. Он и думать о подобном не смел, разве что исключительно в самых влажных снах, в которых без Олега никогда не обходилось, и после которых приходилось застирывать белье. Разумовский втягивает в себя медленно воздух, смотрит на Волкова из-под полуоткрытых ресниц. В темноте, освещаемый редкими вспышками, он кажется еще более красивым, величественным. Внутри все дрожит, а внизу уже давно горит все из-за возбуждения, нагло упираясь в бедро Олега уверенным стояком. Сережа смотрит совсем немного виновато, по-мальчишески.       — Извини, — тихо, одними губами, шепчет Разумовский, ерзая под одеялом и стараясь найти такую позу, чтобы не доставлять создавать еще большего давления на Олега. Шуршание кажется непростительно громким, как и жаркое дыхание Сережи. В душе он уже жалеет, что окна закрыты, потому что Олег, как печка, и рядом с ним невыносимо, от чего хочется избавиться от одежды, чтобы хоть как-то освежиться. — Продолжай.       Приглушенно отзывается мальчишка, когда Волков спускает руки ниже. Сережа запускает свои руки под майку, оглаживая спину Олега. Чувствует под пальцами напряженные мышцы и осознает, что не зря тот ходит на тренировки. Тело у Волкова хорошее, посмотрев на такое сразу становится не по себе. Сережа поерзал, призывно потираясь о бедро Олега, ощущая, что терпеть уже невмоготу.

[Олег].

      Серёжа отзывается на каждое прикосновение Олега, и от этого как-то совсем уж голову срывает. Волков под пальцами ощущает разгорячённое тело, чувствует чужое возбуждение — это приятно, это льстит. Подростковые гормоны бушуют, и Олег нервно проглатывает слюну, когда чувствует стояк Серёжи, упирающийся в бедро. Это в каком-то смысле было непривычным и странным — ощущать, как о тебя трётся чужой член. Но и сам Волков давно уже начал ощущать, как возбуждение степенно распространялось по венам.       Через кровать спят двое других мальчишек, которые, верно, и не догадываются, как проводят время их товарищи. Но Олегу всё равно, если заметят, более того, от чужих взоров скрывает жаркое одеяло. Надо будет — поставит кому-нибудь лишний синяк. Хотя отчего-то из-за возможности быть застигнутым возбуждением только растёт.       Он опускает руки чуть ниже, сжимая в широких ладонях худые ягодицы, больно прикусывает губу, когда ощущает, как Серёжины пальцы касаются его спины. Ему нравится чувствовать прикосновения Разумовского, а объяснить причину этого достаточно сложно — впрочем, это и не важно. Изо рта вырывается шумный выдох, когда Серёжа трётся о его бедро. Им хорошо вместе, они оба, вероятно, хотят друг друга, но Олег понятия не имеет, что нужно делать. Видел пару раз в порно, как происходит секс между двумя мужчинами, но тогда это показалось таким странным. Почти что даже неправильными. С девушками всё легко, а что делать с раскрасневшимся (и очаровательным) Серёжей — совсем не понятно.       Олегу в голову приходит странная идея. Ему просто интересно попробовать, узнать, как отреагирует Серёжа, понравится ли ему вообще то, что хочет вытворить Волков. Парень одной рукой продолжает сжимать ягодицы, просовывает его под ткань шортов и белья, чтобы коснуться оголённой кожи. Внутри всё буквально сжимается от возбуждения, и Олег вообще не помнит, чтобы хотел ещё кого-нибудь сильнее, чем сейчас. Другой рукой Волков очерчивает линию губ Разумовского.       — Если чёт не так делаю — ты там это, покажи мне сразу, — смущённо бурчит Олег. — Возьми в рот и оближи. Я видел, что так в фильмах делают.       Волков осторожно проталкивает два пальца в рот Серёжи и больно кусает губу, когда чувствует, как Разумовский действительно облизывает его пальцы. Очень странное чувство, но член реагирует весьма положительно. Свободной рукой Волков чуть стаскивает с Серёжи шорты, а затем вытаскивает пальцы из чужого рта и медленно-медленно вставляет один в Разумовского, со страхом ожидая чужой реакции. Вдруг не понравится? Вдруг спугнёт?       — Ну что? — тихо спрашивает Волков, желая знать, не делает ли он что-то неприятное, когда ожидание реакции слегка затягивается.

[Серёжа].

      Сережа краснеет, и ему уже кажется, что даже в темноте комнате он светится так же ярко, как помидор. От рук Олега становится плохо из-за тянущего чувства внизу живота, и парень сдерживает стон, шумно выдыхая весь скопившийся в легких кислород, сильнее закусывая губу изнутри. Он не думал, что его бессонница может закончится так. Слух ласкает смущенный шепот Волкова, и Сережа вздрагивает, а по спине бегут мурашки. Все происходящее не идет в сравнение с тем, что было до этого, с тем, как они могли украдкой обниматься в душевых, целоваться и не переходить грань больше положенного в дружбе. Хотя это странная дружба, когда вы в неловком молчании помогаете друг другу дойти до пика.       Разумовский поднимает на Олега удивленные глаза, послушно проводя языком по его пальцам. Слишком волнительно, но слишком хочется продолжения и узнать нечто новое, окунуться в пучину с головой и раствориться в тех ласках, которые способен подарить только Волков. Сереже перспектива быть застуканным не очень нравится, но от этого лишь сильнее бьет в голову возбуждение, и эти ощущения полностью захватывают.       Подросток плотнее жмется к Волкову, утыкаясь носом в область ключиц Олега и прикусывая поджарую кожу, чтобы заглушить вскрик от давящего на стенки пальца. Разумовский сильнее сжимает палец. Непривычно, больно и туго. Непривычно жарко от мокрых пальцев и от ощущения, что это именно Олег, и все происходит, пока соседи спят. Ему все это сейчас кажется таким запретным и от того желанным, что невольно хочется продолжение, когда ощущения пальца Волкова внутри становится более-менее привычным.       — Угу, — кивает Разумовский, чувствующий, что в любой момент может сорваться на громкий пошлый всхлип. Тонкая рука медленно спускается вниз, оттягивая резинку трусов Олега и забираясь под белье — большее, на что он сейчас способен, поглаживая чужой член. Сережа прикрывает глаза, слишком стесняясь смотреть на Волкова в такой момент.

[Олег].

      Олег очень боится реакции Серёжи, ведь, по факту, их отношения изначально строились на чём-то безумно странном. Волков не мог найти нужных слов, чтобы описать свои чувства и своё отношение к Разумовскому, но ему очень хотелось сделать ему хорошо. Тело бурно реагировало именно на Серёжу, и остальные люди по сравнению с ним меркли, становились совершенно непривлекательными. Для Олега всё происходящее так странно, но желанно. Он искренне рад, что Разумовский реагирует нормально.       Олег чувствует на коже в области ключиц слабый укус, когда палец входит в Серёжу. Волков даже представить не может, что ощущает сейчас Разумовский. Он немного читал об этом — многим нравилось, если делать всё правильно и осторожно. Волков не хотел давить, и искренне надеялся, что Серёжа действительно скажет, если ему будет больно или неприятно. Говорят, что сначала всегда немного больно — вариант нормы, но потом становится хорошо.       Волков начинает медленно двигать пальцем, сначала не глубоко, очень аккуратно, но потом слегка проталкивает дальше на ещё одну фалангу, внимательно следя за каждым содроганием Серёжи. Судя по тому, как тот прижимается ближе и тянется руками к вставшему члену Волкова, всё происходит правильно. Из-за чуть тёплых пальцев Разумовского возникает небольшой контраст температур, и по коже бегут мурашки. Олег прижимается губами ко лбу Серёжи, чуть трётся о его ладонь и не перестаёт осторожно двигать пальцем, наращивая темп.       Когда Серёжа начинает выглядеть чуть увереннее, сильнее прижимается к Волкову, шумно вздыхает и выдыхает, Олег решает ввести второй палец, сначала — снова всего на одну фалангу, потом проталкивая дальше. В комнате очень жарко, и Волков буквально чувствует, каким горячим сейчас является Серёжа. Кажется, это хороший знак. Внутри Разумовского очень туго, и Олег невольно задумывается о том, как это ощущается не пальцами. От таких мыслей ещё жарче становится. Олег ускоряет свои движения, рискует, когда вводит ещё глубже. Главное, чтобы это действительно нравилось Серёже. Ему самому так неловко и страшно, вдруг больно сделает, вдруг Разумовский вообще ничего не испытывает и считает это извращением или странностью.

[Серёжа].

