circulus vitiosus.

[Игорь].

      Вероятно, для некоторых людей счастье и покой являются чем-то настолько непонятным, сложным и неожидаемым, что находиться в подобной обстановке становится буквально невыносимо. Гром отчаянно пытался забыть тот период жизни, когда слышал чужие голоса и искренне верил в то, что за ним следят, злился из-за каждого малейшего повода и не спал ночами. Пытался притвориться, что всё то – страшный сон, оставшийся в прошлом году, вместе с этим Разумовским, а в дальнейшем – любовь, тепло и, конечно же, Дима. Рядом с ним всегда любые проблемы из головы исчезали. Гром чувствовал себя необычайно счастливым и верил в то, что все те странные признаки – всего лишь проявления одиночества и усталости. Обычное переутомление и стресс, сейчас всё в порядке. Правда ведь?       Все пугающие мысли Гром пытался запихать на самую дальнюю полку свой головы, чтобы не размышлять. Да, он привык раскрывать каждое дело, доходить до самого корешка проблемы, но печальный опыт подсказывал, что иногда важно вовремя остановиться. Игорь больше не хотел быть помешанным на каком-то определённом человеке, которого буквально было не из-за чего ненавидеть. Он хотел обычной нормальной жизни, как и у всех, искренне надеясь не стать больным трудоголиком, как то было с отцом, потерявшим из-за работы жену, поэтому просто пытался забыть. Делал вид, что проблема позади.       Вероятно, зря. Потому что проблема не исчезла. Она просто укрылась в своей пещере, как страшный заснувший монстр, уставший, но решивший набраться сил для новой охоты. Вернее говоря – проблема просто ушла в ремиссию.       И Игорю хватило малейшей искорки, чтобы снова вернуться в то самое состояние.       Началось всё в тот безумный день, когда Гром снова встретил Серёжу. Да и чёрт бы с ним – плевать Гром хотел и на рыжие волосы, и на глаза цвета меди, и на худые руки. Проблема в том, что рядом с ним был Волков. И дело даже не в ревности, а в том, что Разумовский говорил, что видеть Олега больше не хочет, что тот изменил, воспользовался ради денег, что Серёжа всё это время одного майора любил. Игорь иногда размышлял о том, что поступил с Разумовским не совсем правильно, когда оставил его одного, боялся заходить в интернет, чтобы не столкнуться со статьёй о том, что Серёжа попал в психлечебницу или совершил самоубийство. Но сейчас Разумовский выглядел весьма счастливым, тихо хихикая над шутками Волкова и иногда пихая его в плечо.       Весьма по-дружески, но было в этих жестах что-то нежное, а взгляд, направленный на Олега, - полный любви. Волков бережно придерживает Серёжу, когда тот случайно не поскальзывается на льду, покрывавшем тротуар, и пазлы в голове стремительно быстро собираются в мозаику.       Игорь всегда был третьим лишним, ещё хуже – его использовали.       Он так и не смог приблизиться к наркобарону, потому что всё это время висел сам у него на удочке, словно глупая бесполезная рыбёшка, что скоро станет блюдом в дорогом ресторане. Потому что Серёжа изначально всё знал. И изначально был на чужой стороне.       Грому не больно и не обидно, но он ощущает себя полным идиотом. А в сердце вновь зарождается погашенная злость. Монстр, голодный и набравшийся сил, просыпается.       Серёжа так легко расстался с ним, потому что Игорь больше не предоставлял никакой угрозы для наркомафии. Он стал неинтересной игрушкой, все слабости которого были ныне изучены вдоль и поперёк. Каждая его мысль, действие – они теперь могли предугадать всё. Потому что Гром сам позволил Серёже влезть в свою голову.       Гром больше не может жить спокойно, не может радоваться и улыбаться. Он ничего не может, кроме как бесконечно и бесполезно ненавидеть себя. Первый раз не приходит к Диме, где привык проводить большую часть времени, отписывая лишь короткую смс, а сам запирается у себя дома. Бьет кулаками стену до крови, ненавидит каждую клетку своего тела. Идиот. Как же легко повёлся. Чувствует себя так же глупо, как когда Разумовский ему изменил. Надо же. Узнал через дурацкий жучок.       Как Игорь вообще мог подумать, что Серёжа на его стороне? Волков с ним – с детского дома. Подумаешь, расставание в десять лет. Едва ли это могло бы погасить их чувства. А майор повёлся. Как последний идиот. Что помогло справиться с чувствами ненависти, обиды и злости в прошлый раз? Правильно, месть.       Гром пытается мыслить трезво, когда снова вступает в бои без правил, разбивая костяшки и чужие носы в кровь. Всё повторяется по прежнему сценарию, и Игорь уже не чувствует, как вновь катится на дно. Видеть Диму не хочется – страшно, что сможет причинить ему вред. Гром отдаляется, отдаляется, даже когда слышит тихие просьбы Дубина объясниться, прийти – мол, вместе всё решат, справятся. Отдаляется, даже когда голос на том конце трубки срывается на слёзы.       Майор уже и человеком себя не чувствует. Монстр впитал его, стал полноценной частью, самой важной движущей шестерёнкой. Гром теперь всех вокруг ненавидит. С каждым днём – всё хуже, особенно когда Игорь продумывает бесконечное количество планов мести. В этот раз нельзя облажаться. Этот раз должен закончиться правильно.       Игорь на куски распадается, на атомы, теряя не просто свою человечность, теряя самого себя. Он уже не майор Гром, он что-то другое. Сгусток агрессии и злости. Он злится, когда окружающие люди движутся слишком медленно, злится, когда звонит мобильник, в конечном итоге разбивая его о стенку (треснуло только стекло, сам каким-то образом всё равно остался в рабочем состоянии), злится, когда смотрит на фотографию Димы, злится, потому что чувствует себя идиотом, злится, когда голоса в голове вновь шепчут непонятные фразы, злится, когда снова кажется, будто бы все конфорки на плитке синем пламенем горят.       Это цикл, порочный круг, из которого не получается вырваться.       А потом все голоса в голове, ранее сбивчивые и непонятные, начинают шептать одно и тоже. И Игорь дрожащими окровавленными руками тянется к телефону, набирая номер Серёжи. В глазах – почти безумный блеск, и Гром готов пойти до самого конца. Теперь уже точно готов. Он не человек более. Зверь.       - Серёжа, - сбивчиво шепчет Игорь. – Знаю, мы хреново расстались, но я кое-что узнал. Мне кажется, я очень близко. Я никогда не был так близко. Мне нужна твоя помощь, только тебе я могу довериться. Даже Дима не верит мне. Только ты меня можешь понять, я знаю. Пожалуйста, помоги мне. Помоги мне заставить страдать этих уродов, - безумно ухмыляясь, просит Гром, зная, что, вероятно, смог надавить на больное. Любящее сердце пойдёт на всё, лишь бы уберечь родной образ.