      Сережа вздыхает, вжимается носом в шею Волкова, с жаром выдыхая в нее. Ощущения становятся приятными, тянущими. Разумовский выгибается в пояснице навстречу пальцам. Сначала было больно, тяжело и не очень приятно, однако после первые ощущения прошли, оставляя после себя лишь расплывающееся по телу томящее возбуждение. Сердце неистово стучало, а дыхание участилось, едва не срываясь на стоны в такт толчкам. Разумовский закусывал губы, выцеловывал эластичную кожу на шее, иногда прикусывая и посасывая, когда Олег проходился по самой чувствительной точке, так плавно и медлительно, что сдерживаться казалось невыполнимой задачей.       Олег вел себя так, словно делал это по пять раз на дню. Эмоции плескались через край, и Сережа едва не хныкал от того, насколько ему приходится быть тихим, чтобы никого не разбудить своими шумными стонами, но те срывались с искусанных губ и практически сразу заглушались о тело Волкова.       Разумовский стал увереннее двигать собственной рукой, ощущая подзывающие и нетерпеливые толчки Олега в свой кулак. Сережа почти забрался с макушкой под одеяло. Он готов поклясться, что еще никогда не чувствовал Олега настолько хорошо, никогда не ощущал себя так развязно, как дешевая шлюха, усердно старающаяся за свои деньги. От одного этого представления становилось дурно.       Сережа в последний раз сжался на руке Волкова и замирая на несколько мгновений, чувствуя, как пик накрывает его с головой, а шумный стон глохнет в рокоте грома. И следом с расстекающейся истомой подросток чувствует, насколько мокрыми стали его шорты. Красный запыхавшийся Сережа вылезает из-под одеяло и совершенно растерянно смотрит на Олега.       Такой же красный из-за воспоминаний Сережа растерянно смотрит на Андрюшу, ожидающего от него ответа на вопрос о том, как же они познакомились с Олегом. Интересно, что он скажет ребенку? Как его макали в унитаз головой в детстве?       — Как все обычные люди познакомились. Я в столовой на обеде был, ну и Олег подсел рядом, поскольку места нигде не было. Слово за слово, вот и зацепились языками, — врет Сережа, а сам смотрит на часы, показывающие одиннадцать вечера.       — Вау, а расскажи, какой Олег был тогда? Такой же как сейчас? — восхищённо уточняет Андрюша, подскакивая на месте и опираясь на стол.       — Конечно. Он был самым крутым в детском доме. Его боялись все, даже завхоз. Советую тебе никогда не видеть Олега в ярости. Он не делит людей, а провинившихся жестко наказывает. И женщин, и детей, и мальчишек-хулиганов, — посмеивается Разумовский, смотря на Олега. Андрюша сам виноват, что решил спрашивать Сережу о прошлом. А что он рассказать то мог?       — Ого… А как? Что он с ними делал? — ошарашенно уточняет Андрюша, а Серёжа хитро улыбается, смотря на Олега и вспоминая майскую грозу.       — О-о, Андрюш. Он им грозится палец в, — Сережа опускает взгляд и играет бровками, — прям туда в общем обещает засунуть. Так что… Тебе лучше всегда делать уроки и хорошо учиться. Ну ладно, я пойду руки помою. А то новый год скоро, застолье, а я тут… Не при параде, — смеётся Сережа и высказывает из-за стола быстрее, чем Макар и Олег очухаются от шока, а после скрывается за дверью в ванную комнату.

[Олег].

      Вспоминать далекое прошлое, конечно, в каком-то смысле приятно, но настоящее цепляет Олега гораздо больше. Семейный круг, близкие люди, тепло в доме, мороз за окошком — есть в этом что-то неописуемо важное для сердца. Волков о своём прошлом совершенно не тоскует, то, что происходит сейчас, для него куда ценнее. Но иногда очень забавно вспоминать ту глупость и дурость, что царила в голове, когда был совсем ещё ребёнком. Олег невольно переводит взгляд на очень заинтересованного Андрюшу: в его возрасте Волков уже был в детском доме. Как хорошо, что мальчишке повезло хотя бы в этом плане.       Олег невольно ухмыляется, когда Серёжа выдумывает всякую ерунду, лишь бы не говорить правду. Андрей, кажется, ведётся, а Волкову этот цирк кажется весьма забавным, особенно та часть, в которой Разумовский пытается охарактеризовать молодого Олега.       — Серёжа! — лишь успевает возмутиться Волков, когда Серёжа вдруг произносит очень неоднозначную фразу и тут же спешит сбежать, предчувствуя реакцию остальных. Олег украдкой косится на Макара. Разумовского за такое поведение Волков, разумеется, ещё накажет. Только попозже, вечером, когда Андрей спать утопает.       — Иногда мне интересно: вам действительно обоим тридцать через год или всё ещё по пятнадцать? — хмыкает Сергеев.       — Ой… сам-то, — растерянно вздыхает Олег, не зная, что может ещё сказать в ответ.       Совсем скоро часы достигают заветных двенадцати, раздаётся бой курантов из телевизора, льётся шампанское, и Олег громко смеётся, когда чуть не попадает пробкой по потолку — Макар, правда, почему-то этому совсем не рад. Громкие пожелания здоровья и счастья, радостные взбудораженные крики Андрея, а следом — полная суматоха и неразбериха из-за Серёжи, пытающегося собрать мальчика на улицу, Олега, который пытался вытащить коробку с фейерверками, и Макара, который в это время в тайне от сына надеялся запихать подарки под большую разноцветную ёлку. У ребёнка ведь праздник, в конце концов, а вера в деда Мороза в его сердце ещё жива.       — Вот этот красивый! — восторженно произносит Андрей на улице, задирая голову на небо, когда Олег, наконец, запускает первый фейерверк. Мальчик сжимает Серёжу за руку и чуть-чуть вздрагивает, но при этом — громко смеётся. — Нет, вот этот красивый! Или этот… И этот!       Через пару минут появляется Макар, прижимает Андрея к себе. Тот радостно смеётся, принимая объятия. Олег же внимательно контролирует процесс, следя за тем, чтобы всё шло так, как надо, но скоро тоже оказывается рядом, сжимает Серёжу за руку и довольно улыбается, наблюдая за реакцией Андрея. Всё-таки фейерверк был по большей части именно для него.       Когда громкие хлопки заканчиваются, мальчик тянет всех в дом, чтобы приступить к самой главной части нового года — к подаркам.

[Серёжа].

      Есть в этом светлом празднике нечто особенное. Слышать звук курантов, смотреть на то, как смеются и веселятся близкие тебе люди, на фоне мерцают приятным светом гирлянды, и Разумовский не сдерживает улыбку, замечая счастливые лица Андрюши, Макара и Олега. Слишком по-семейному, словно они одна семья, собранная из людей, в какой-то момент своей жизни пережившие непосильное горе.       За окном начало первого — самое время запускать фейерверки, и Макар скорее торопит их на выгон, ведь у папки своя важная миссия незаметно подложить под елку подарки всем, а после говорить, что пришел дед мороз к тем, кто хорошо себя вел в этом году. Сережа, конечно, навряд ли вел себя хорошо, да и об Олеге этого нельзя было сказать. По истине подарки заслужил, должно быть, только Андрюша. Сережа суетливо помогает одеться Сергееву-младшему, и желательно так, чтобы потом мальчишка не слег с ангиной. Волков маячит где-то на фоне, и парень краем глаза замечает, что тот уже схватил коробку с фейерверками. Самыми красивыми, самыми яркими.       Разумовский за руку тянет Андрюшу на улицу, придерживая его, чтобы тот не поскользнулся на самом пороге — лед крепко взялся, можно и шею сломать. Сережа чувствует разливающееся тепло в груди, когда останавливается около Волкова и сжимает крепче его руку. За этот год, кажется, они пережили целую революцию в отношениях, и ему чертовски хочется верить, что грядущий станет лучше, хотя бы потому что рядом не будет ненужных мелочных людей.       После улицы в доме словно еще теплее стало, и щеки начинают покалывать вместе с руками. Разумовский стягивает промокшие перчатки и вздрагивает — он терпеть не мог этот холод, но раз в году можно было и потерпеть снежки, летящие со всех сторон. Мимо пролетает довольный красный Андрюша, несется к елке и восторженно ахает, когда находит под ней несколько коробок — Макар со своей задачей справился успешно.       — Ну-ка, что там? — заинтересованно спрашивает Сережа, разглядывая узорчатые коробки и замечая свою. Разумовский на секунду задерживает дыхание, вспоминая, как долго он искал подарок Андрею и всю голову сломал, что лучше ему подарить, даже Волкова достал с этим вопросом. Сереже всегда трудно было выбрать нечто определенное, особенное, подобно сегодняшнему дню. Олегу еще не так сложно было найти что-то, но Макар с сыном — настоящие дебри.       Сережа находит коробки со своим именем — как неожиданно и приятно — и вытягивает их из общей массы. Косится в сторону Волкова и Сергеева, конечно, они ведь все дружная семья, а значит и подарки на каждого, даже умилительная открытка от Андрюши, от которой сердце плавится.       — Какие красивые открытки. Спасибо, Андрюш, — посмеивается Сережа, разглядывая серию разнообразных открыток. Разве что-то может сравниться с тем, что сделано детскими руками? Разумовский старается осторожно, но все равно нетерпеливо открывает следующую упакованную коробку и смотрит на узорчатые бокалы, которые скорее всего подарил Макар, потому что плед, конфеты и книги — это скорее от Волкова, просто и с любовью. Сережа улыбается и в уголках глаз скапливаются слезы радости. Как же ему повезло. — Дед Мороз такие подарки подарил замечательных. Прям знал, что нужно, — подыгрывает Разумовский, а сам поглядывает то на Сергеева, то на Олега. Нет же юмористы — не иначе.

[Макар].

      Большая светящаяся в темноте ёлка с огромным количеством разбросанных под ней подарков не может не привлечь заинтересованного ребёнка, который хочет залезть под неё сразу же, уже предчувствуя что-то особенное, и Макар едва-едва успевает оставить Андрюшу, чтобы заставить его нормально разуться и раздеться. Щёки у мальчишки красные, словно спелые помидоры, а карие глаза совсем чуть-чуть шаловливые. Флорист знает, что сын и сам подготовил небольшие подарочки — каждому нарисовал открыточки, забавно шифруясь, чтобы папа не увидел у него в комнате открытку, предназначенную ему.       Андрюша, конечно, до подарков добирается первым. Макар тяжело вздыхает, когда из огромной коробки вытаскивается пистолет, стреляющий мыльными пузырями, а глаза Олега, сидящего рядом, вдруг загораются азартом. Первые секунды мальчик не понимает, что нужно делать с игрушкой, но, благо, Волков приходит на помощь, и совсем скоро под радостный визг ребёнка по комнате распространяются мыльные пузыри.       — Папа, папа, смотри! Крутая штука какая! — верещит Андрей.       — Правда крутая, да? — усмехается Олег.       — Очень, — со скептицизмом произносит Макар. — Андрей, пожалуйста, только не в сторону стола. У тебя ещё целая ночь впереди, успеешь ещё весь дом в ванную комнату превратить, — вздыхает флорист.       — Да-да! — соглашается мальчик, откладывая игрушку в сторону, но та почти сразу же оказывается в руках у Олега. — Я сегодня всю ночь спать не буду, — уведомляет Андрей, серьёзно посмотрев в глаза Волкову.       — Ага, как же, — смеётся Олег. — Спорим на шоколадку, что через часик уже двадцатый сон видеть будешь?       — Спорим! — обиженно фыркает Андрей.       — Никаких споров в моем доме, — вздыхает Макар. — Не слушай Олега, Андрюш, ерунду всякую говорит, как всегда. Уснёшь тогда, когда наиграешься и устанешь. Не обязательно насильно заставлять себя не спать. Не хочешь ещё под ёлку слазать? Вдруг ещё что-нибудь найдёшь?       Это срабатывает, и Андрей снова лезет за следующим подарком. Макар же внимательно наблюдает за Серёжей, который распаковывал его подарок. Честно говоря, Сергеев не особо знал, что можно подарить миллиардеру, у которого и так, по факту, есть всё. Пришлось как-то выкручиваться, но те бокальчики он нашёл буквально очаровательными. Не подарить ничего Серёже Макар, разумеется, не мог. Давно же уже считал частью своей семьи.       Олег обошёлся чуть более скромно, хотя конфеты оказались весьма дорогими. Удивительно, но скопил на подарок Серёже Волков сам. Макар лишь помог ему оформить заказ на сладости. Олег довольно хмыкает, когда замечает реакцию Разумовского, и, подползая к нему на коленках, тихонечко приобнимает.       — Повезло тебе с дедом Морозом, да? — хмыкает Волков.       — А я знаю, что это мне подарил ты, а не дед Мороз! — вдруг громко отмечает Андрей, обращаясь к папе.       — С чего это ты взял? — обиженно фыркает флорист.       — Я только тебе говорил, что хочу планшет для рисования.       — А я деду Морозу твои слова передал. Что ты придумывать начинаешь? — покачивает головой Макар.       Андрей показывает папе язык, но выглядит очень довольным, когда распаковывает новое устройство для рисования. Макар давно отмечал, что у мальчика буквально душа к этому лежит, поэтому выбор стал очевидным.       — Это мне? — тихо спрашивает Олег, когда его руки, наконец, доходят до двух стоящих чуть в сторонке больших коробок, на которых лежали открыточки Андрюши. Волков с искренним удивлением разглядывает запечатанную приставку и игровой ноутбук. Таких подарков он, конечно же, ожидать не мог. — Кажется, я любимчик деда Мороза… Мелкий, спасибо за открытки.       — Не за что.       Мальчик вдруг поднимается с пола, прижимая к груди последний свёрток, и подходит к сидящему на диване папе, протягивая ему отрыточки. В стопке их чуть-чуть побольше, чем у Олега и Серёжи, а ещё вместе с ними идёт рисуночек побольше, на котором нарисована вся их семья, включая Громми, которая всё это время дремала в старой комнате Олега.       — Смотри, пап, — тихо произносит мальчик. — Тут вот Серёжа, тут Олег. Громми спит. А ты мы с тобой. И мама.       Макар слегка подрагивающими руками принимает открытки и рисунок, внимательно вглядываясь в каждую детальку. На глазах слёзы замирают, и Сергеев широко-широко улыбается.       — Ты такой молодец, Андрюша. Каждому открыточки нарисовал, рисунок этот, — он тихо всхлипывает. — Мама бы так тобой гордилась.       — Пап, ну чего ты опять плачешь? — смеётся мальчик, присаживаясь рядом и крепко обнимая отца.       — Прости, пожалуйста, — тихо отзывается флорист. — Что там у тебя? Пижамный костюмчик? — Макар снова улыбается, невольно переводя взгляд на Серёжу: явно же от него. — Сходи-ка покажи свой рисунок Олеже и Серёжи, а сам померь пижамку.       Андрей согласно кивает, протягивая рисунок Волкову, после чего исчезает вместе с пижамой на втором этаже.       — Блин, Макар, Серёжа, чего вы блин… придумали, — вздыхает Олег. — Сумасшедшие оба. Блин. Всё, Серый, ты же меня больше в реальном мире не увидишь, — смеётся Волков. — Блин, правда, спасибо. Очень круто.       — Мы рады, что тебе понравилось, — улыбается Макар.       — А чего ты-то сидишь на диване, подарки не смотришь свои? — ругается Олег на флориста.       — Я? — удивлённо переспрашивает Макар.       — А кто ещё-то? — хмыкает Волков, вытаскивая из-под ёлки две оставшиеся коробки — одну маленькую и другую побольше.       Флорист медленно и совсем слегка испуганно распаковывает подарки.       — Это вы сумасшедшие, мальчики, — вздыхает Сергеев. — Не обязательно было.       — Ерунду не говори.       Он распаковывает две цветастые рубашки, почти сразу догадываясь, что это дело рук Серёжи, особенно по хитрому взгляду последнего. Красивые, а ещё дорогие наверняка, и флористу совсем немного неловко.       — Спасибо, Серёж, очень красиво, — смущённо произносит флорист.       — Вторую открывай! — требовательно произносит Олег.       — Вторая, нетрудно догадаться, от тебя? — хмыкает Макар.       — Вообще-то от деда Мороза. Не бубни. Открывай.       Сергеев неуверенно открывает подарок от Олега, искренне переживая за то, что там может оказаться, учитывая любовь Волкова к шуткам. Но всё оказывается совсем не так, как мог бы ожидать флорист. Он с большим удивлением вытаскивает из коробки пару серёжек, длинных, ярких, с золотистым отливом, в виде множества соединённых последовательно звёздочек, внутри каждой — сверкающий камешек. Макар переводит взгляд на Олега, растерянно хлопая светлыми ресницами.       — Ты же говорил, что это, ну… глупо, — тихо произносит Сергеев.       — А потом заметил, что ты почти перестал носить свои странные серьги. Из-за меня, выходит, — вздыхает Олег. — Мне очень стыдно. Тебе идут серьги, а в том, что ты странный, нет ничего плохого. Ты, как это сказать… странно-красивый.       — Спасибо, Олеж, — смеётся Макар, вставляя серёжки в уши. — Боже, мальчики, — он тихо всхлипывает, но тут же пытается вытереть с глаз слёзы.       — Тебе что ребёнок сказать? Перестань плакать! — ругается Олег.       — Я думал, что всё так плохо, — рассеянно шепчет Макар, — но вы рядом. Пока вы рядом, всё хорошо. Я так давно себя таким счастливым не чувствовал.       — Ну хватит рыдать, — улыбается Волков. — Мы тоже рады быть с тобой. Ты у нас, такой эксцентричный, один всего.       Флорист недовольно фыркает и кидает в Олега подушку, который тот ловко ловит. И почти сразу же в комнате появляется Андрюша, гордо показывая всем окружающим свою новую пижаму.       — Красота какая, — улыбается Макар. — Солнышко, тебе нравится?       — Очень! — довольно прыгает мальчик.       А затем снова начинается суматоха. Олег и Андрей, маленькие дети, начинают носиться по дому, разбрызгивая всё своими мыльными пузырями, в какой-то момент, правда, Волков случайно (или не случайно) брызгает пузыри прямо в лицо Макару, после чего пистолет оказывается изъят. В любом случае, этой беготни вполне хватает Андрюше для того, чтобы очень устать и захотеть спать. Ещё через некоторое время он посыпает, лежа на коленках у папы, который вместе с Серёжей смотрит какой-то дурацкий новогодний фильм, обсуждая его друг с другом. Макар бережно поглаживает Андрюшу по кудряшкам, а когда тот даже ворочаться и дёргаться перестаёт, Олег относит его в детскую, накрывая одеялком.       — Мы тоже спать пойдём, — уведомляет Олег. — Ты устал, наверное. Серёж, поднимай задницу и пошли.       — Добрых снов, — вздыхает Макар.       — Ты не думай, что я так просто забыл, что ты там наговорил мелкому, — шепчет Волков Разумовскому на ухо. — По губам получишь у меня сейчас. Так просто спать не отпущу.       В конечном итоге, Сергеев остаётся один, сидя на диване и прижимая к груди ноги. По телевизору идёт ерунда, да и не сосредоточиться ему на чужих историях. Он, разумеется, искренне рад, что встретил этот новый год с семьей. В этом празднике всегда что-то особенное было, а в этому году у них небольшое пополнение в виде Серёжи и Громми. И, конечно, Макар искренне рад за Олега. Но каждый раз, наблюдая со стороны за счастливой парочкой, Сергеев чувствует, как внутри что-то сжимается болезненно.       Впрочем, его красивая, но крайне печальная история любви осталась в прошлом году. Видимо, не судьба. Макар навязываться не хотел, поэтому не искал повода для встреч, не пытался звонить — понимал, что принять такого, как он, фактически невозможно. Только вот куда деть эти чувства, запертые в сердце, мечтающие на свободу вырваться? Он тяжело вздыхает. Видимо, придётся просто ждать, когда они исчезнут. Хотя исчезнут ли? Макар так устал от бесконечных попыток забыться.       Он слегка вздрагивает, когда чувствует, как в кармане халата вибрирует телефон, а потом чуть не роняет его из рук, когда видит название вызывающего контакта. И вправду, новогоднее чудо.