***

[Серёжа].

      Январь встречал хлыстающим по щекам морозным ветром, из-за чего те горели, как от огня, поблескивающим на солнце снегом, покрытым тонкой коркой льда, и скользкими улочками, которые, как бы не старались «засолить на зиму» все равно обещали наставить своим путникам яркие воспоминания в виде сине-фиолетовых следов на коленях, локтях или же копчике. Сережа холод терпеть не мог, он его на физиологическом уровне не переносил, и как бы не пытался укутаться в шапку, в шарф, в перчатки и даже подштанники с начесом, все также безбожно мерз. Грели его холодными вечерами лишь крепкие горячие руки Олега, в принципе, нахождение Волкова рядом отдавало теплом в груди, правда, сейчас, идя в сторону кафе, этого одного чувства не хватало. Даже несмотря на всю красоту города, украшенного по такому случаю, Разумовский с бóльшим удовольствием остался бы почивать в кровати.       Но день был особенным, как минимум потому что подавляющее большинство предпочитало на новогодних праздниках днем отлеживаться дома после громких ночных прогулок. Именно поэтому создавалось столь навязчивое чувство, что днем этот мир принадлежит исключительно вам двоим. Сережа улыбнулся мыслям, сильнее пряча красный нос в золотистый шарф. В таком виде Разумовский сильнее напоминал надутого индюка, чем гения, миллиардера, филантропа.       — Когда же это все кончится, — заворчал Сережа, когда в очередной раз навернулся и опасно, потеряв равновесие, отклонился назад, обещая последовать силам притяжения и шлепнуться копчиком на лед (хорошо, если не головой). Благо, Олег вовремя удержал своего партнера, водрузив руку на его талию и предотвратив тем самым падение. – Реакция – вот, за что я тебя уважаю, — усмехнулся Разумовский, как только вновь крепко стоял на ногах. Взгляд сделался совсем теплым и благодарном, хотя вслух Сережа ничего не произнес.       Сережа сразу указал на вывеску непримечательной работающей кофейни, воскликнул воодушевленно «пришли» и, подхватив по-собственнически под руку Олега, потащил в сторону входа, параллельно возмущаясь о том, что, если они не отдохнут где-то в тепле, его бледный зад точно отмерзнет и отогревать тогда придется очень и очень долго.       Разумовский в тот момент, конечно, не мог знать и даже в мыслях предполагать, что один весьма давний знакомый способен застать их в столь неподходящий час и расценить это по-своему. Сережа ведь предпочел забыть о прошлом, предпочел смотреть исключительно вперед, в будущее, где видел рядом с собой Олега и никого более, по крайней мере из посторонних.