***

[Люба].

      Атмосфера Нового Года всегда нравилась Любе, и еще больше ей нравилось собираться за длинным прямоугольным столом всей семьей. С годами, правда, людей становилось все меньше, скорее из-за любовного раскола, а после и дети повзрослели, вот и осталась женщина со своими родителями. Пенсионерам, собственно, долго сидеть не нужно, чтобы устать и встретить праздник. Да и к тому же Люба с утра крутилась у родителей, привезла свои салатики, что-то быстро нарезала, накрыли на стол — и вроде бы уже радостная атмосфера, в купе с елкой, так вообще красота.       Правда, сегодня по-особенному не было настроения. Камень лежал на сердце, и Дубина так и не решилась позвонить Макару до конца прошлого года. Сил не хватило, смелости. Столько раз она хваталась за телефон, смотрела на контакт некогда близкого человека, пару раз даже порывалась начать вызов, но в самый последний момент всегда сбрасывала, прежде чем звонок пройдет. Почему ей было настолько тяжело поговорить с ним? Вроде бы уже все для себя решила окончательно, но на подкорках мозга была мысль, что Сергееву это все уже не нужно. Без малого прошел месяц с их разрыва, может быть, он уже и забыл, как она выглядит и слышать ее не хочет. Зачем ворошить старую рану, зачем рвать душу? Но Сережа был таким убедительным, Олег был таким взволнованным, и верилось с трудом, что можно так просто все забыть и оставить позади, словно не было этого всего.       Люба старалась держаться, улыбаться и отшучиваться, что все хорошо, рассказывала про детей, невольно вскользь коснулись темы развода, и настроение уже в тот момент, как рукой сняло. Возможно, тогда-то женщина и потеряла весь праздничный настрой, тупо вперив взгляд в телевизор, смотря голубой огонек по первому. А в голове крутилась мысль, что все же надо набрать Сергеева, им стоит поговорить, потому что она уже не может и сама больше изводиться из-за случившегося. Лучше лично решить стоит ли вообще пытаться пробовать заново, или же поздно стучаться в закрытые ворота.       Женщина тепло проводила стариков спать, пообещала, что сама приберется сейчас и тихонько отправиться домой, да и ее квартира располагалась относительно недалеко, так что можно было спокойно пешком дойти домой, заодно и голову освежить. Люба все же была уже в том возрасте, когда выбирают комфорт и родной дом, а не остаться у друзей. На своей территории как-то спокойнее уже, чересчур привычно.       Прибравшись в зале, женщина закрылась на кухне, смотря на время и входящие звонки. Первый час уже миновал, она успела поговорить и с Димой, и с Верой, оставался лишь один человек. «Не спит ли?» — проносится в голове мысль, и Дубина прикрывает глаза — опять хочет заблокировать и отложить свой телефон в сторону. Но только не сейчас. Руки у женщины немного подрагивают из-за волнения, но все-таки в последний момент удается сохранить самообладание.       Гудки кажутся долгими, чересчур мучительными. Люба за это время успевает пожалеть, что вообще решилась на звонок. Макар ведь наверняка занят семьей и едва ли захочет отвлекаться на какую-то там бывшую. И когда женщина уже готова нажать «отбой», на другом конце раздается знакомый голос. К горлу сразу подкатывает ком, и Дубина невольно улыбается, облегченно выдыхая. Это ведь хороший знак.       — Макар, с Новым годом тебя, — Люба не знает, как начать. Ее голос чуть подрагивает из-за волнения, она ведь совершенно не успела сформулировать, что и как она будет говорить. Поэтому действовать приходится по ситуации. — Прости, если отвлекаю. Ты, должно быть занят, я понимаю. Просто хотела поговорить с тобой о случившемся. И… если у тебя есть желание обсудить все, скажи, когда мы сможем встретиться, — проговаривает женщина, а внутри все замирает, и сердце биться сильнее начинает. Ответ Макара с предложением приехать прямо сейчас удивляет и заставляет радостно улыбнуться. — Это хорошо. Только я сейчас в городе, адрес отправлю сообщением. Тогда я тебя жду. До встречи.       Люба сбрасывает вызов и с облегчением прижимает телефон к сердцу. И правильно говорят, что никогда не поздно. Женщина с большим рвением наводит порядок в квартире, убирая в холодильник остатки и вымывая свободную посуду. Времени как раз хватает, прежде чем она слышит вибрацию в кармане из-за поступившего звонка. Мужчина уже приехал, и Дубина торопится в коридор, одевается и забирает свои вещи. Уходя, гасит свет, думая о том, что сюда она уже не поднимется.       На улице Дубина быстро замечает знакомую машину, в которой сидит Макар. Люба сильнее сжимает ремешок черной кожаной сумки и садится в теплый салон. Рядом с Сергеевым как-то непривычно из-за долгой разлуки, но женщина старается усиленно игнорировать это чувство.       — Я рада тебя снова увидеть, — неуверенно начинает она, рассматривая мужчину украдкой и отмечая про себя, что раньше не замечала таких необычных сережек, очень красивых. — Мне стоит извиниться перед тобой, что так долго молчала. Просто… нужно было все обдумать. Однако за время этой разлуки я поняла, что ты мне действительно дорог. С тобой спокойнее и весь мир будто по-другому ощущается, — сразу говорит Дубина. Ей лучше прямо сейчас все вывалить, как снег на голову и уже только потом определиться, что из сказанного было лишним. — Я хочу, чтобы ты знал, я не осуждаю тебя за твою… Работу, — шепчет Дубина и отводит взгляд на собственные сцепленные руки. — И главное, что я поняла, что я готова принять тебя таким, какой ты есть. В конце концов не существует идеальных людей и у всех есть свои недостатки, — Люба слабо улыбается и вновь смотрит на Сергеева. — Я люблю тебя.       Дубина сильнее сжимает собственную руку, стараясь сдержаться. Она готова к любому исходу, даже если сейчас Макар решит окончательно поставить точку. В любом случае, она попыталась все вернуть, она попыталась сделать все зависимое от нее, чтобы возродить эти отношения.