***

      Когда раздался неприятный звук, вызванный вибрирующим на прикроватной тумбочке телефоном, Олега дома не было: у работы Олега не было такого понятия, как «отдыхает вся страна» — и раньше вечера Разумовский его не ждал. Сережа вытянул из-под одеяла тонкую руку и схватил цапко телефон. Удивился парень еще сильнее, когда увидел имя абонента. Сережа и забыть успел, что номер майора до сих пор хранился в его записной книжке. Что за дурная привычка хранить номера? То же, что и с Волковым. Десять лет ведь хранил, ну надо же. Разумовский еще какое-то время поколебался, не зная, стоит ли отвечать, но затем, подумав, что все давно в прошлом, к тому же Гром сам разорвал их отношения, принял бездумно звонок.       — Что случилось?! – взволнованно произнес Сережа, и остатки сна его, как рукой, сняло. Парень сел на кровати, сильнее сжав край одеяла и взволнованно взглянув на настенные часы. Если дело касалось Макара и Олега, то все было очень и очень тоскливо. А что если Гром все же смог найти что-то? Ищейка из него была хорошая, в отличие от возлюбленного. – Ты далеко? Сможешь приехать через часа два?       Услышав утвердительный ответ, Сережа отключился и слез с кровати, нехотя и быстро идя в ванную. По-хорошему, ему нужно было предупредить Олега и Макара о случившемся, дождаться своего сопровождения, чтобы все было безопасно. Перестраховка с Громом никогда не мешала. Однако сейчас у Сережи все вылетело из головы. Он думал лишь о том, что ему надо успеть доехать до своей квартиры и узнать, что же такое сверхъестественное откопал майор, что оно настолько сильно раззадорило его, настолько, что пришлось позвонить своему бывшему. На затылке волосы становились дыбом от одного только представления, что Волкову угрожает опасность. Сереже в этом плане везло куда больше: даже прошлые разы, когда в еду Игоря приходилось подмешивать сюрприз от повара, Разумовский выходил сухим из воды; даже тогда, когда Гром был нестабильным и агрессивным. Сейчас-то на кой черт нужна была такая перестраховка, к тому же Разумовскому не хотелось отвлекать Олега от задания.

***

      — Проходи, я тебя заждался уже, — обеспокоенно произнес Сережа, чьи щеки все еще были красноватыми от улицы. Они с Игорем почти в одно время пришли – повезло. – Что ты там нашел такого необычного?       Парень закрыл за майором тяжелую дверь и проводил в гостиную. Сам сел на извилистое кресло, стараясь держать дистанцию между ними. Игоря Сережа не боялся, но и приближаться ближе чем на два метра желания ярого не было. Выглядел мужчина, мягко говоря, не очень. Заросший, с синяками под глазами и какой-то уж слишком возбужденный из-за дела. Словно сейчас решалась судьба всей его жизни.

[Игорь].

      У майора внутри всё дрожит от нетерпения, когда Серёжа предлагает встретиться у него в квартире. Игорь ещё не точно представляет их встречу, просто следует за тем шёпотом, что в голове жужжит, настойчиво, громко. Полагается на импровизацию – в конце концов, в этом есть смысл. Первостепенно Гром хочет заглянуть в медные глаза и увидеть реакцию Серёжи, услышать его жалкие оправдания, когда майор скажет, что знает о предательстве. Надо же. Предал дважды. Кажется, это выходило у Разумовского лучше всего.       Руки подрагивают, сердце в груди буквально беснует, и Гром больно кусает внутреннюю сторону щеки, разглядывая Серёжу. Выглядит хорошо, даже слишком хорошо, словно каждый день его ебет кто-то, работающий на наркобарона. Грома это бесит до пылающих внутренностей. Приятно было видеть чужие слёзы и выслушивать чужие мольбы, а осознавать, что всё это было спектаклем одного актера, как минимум неприятно. Майор ненавидел выглядеть глупо, ненавидел, когда беззаконие и враги считали, что являются лучше Грома, который на всё был готов ради спасения этого города. Вероятно, проблема добра именно в том, что у зла нет моральных принципов – оно на всё пойдёт ради достижения целей. Даже на подобный цирк.       - Ох, Серёжа, - усмехается Гром, издевательски разглядывая квартиру, в которой раньше жил. Здесь холодно, немного пыльно, неуютно – как будто бы не живёт никто. Никакого намёка на присутствие. Значит, Разумовский живёт в другом месте уже – с Волковым со своим что ли? Не удивительно, квартиру-то старую свою телохранитель продал. Вот и решили съехаться. Значит, вряд ли Волков сюда придёт. – Думаю, ты сам в ахуе будешь, когда услышишь.       Игорь выдерживает паузу, внимательно наблюдая за Разумовским, чуть подрагивая из-за нервов и эмоций. У него, кажется, глаз дёргается. Злая сущность рвётся наружу.       - В общем-то, я узнал, почему дело застопорилось. На самом деле, я был слишком самонадеян. Наркобарон был слегка впереди меня, особенно когда решил подослать мне крысу. Крысу, которой я доверился, - Гром с усмешкой наблюдает за Серёжей, сверкает безумными глазами. Игорь подходит к Разумовскому, сидящему на кресле, и небрежно приподнимает грубыми пальцами его голову за подбородок. – Думал, я не узнаю? Думал, я идиот последний? Сразу нужно было заподозрить. Слёзы играл весьма талантливо, я поверил. Сучий сын, - Игорь резко отпускает Серёжу и отходит от него, поворачиваясь спиной. – Дважды предал, получается. Серёж, ты ж нормальным был. Заработал всё это своими силами, трудолюбием. Как давно решил в криминал податься? Неужели тупо из-за Волкова своего? Но ты не волнуйся. Я эту заразу из тебя выведу. И наркомафию из города – тоже. Теперь будешь под присмотром моим, пока Волков с Сергеевым… в общем, пока не лишатся они своих влияний.

[Серёжа].

      Когда рот Игоря открывается, а с его губ слетают неприятные болезненные слова, Сережа чувствует, как его глаза неосознанно раскрываются еще сильнее от осознания, что Гром все же докопался до одной ниточки правды, маленькой, бездоказательной, такой, которая останется исключительно между ними и на совести Разумовского. Взгляд у Грома дикий, совершенно безумный, мутная пленка помешательства заслонила его разум, сделала одержимым самой идеей. Сережа чувствует, как волнение медленно сковывает по рукам и ногам, делая беспомощным, растерянным ребенком, которого поймали на очевидной лжи, пристыдили и пожурили.       В горле словно ком застрял. И сказать-то нечего. Да, возможно, все они просчитались, сделав ставку, что майор не настолько дальновиден, не заметит очевидного подвоха, пойдет на поводу у собственных чувств. Разумовский поджимает губы в обиде и досаде, когда чужие мозолистые, грубые пальцы прикасаются к подбородку, и Сережа стукает тыльной стороной ладони по руке, испытывая явную неприязнь. Кто он такой, в конце концов, чтобы теперь так нагло прикасаться.       — Я и сейчас нормальный, — отмерев наконец, произносит Сережа, постепенно справляясь со своими нахлынувшими чувствами. Нельзя было поддаваться, показывать свой страх и растерянность, нельзя позволить какому-то майору думать, что он сумел приблизиться к разгадке. – Ты болен, Игорь. Ты совершенно не слышишь голос разума. Ты обезумил, — вторит Разумовский, расхрабрившись и приосанившись. Длинные тонкие пальцы до побеления костяшек вжались в металлические ручки, находя в них единственную опору. Сережа пожалел, что не отписался Олегу, даже о том, что уедет. Думал – быстро разберется и вернется к вечеру. – Это наследственность, тебе от отца передалось. Он поэтому со службы ушел. Игорь, тебе не стоит затягивать с этим, лучше обратиться к психотерапевту. Отсюда и твоя зацикленность на Олеге с Макаром. Они обычные люди, — пытается заверить Разумовский, и, к собственному удивлению, голос звучит весьма убедительно, не подрагивает, не выражает того смятения, что творится внутри. – Я под твоим присмотром больше не буду ходить, тебе лечиться надо. Прими мой совет, как верного друга, — последняя фраза выходить чуть более едкой, чем планировалось, но Разумовский не обратил внимания на это – нервозность давала свое.

[Игорь].