[Макар].

      Что он может сказать после того, как примет звонок? Что хочет сказать Люба, зачем звонит? Макар сжимает в руках телефон, гипнотизируя его растерянным взглядом. Вдруг она решила сообщить Сергееву о своём судьбоносном решении? Сердце в груди невольно замирает: Дубина никогда не была настолько жестокой женщиной, чтобы окончательно порвать с флористом прямо в новогоднюю ночь. Но ведь и сам Макар далеко не сразу оказался наркобароном в её глазах. Сергеев внезапно осознает, что звонок ведь может и закончиться, поэтому всё-таки отвечает на звонок, хотя в разуме так и не возникает достойных фраз.       — Здравствуй. И тебя с праздником, — осипшим голосом отвечает Макар, нервно покусывая костяшку на левой руке. Ему от переживаний — буквально деться некуда. Да и едва Люба решила позвонить просто, чтобы поздравить с новым годом. Боже. Голос её. Он чуть прикрывает глаза. Так всегда: пытаешься днями забыть человека, стереть из памяти, залечить гнойные раны, а потом одно только слово — и ты снова у его ног. Ночью с места сорваться готов, лишь бы увидеть. — Я могу приехать хоть сейчас, — неуверенно отзывается флорист на предложение встретиться.       А потом отчаянно корит и ругает себя за опрометчивость. Он совершенно не готов к встрече с Любой. Макар совсем смутно помнит, что именно наговорил ей в тот день, но, кажется, слова то были глупые и дурацкие. Флорист понятия не имеет, чего может ожидать от предстоящего разговора. Он сказал, что является наркобароном, слегка приукрасив несколько весьма значимых деталей. Специально выставлял себя хуже, чем есть на самом деле. Зачем — сам до сих пор не понимал. А что нужно говорить теперь? О чём? О любви? Макар не хотел давить, не хотел слёзно упрашивать остаться, несмотря на то, что действительно обязательно разрыдается, но чуть позже. А если Люба приняла решение в его пользу? О подобном думать было ещё страшнее. Кто в здравом уме захочет свою жизнь с наркобароном связать? Такого варианта просто даже существовать не могло.       Макар садится в свою машину и направляется по указанному адресу. Он не думает, что пробудет вне дома слишком много времени, Андрей наверняка даже проснуться не успеет, а Олег и Серёжа были излишне увлечены друг другом, чтобы отвлекаться на мелочи. Сердце в груди бьётся, словно бешеное, пальцы дрожат, и Макар сильнее цепляется ими в руль. Моральная боль ощущается физически. Страх окутывает с головой. Флорист даже пытаться угадывать, что ждёт его впереди, не хочет и не может. Он останавливается возле нужного дома и терпеливо выжидая, до появления Любы уже успев накрутить себя почти до истерического состояния.       А потом внутри всё рушится, стоит только ей сесть рядом на пассажирское сиденье. Макар пустым взглядом смотрит на женщину, изо всех сил пытаясь сконцентрироваться на словах, которые она произносит.       Он внимательно слушает, и чувствует, как каждое сказанное слово режет прямо по сердцу. Макар опускает голову. Почему? Почему она была готова принять его таким? Сергеев наговорил столько всего, что буквально не могло бы стерпеть положительного исхода событий. Руки сильно подрагивают, и флорист сжимает пальцы в кулаки, пытаясь надавить пальцами на кожу, чтобы обрести ясность ума. Не выходит. В голове лишь один вопрос крутится: разве можно его, такого безобразного, ужасного, просто взять и принять? Полюбить? Она слишком мало знала. Наверное, в этом дело. Макар был человеком отвратительным, а Люба ещё не успела этого понять. Всё просто.       — Почему? — вырывается вопрос, и флорист снова переводит взгляд на женщину, чувствуя, как на глазах скапливаются слёзы. Дурацкая сентиментальность. — Так не бывает, — тихо шепчет он. — Так не бывает! Да я сам себе отвратителен, почему ты меня принимаешь? — с глаз начинают течь слёзы, и Макар отчаянно пытается их остановить, стирая руками с лица — не выходит. — Нет, послушай, неужели ты этого не видишь? — он тихо всхлипывает, закрывает лицо руками, растирая глаза. — Я люблю тебя, я очень люблю тебя, ты прекрасна, но разве ты не видишь? Это то, о чём я говорил тебе — я не достоин тебя. Просто… просто почему? Я не понимаю!       Он закрывает лицо руками, тело потряхивает из-за рыданий. Макару одновременно очень стыдно за свою слабость, а ещё больно, а ещё он так запутался, правда не понимает, что делать дальше и как вести себя. Он, безусловно, мечтал о ней, но это было сродни мечте неосуществимой, далёкой.       — Прости, прости, пожалуйста, — на придыхании шепчет флорист, пытаясь успокоиться — всё тщетно.

[Люба].

      Люба, увидев слезы на глазах Макара, теряется и на несколько секунд замирает не в состоянии сказать что-то здравое. Она впервые видит его в таком состоянии, но этот вид не пугает Дубину, напротив заставляет ее расчувствоваться. Она столь сильно переживала из-за того, что он ее отвергнет, что сейчас его слова о любви приносят непомерное успокоение. Женщина облегченно выдыхает и наклоняется к трясущемуся Сергееву.       — Бывает. Ты не такой плохой, каким пытаешься себя выставить. Я это знаю, — размеренно шепчет Люба, осторожно убирая руки мужчины и рассматривая его покрасневшее из-за слез лицо. — Все совершают ошибки, это нормально, — Дубина устраивает свои ладони на щеках Сергеева и ласково целует в мокрые солоноватые щеки. — Ты самый достойный из всех, кто был и будет. Я люблю тебя. У нас все будет хорошо, — женщина продолжает шептать на ухо, пока ее руки обхватывают вздымающееся из-за всхлипов тело, поглаживают по спине в попытках успокоить. Подобного опыта успокаивать сентиментального мужчину, однако ведь все бывает в первый раз.       — Мне не за что тебя прощать, ты не виноват, ты поступал по обстоятельствам. Я знаю… — Дубина прикрывает глаза, прижимаясь холодной щекой к Макару и медленно выдыхая. — Я знаю, что ты покуриваешь. Я понимаю, у всех бывают срывы, но я верю… Верю, что все у нас хорошо с тобой будет. Мы справимся, я не оставлю тебя, — в глазах скапливаются слезы, и Дубина жмурится сильнее, позволяя слезинкам скатиться по щекам. — Милый, ты же мой родной, мой свет. Ты столько всего сумел дать мне, что я словами не смогу описать, насколько благодарна, что ты есть в моей жизни, — Люба вновь быстро целует Макара в щеки, в нос, в уголки губ, в лоб — быстрые касания, полные любви, и женщина не знает, что ей еще сделать, чтобы показать всю свою искренность.

[Макар].

      На тёплые прикосновения и нежные слова он совсем не понимает, как должен реагировать. Их так странно ощущать, так странно слышать — как будто бы в первый раз. Хотя не в первый, конечно. Они ведь и в отношениях до того злосчастного дня были некоторое время. Просто сейчас всё кажется как-то… по-настоящему. И одновременно — как затянувшийся красивый сон, хотя хорошие сны обычно предпочитали не сниться. Впрочем, и хорошие вещи предпочитали не происходить.       До этого Макар отчаянно убеждал себя в том, что Любе нравится не он настоящий, потому что о всём том кошмаре, запертом в душе, она не могла и догадываться, но теперь… мысли о том, что Дубина теперь знает намного больше, вызывали очень странные ощущения. Вика ежедневно находила в Макаре тысячу недостатков, родители и вовсе с детства убеждали в том, что хуже человека не существует, и Сергеев просто привык к этому. Привык к тому, что кажется всем вокруг отвратительным, странным, эксцентричным, женоподобным — и ещё кучу слов, иногда весьма грубым. Чаще всего грубых. И мысль о том, что флорист может вызывать у кого-то сильную ненависть или отвращение, стала привычной. Это было даже забавно — узнать, насколько сильно человек способен возненавидеть кого-то. За ненавистью всегда скрывалось что-то более глубокое. Макар привык быть странным, привык заботиться об окружающих, привык посвящать всего себя чему-то определенному. Но не привык к тому, что его тоже могут любить.       Всё будет хорошо. У них всё будет хорошо. Кожа буквально горит под чужими прикосновениями. Она правда в это верит? На секунду Макару начинает казаться, что эта вера передаётся и ему. Это пугает. «Хорошо» не бывает. Сергеев был уверен в том, что больше её не увидит. Ситуация вышла из-под контроля, отчего было очень страшно. Флорист мог предположить великое множество плохих вариантов, но когда случалось что-то хорошее — терялся. Не по себе становится, когда Люба упоминает травку. Макар с ужасом смотрит на неё в ответ, не находя нужных слов. Всё равно не отталкивает. Она его не отталкивает, зная такие ужасные вещи. Дышать становиться неимоверно тяжело: флорист меньше всего на свете хотел, чтобы Люба узнала об этом.       — Откуда ты знаешь? — осиплым из-за слёз голосом спрашивает Макар, хотя ответ уже и так сам на ум просится. — Олег, да? Чёрт, — он тяжело вздыхает, вытирая рукавом слёзы, текущие с глаз. — Я думал… я… я не такой! Я думал, что контролирую это. Просто… так получилось… я… я тогда уже бросил… но потом снова… Я в порядке сейчас! — он резко поднимает голову, смотрит в зелёные глаза, тянется дрожащей рукой к её щеке, почти невесомо касаясь. — Я стану лучше. Я давно уже… ну… не было уже давно ничего… Я сделаю всё, как ты скажешь. Обещаю, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

[Люба].

      Люба уверена, что каждый человек имеет право на ошибку, некоторые — на две, кто-то — до тех пор, пока тебе позволяет собственное здоровье и нервы. Макар оступился, он мог не видеть смысла во всем после смерти родного человека, но разве заслужил он того, чтобы им помыкали этим до скончания веков? Ни в коем случае. Дубина верила Сергееву, верила, что он станет лучше, и что все происходящее не напрасно. Лучше знать правду и помочь флористу справиться с недугом, нежели развернуться и даже не попытаться. Женщина смотрит в честные глаза напротив, а в голове все равно не вяжется увиденное с образом жестокого человека. Скорее всего к лучшему, Дубиной легче видеть близкую сердцу душу и знать, что Макар, каким бы не была его истинная профессия, живет по чести.       — Я тебе верю. Правда, — кивает женщина, чуть улыбаясь, когда чувствует на щеке едва ощутимые прикосновения дрожащей руки, к которой прижимается. Накрывает ладонь Сергеева своей и несильно сжимает ее. Она искренне рада, что у нее есть возможность наконец поговорить с Макаром, наконец расставить все точки и осознать, что все ее страхи и опасения оказались ложными. — Я рада, что этот новый год начнется вместе с тобой, — она тихо смеется, возможно немного нервно. Тема казалась не очень приятной, но вроде бы они обсудили уже ее, пришли к логическому завершению. Дубина хочет верить, что к этому вопросу они больше не вернутся, а Сергеев сдержит свое слово. — Я бы пригласила тебя к себе на чай и продолжить празднование, но… У тебя ведь Андрей дома, и навряд ли он обрадуется твоему отсутствию с утра.       Женщина неторопливо отстраняется от руки Макара, но сжимать ее в своей ладони не перестает. Напрашиваться к нему домой не хочется, но и перспектива возвращаться в пустую квартиру не радует, поэтому Люба старается намекнуть как можно менее явно.

[Макар].

      Он неуверенно улыбается, когда слышит, что ему верят. Это всё так странно, фактически необъяснимо, и сердце в груди вздрагивает. Медленно доходит осознание того, насколько всё же Макару повезло встретить настолько светлую и добрую женщину. Люба так сильно отличается от всех тех, с кем сталкивался до этого. Она верила в него, верила в них, и флориста это так трогало за душу. Вероятно, он ещё не скоро осознает до конца, что Люба не просто простила, но ещё и приняла его таким. Вероятно, даже на утро будет сомневаться в реальном существовании данной беседы.       Он любовался ею, не в силах оторвать взгляда, понимая, что безумно соскучился за эти дни. Её присутствие теперь ощущалось как нечто фактически необходимое, и буквально сразу после встречи жизнь вновь окрашивалась в яркие краски. Вслед за жгучей болью по сердцу распространялось нежное тепло, он действительно чувствовал, что ради Любы, ради её счастья, ради её улыбки готов буквально на всё.       — Я тоже рад, — смущённо отвечает флорист. — На самом деле, твой звонок — лучший подарок на новый год, — он перехватывает руку Любы и мягко целует нежную кожу.       Макар тихо усмехается, когда речь идёт и продолжении вечера (или ночи, скорее), прекрасно понимая, что и сам не хотел бы расстаться прямо сейчас. Точно не сейчас, когда они выяснили, что готовы продолжить отношения. Макар отчаянно нуждался в Любе и ни за что на свете теперь не хотел её отпускать.       — Ну, мы могли бы поехать ко мне? — жмёт плечами Сергеев. — Андрюша уже спит, правда, у меня ещё и мальчики — мы новый год вместе отмечали, но дом большой, так что не думаю, что это проблема.       Люба соглашается, чему, разумеется, Сергеев искренне рад. Поездка теперь уже до дома проходит в такой приятной душе атмосфере, что стереть улыбку с лица кажется фактически невозможным. Макар время от времени кидает быстрые взгляды на женщину и не может перестать радоваться своему счастью. Иногда с улицы раздаются выстрелы салютов, и теперь атмосфера праздника ощущается совершенно иначе. Полноценно.       — Дом украшали Андрей с Олежей, — произносит Макар, когда оба оказываются в прихожей, и флорист помогает Любе снять верхнюю одежду. — Половину моих ёлочных шариков разбили, пока носились и дрались друг с другом, — тяжело вздыхает флорист.       В доме свет выключен, но из-за мигающих гирлянд, развешанных в коридоре, в прихожей, в гостиной всё равно светло и красиво. И даже зажигать люстры не хочется — без них, быть может, даже атмосфернее и лучше. Включенный ранее телевизор так и остался мигать. Макар ведёт Любу в гостиную и жестом предлагает присесть на диван.       — Ох, я не знаю, что тебе предложить. Тут где-то было шампанское. Будешь? — немного обеспокоенно спрашивает Макар. — Спать ушли, на столе всё оставили, подарки свои оставили, — ворчит он. — Кстати, посмотри, — резко вспоминает флорист, поднимая со стола открыточки, подаренные Андрюшей, и его рисунок. — Сын мне подарил, — с гордостью произносит Макар, после чего тянется за чистыми бокалами в шкаф.

[Люба].

      Когда Макар все-таки предлагает поехать к нему, Люба улыбается и соглашается практически сразу же, пристегивая ремень. Женщина уже не в том возрасте, чтобы переживать, что она так быстро соглашается. Да и раз Сергеев сам предлагает, а дома из праздничного только пара гирлянд и старая ободранная елка, почти как настоящая.       У Макара в доме все совершенно иначе, по-новогоднему, что ли. И дом украшен весь, и лежат на столе остатки еды, а на полу — оберточная бумага с подарков. Лёгкий праздничный беспорядок, из-за которого Дубина не может не улыбаться. У женщины и глаз радуется от этого. Праздник на то и праздник, что о порядке можно подумать на следующий день, когда поймёшь, что половина салатов заветрелась, а вторая — скисла.       — От шампанского не откажусь, особенно в твоей компании. А насчёт еды не переживай, я помогу убрать все. Ну не сердчай ты на них, как никак новый год. Уморились просто, — подмечает Дубина, а сама радостный взгляд от Сергеева оторвать не может. Заботливый такой, добрый. Для нее, видимо, только такой мужчина идеальный — наркобарон. — У тебя Андрюша замечательный, ¯ Дубина смотрит на семейный рисунок и улыбается. — Ты, кстати, здесь очень похож на себя. Он ходит куда нибудь заниматься, навыки свои продолжать развивать?       Дубина переводит взгляд на Сергеева, ловя себя на мысли, что новые сережки ему очень к лицу.

[Макар].

      — Ещё чего, не надо мне помогать, — чуть хмурится флорист, выуживая, наконец, с верхней полки два бокала. Тащиться на кухню за табуреткой не очень хотелось, поэтому пришлось выкручиваться. — Я и один справлюсь, конечно, тут не особо много, но Олега всё равно поругать надо, — довольно отмечает Макар.       Сергеев достаёт из холодильника оставшуюся бутылку шампанского. Он сегодня за весь вечер особо и не пил вовсе — не то настроение, несмотря на царивший вокруг праздник. Но присутствие Любы рядом меняло всё целиком и полностью. Макар широко улыбается, когда женщина хвалит Андрюшу — ему, кажется, этого всегда было достаточно, чтобы счесть человека хорошим.       — Ой, да, рисунок замечательный. Кстати, смотри, тут вот собака Олега, — флорист тыкает пальцем в нарисованную Громми. — Андрей от неё без ума, с ужасом жду, когда начнёт меня упрашивать щенка завести, — тяжело вздыхает флорист. — Да-да, ходит. У них в школе прекрасная система дополнительных занятий. Андрею очень не повезло с отцом, потому что тот постоянно на работе торчит, приходиться сына хотя бы в кружки запихивать, чтобы не целыми днями дома с няньками сидел, — тихо посмеивается Сергеев. — Он говорит, что ему нравится, сам туда попросился, если что, — серьёзным тоном уточняет Макар. — Я только рад. Много рисует, карандашики всякие постоянно просит, фломастеры, — вздыхает флорист. — К слову, ты же с кем-то новый год справляла, да? Просто адрес, откуда забирал тебя… незнакомый какой-то, в общем, — смущённо спрашивает он.       Макар случайно замечает, что Люба смотрит на его серёжки. Внезапно становится очень неловко. Насколько странно он выглядит? Не заметить украшения очень трудно, учитывая то, что даже волосы свои Сергеев собрал в высокий хвост — так случайно получилось, но отчего-то внезапно возникало желание поскорее его развязать. Или снять серёжки.       — Мне Олег подарил, — тихо произносит Макар, разливая шампанское по бокалам. — Наверное, это странно, но мне нравится выглядеть странно, — он чуть поджимает губы, после чего присаживается рядом и протягивает Любе один из бокалов. — А ещё мне очень нравишься ты, — щёки совсем немного краснеют. — И я правда искренне рад, что ты позвонила. Надеюсь, в новом году у нас с тобой всё хорошо будет, — он слегка наклоняет бокал, чтобы дотронуться им до чужого с характерным звоном.

[Люба].

      — Адрес… Ах, да, — Дубина чуть посмеивается, Макар слышится немного растерянным. — Да, я ездила к родителям. Они у меня уже старые, за семьдесят, быстро устали и посидели душевно. Может быть однажды вас познакомлю…       — Нет-нет. Тебе даже идет, — спешно и смущенно отвечает Люба, заметив, что ее пристальный взгляд вызвал не тот эффект. Дубина посмотрела на протянутый бокал немного грустно. Наверное, для Макара нормой было воспринимать любой взгляд, как косой, осуждающий. — Мне нравится то, как ты выглядишь.       От слов Макара Люба уже не краснеет, ведь смогла привыкнуть к этому. Смогла привыкнуть к тому, что для кого-то она важна, кто-то любит ее несмотря на недостатки, которые присутствуют у всех людей. Но Сергеев помогает ей раскрыться, стать более уверенной. Без него тяжело было больше душевно, чем физически, и каждый день был похож на предыдущий, такой же серый и унылый.       — Я почти уверена, что у нас все будет хорошо, потому что самое сложное уже позади. Навряд ли получится переплюнуть этот декабрь, — она тихо посмеивается, после чего делает небольшой глоток шампанского и кидает взгляд на настенные часы. Уже довольно поздно, но в новогоднюю ночь нормально ложиться с рассветом. — У тебя есть свободная комната для меня? Не хотела бы тебя смущать…

[Макар].

      Макар неловко улыбается, когда слышит комплимент по поводу своего внешнего вида. Что ж, если она говорит правду, то это к лучшему. Оскорбления, среди которых часто звучало отвратительное слово «педик», флориста уже давно перестали задевать — видимо, выработался иммунитет. Но когда кто-то из близких показывал свою неприязнь, становилось неприятно. Вспоминал родителей, что ли.       Нравиться Любе, конечно, хотелось, но, опять же, именно таким. Не пытаясь казаться другим человеком, потому что в последний раз подобный опыт закончился чертовски плохо.       — Да уж, декабрь выдался действительно сложным, — задумчиво произносит Сергеев, делая глоток шампанского.       Он искренне надеялся, что больше подобного не произойдёт. Казалось, что Люба теперь имела представление о всех его самых страшных недостатках конечно, но не настолько глубокое, всё-таки. Получается, ошарашить её больше не чем. Макару больше нечего скрывать, главное, чтобы Любу не спугнуло то, что следовало из его профессии и… некоторых проблем со здоровьем. Она может думать, что справится, на деле всё может оказаться немного сложнее.       — Свободная комната? — удивлённо переспрашивает Сергеев. Неужели этот вопрос был уместным, учитывая характер их отношений? Макар хмыкает: может, специально так сказала? — Нет, не думаю, что у меня есть свободная комната, — хитро ухмыляется флорист, глядя Любе в глаза. — Мальчики занимают слишком много места, мне искренне жаль, но, кажется, единственное, что могу тебе предложить, — это моя комната.

[Люба].

      Люба пытается скрыть свою улыбку, когда Макар признается, что в его трехэтажном доме нет для нее комнаты, даже самой маленькой. Женщина вновь отпивает из бокала, а после наигранно вздыхает.       — Надеюсь, ты не будешь меня соблазнять. А то я точно не смогу устоять перед таким мужчиной, — женщина кладет свою руку на колено Макара и неторопливо поглаживает по внутренней стороне бедра, также хитро улыбаясь.

***

      В комнате, несмотря на холод за окном, было тепло, можно сказать даже жарко, из-за того что Люба всю ночь прижималась к Макару, крепко обнимая его и чувствуя чужое дыхание в районе собственного лица. Однако привыкший рано вставать организм все же поднял Дубину ни свет ни заря, а возможно всему виной оказалась непомерное желание избавиться от сухости во рту. Нехотя Люба открыла глаза и посмотрела на умиротворенное лицо Сергеева, сопящего рядом. Один его вид убивал все желание куда-то идти, но жажда была сильнее. Дубина осторожно убрала прядь светлых волос мужчины, упавших на лицо, после чего коснулась едва ощутимо губами лба и вылезла из-под одеяла, осматривая просторную комнату. В голове всплыли приятные воспоминания о новом году, и Люба заарделась до кончиков ушей, надеясь, что они не потревожили не чей сон.       Женщина натянула на себя по-быстрому рядом висевший халат Макара, который оказался ей как раз, на удивление, после чего тихо вышла из комнаты.       Кухня встретила холодом и одиночеством. Конечно, сейчас только восемь утра. Нормальные люди первого января в это время спят. Только Дубиной могло приспичить попить водички. Женщина выдохнула, наливая стакан воды и почти залпом его осушая. За спиной послушался неуклюжий топот по лестнице. Люба стихла, прислушиваясь и думая, кто это мог быть. Неужели Макара разбудила, пока выходила?

[Олег].

      Олег с трудом разлепляет глаза под утро, вставать совершенно не хочется, а ещё Серёжа отдавил правую руку, из-за чего пальцы ощущались словно бы деревянные. Волков шипит сквозь зубы, осторожно стаскивает с себя Разумовского, перекладывая рыжую макушку на лежащую рядом подушку. Садится осторожно и ставит ноги на пол, ощущая неприятный холод в ногах. Мочевой пузырь буквально разрывается, а ещё, как обычно, с утра очень хочется курить. Глаза с трудом держатся открытыми, и Олег точно знает, что по возвращению в комнату снова заснёт.       Волков прямо в майке и семейниках (потому что, ну серьёзно, кто его не видел в этом доме ещё в таком наряде?) тащится ванную, затем — на кухню, потому что курить там — одно сплошное удовольствие из-за удобно открывающихся окон. Олег искренне надеется, что Сергеев ещё спит, ибо он подобному едва ли будет рад. Никотин мерзкий, понимаешь ли. А ещё на кухне стоит графин с водой.       Оконная форточка приоткрывается далеко не сразу, приходится приложить усилие — мороз, в конце концов, зато холодный воздух немного бодрит и помогает прийти в себя. Олег терпеть не может вставать позже обычного, но Серёжа мучил его почти до самого рассвета. Волков уже слишком стар для подобного.       Он с наслаждением вздыхает в лёгкие сигаретный дым. Хорошо. Хорошо просыпаться в одиночестве, курить, наслаждаться лёгким холодом и одиночеством, пока рядом не мозолит перед глазами никто с рыжими волосами. Олег стряхивает пепел и выбрасывает сигарету, после чего оборачивается, чтобы отправиться к себе в комнату, но резко вздрагивает, замечая, что находится на кухне не один. Он ошарашенно испепеляет Любовь Андреевну в халате Макара и приходит к выводу о том, что, вероятно, это всего лишь сонное видение, потому что быть такого в реальности не может. Странный сон, правда. Схерали ему женщина эта снится?       — Приснится же, — ворчит Олег, после чего возвращается к себе в комнату и почти сразу засыпает, прижав к себе рыжее недоразумение.

[Люба].

      Увидеть сонного Волкова в таком виде Люба не была готова, она вообще не была готова к тому, чтобы столкнуться с кем-то на кухне столь рано. Олег выглядит уставшим и изнуренным, конечно, после того, что они с Макаром слышали, проходя мимо комнаты мальчиков, видеть Волкова живым в целом было удивительно и как-то неловко.       Дубина подавила рвущийся наружу смешок, когда ее сравнили лишь с галлюцинацией, и проводила мужчину долгим взглядом до дверей, наконец-то оставшись в одиночестве на кухне. Женщина сильнее закуталась в халат, чувствуя, как мороз проходит по ногам. Из-за ранее открытого окна в помещение быстро стало холодно, и пропало всякое желание находиться здесь еще дольше положенного. Люба наливает себе еще стакан воды и торопится покинуть кухню, чтобы вернуться в теплую кровать к своему мужчине.       Макар спит на краю большой кровати, укрывшись с головой одеялом, и Люба видит лишь торчащую макушку со светлыми волосами. Он за ночь тоже уморился, да и за весь прошедший год тоже. Люба нехотя снимает халат и забирается под одеяло к Сергееву. Вся полутораметровая кровать в ее распоряжении, однако женщина тоже жмется к краешку, потому что вдвоем еще теплее, да и как можно не захотеть обнять это сопящее чудо. Люба утыкается носом в шейный позвонок флориста и делает глубокий вдох, чувствуя слабый травяной запах, успевший стать таким родным.       Сонливость быстро накрывает женщину, словно она не спала несколько суток, и Дубина прикрывает глаза, практически сразу засыпая.

[Макар].

      После огромного числа выпитых таблеток снотворного, их побочных эффектов, бесконечного количества ночей, разделённых с кошмарами и сонными параличами, нормальный долгий сон воспринялся как нечто совершенно нереальное. Быть может, дело в том, что очень устал за вечер, плавно перетекающую в ночь, затем — в утро, быть может, Люба была волшебницей — и всё тут.       Ощущать во сне тепло чужого тела, тёплые родные объятия — это то, что нельзя описать словами. Бесконечно важное и нужное, не совсем реальное и совсем непривычное. За окном уже в свои владения вступил новый год, который обязательно должен был принести в жизнь что-то замечательное, и Макар поверить не мог, что на данный момент времени ощущает себя действительно счастливым.       — Доброе утро, моя любовь, — хрипло шепчет Сергеев, когда просыпается и замечает на себе тёплый взгляд.       Дома, в частности на кухне, было прохладно, и флорист тяжело вздыхает, обращая своё внимание на плохо закрытое окно. Дело рук Олега, разумеется. Тело после сна немного ватное, и Макар кутается в халат, пытаясь согреться, но стол в гостиной завален грязной посудой, и было бы неплохо с ней разобраться поскорее. Что он, собственно, и начинает делать.       — Привет, — раздаётся за спиной, когда Макар моет посуду. Он переводит скептический взгляд на подходящего Олега. В майке и спортивных штанах, а ещё с растрёпанными волосами, он выглядит, как минимум, специфично.       — Здравствуй, — отзывается Сергеев, не отвлекаясь от своего дела.       — Прикинь, чё мне снилось, — произносит Волков. — Короче, захожу на кухню — курить охота пиздец, а возле раковины стоит эта… ну эта твоя. В твоём халате. Не вот в этом, а в другом. И короче смотрит на меня. Ты не подумай, она мне вообще-то не снится, если что, — зачем-то добавляет Олег, и Макар фыркает.       — Ты зачем ей рассказал про мою… проблему? — тихо, но очень недовольно спрашивает флорист.       — Чего? — удивлённо переспрашивает Волков. — Я… блин. Откуда ты знаешь?..       — А что? — хмыкает Макар, выключая воду и поворачиваясь к Олегу лицом. — Думал, что я не узнаю? Плохо думал, Олеж. У меня везде глаза и уши. Сам же знать должен, — он издевательски ухмыляется.       — Макар, я, — смущённо отзывается Волков. — Я помочь хотел. В смысле, я видел, до чего она тебя довела. Меня это пугало. Думал, что смогу тебе помочь. Я не это… не хотел ничего такого, честно!       — Ну, выходит, помог, — жмёт плечами флорист, отходя от Олега.       — Что это значит? — хмурит брови Волков, семеня вслед за Макаром.       — Она тебе не приснилась, Олеж.       Олег замирает на секунду, пытаясь обдумать полученную информацию. Сергеев же выглядит максимально расслабленно, будто бы не сказал сейчас ничего такого. А ещё он совсем слегка взлохмаченный и потрёпанный, вкупе — очень довольный. И до Волкова, наконец, доходит.       — Вы помирились?! — ошарашенно выкрикивает Олег, и Макар смущённо бьет его по плечу. — Блин, когда? Это типа она тебе ночью позвонила? Охуеть! Почему ты меня не разбудил? Блин, Макар. Макар! То есть она тут ночевала? И чем же вы занимались? Бурно обсуждали все возникшие вопросы, да? — хитро хмыкает Волков.       — Заткнись, — морщится Сергеев, снова пиная Олега по плечу. — Лучше скажи, чем сам всю ночь занимался.       — 1:1, — согласно кивает Волков. — Я очень за вас рад, честно.       — Иди ты, — довольно хмыкает Макар.

[Люба].

      Просыпаться по утру от хриплого шепота гораздо приятнее, чем от жажды или блуждающего сквозняка. Люба потягивается, после чего молчаливо наблюдает за собирающимся Макаром. Под одеялом слишком хорошо, чтобы вот так просто встать и пойти заниматься будничными делами. Дубина сама себя корит за то, что праздники расслабляют и притупляют желание трудиться подобно рабочей пчелке. И все же, когда она остается в комнате одна, делает усилие, чтобы встать с кровати и привести себя в порядок.       Часы уже давно показывают за полдень, и Люба тяжело вздыхает. Первого числа делать что-то — себе дороже. Голова совсем немного ощущается тяжелой, гудящей и совершенно отказывающейся анализировать новую информацию. До дома бы своего добраться. Люба не знала, как отреагирует остальные гости на ее позднее появление, сменившееся таким же поздним завтраком. Женщина разгладила чуть смявшуюся юбку платья и спустилась на кухню, где уже разговаривали Макар с Олегом.       Люба не имела привычки подслушивать, но невольно до ее слуха донеслись последние фразы. Женщина тихо посмеялась, появляясь со спины Олега, который в этот раз выглядел куда более прилично.       — Доброе утро, — обозначила свое присутствие Люба и улыбнулась, подходя к Макару и ласково целуя его. — Ведете себя как подростки, — Дубина поглаживает Сергеева по плечу, не может скрыть довольной улыбки, что они снова вместе.       Ждать, когда спустятся остальные обители, долго не пришлось. Решение позавтракать все приняли как-то негласно. Позавтракать остатками салатов перспектива не шибко радовала, и Олег, как самый стойкий, изъявил желание приготовить «нормальную» еду. Но все равно все движения были ленивыми, неторопливыми, чуть сонными. У всех, кроме Андрюши, конечно, он то выспался за пятерых видимо. Когда все было готово Люба с Сережей быстро накрыли на стол, поставили горячий чай, который не только помогал взбодриться, но и прийти в себя. Атмосфера казалось близкой к семейной, именно такой, которую любила женщина. Чтобы смех на фоне, и чтобы рядом шутливые разговоры, и чтобы следующий день был точно лучше, чем сегодняшний.