      Гром закатывает глаза, когда Серёжа вдруг начинает притворяться невинной овечкой, обвиняя самого майора во всех грехах человечества. Разумовский не первый и не последний, но Игорь-то точно знает, кто виноват в распространении наркотиков, кого следует винить, а эти глупые слова в очередной раз доказывают, насколько сильно всё-таки майор прав. Безумная семейка, и Серёжа теперь является её частью.       - От отца? – вдруг вздрагивает майор и кривится, поворачиваясь к Разумовскому лицом. Одно дело – выслушивать обвинения в собственном безумии, другое – слышать из уст чужого человека, стороннего, об отце. – Мой отец был смелым человеком, отважным, он столько дел раскрыл, он стремился помочь городу! Как смеешь ты, подружка бандита, говорить что-то о моём отце? Он всегда был для меня примером: порядочный храбрый человек, стремящийся к справедливости! Мне не плевать на этот город, я хочу помочь ему! А ты… как тебе спать-то по ночам? Нормально? Знаешь, сколько людей из-за наркоты травятся? Сколько детей подсаживаются и свою жизнь портят? Как ты этого не понимаешь? Знаешь, сколько людей умирают из-за наркомафии? Сколько людей было убито лично твоим Волковым и начальником его? Ты понимаешь это? Да ты нихера не понимаешь!       Майор болезненно щурится, ему физически больно от этих слов. Он ведь просто хочет помочь, восстановить справедливость, но сталкиваться с осуждением гораздо больше, чем та же наркомафия.       - Идиот, всеми силами пытаешься его оправдать, - Игорь прожигает глазами Серёжу. – Любовь зла – так говорят? А может, ты просто такой же? Может, в тебе это тоже сидело, наружу просилось? Может, тебе нравится быть участником бизнеса, убивающего людей? Тогда ты такой же ебанутый. Никакой ты мне не друг, Разумовский! А значения слова «верность» тебе и вовсе неизвестно! Ты… я думал, ты другой! Я видел в тебе свет когда-то, а сейчас понимаю, что ты – тьма! Ебучая подружка бандита, - сквозь зубы плюёт майор.

[Серёжа].

      От уверенности Грома в собственном отце хочется даже горько усмехнуться, что собственно Разумовский и делает. На душе становится тоскливо, но не столько из-за сказанных слов, сколько от того, что майор – хороший следователь, прирожденная ищейка, готовая рыть землю носом, чтобы найти подсказку, отказывается верить очевидным фактам, прописанным в медицинской книжке. Это информация для такого, как Игорь, почти что на поверхности лежит, а мужчина открещивается, думает, что его снова пытаются обвести вокруг пальца. Дважды в одну реку не входят.       — Это их выбор, Игорь. Люди, кто выбирает смерть, им необязательно употреблять наркотики. Даже если ты искоренишь этот бизнес, они найдут другой способ. Да хоть с крыш прыгать пойдут. Ты каждого будешь ловить? Это их решение, от которого, имея желание и силу воли, они могут избавиться, — Сережа жмет плечами, медленно расслабляется, отпуская ситуацию. — Ты все равно не сможешь ничего изменить. Для всех — это ты озлобился на простого бизнесмена-флориста, который ничего не сделал. Представь, что будет дальше, если ты продолжишь в том же духе? Дело-то закрыли. Но что будет, если узнают, что ты вновь упорно ведешь свое, никому ненужное расследование? Хм, Макар ведь может добится не просто твоего отстранения. Интересно, как сильно расстроится твой Димочка, для которого ты станешь обузой? А если запустишь свое лечение, то кончишь, как твой отец или того хуже. Может в порыве приступа вообще убьешь кого-то. Ты же опасен для всех, — выплевывает ядовито Разумовский, а в глазах его желтоватых в тусклом свете бесноватые искры горят.       Ему бы было сейчас проще выслушать всю грязь, которую готов на него вылить Гром. Гораздо легче, чем пытаться достучаться до сознания. Игорь прост, как открытая книга, — покричит, потопает и уйдет, не найдя поддержки. Но слова Грома бьют хлестко, наотмашь, подобно пощечинам. Так, что сдерживаться от ответа почти невозможно.       Разумовский сильнее жмурится, невольно вспоминает тот день, когда ярость и злость завладели сознанием, заставили погрузиться в пучину отчаяния и наброситься на человека, словно он зверем диким был, а потом смотреть на обмякшее тело, распластавшееся на полу. Действительно, а чем он лучше? Неудачный убийца – прекрасная пара для бандита.       — Может быть, ты и прав, — Разумовский на Грома не смотрит, смотрит лишь на свои руки, которые подрагивают от напряжения. – Тьма в каждом из нас есть, это неотъемлемая часть человеческой натуру. Но даже если это так, то это уже больше не твоя забота и не твое дело. У тебя ведь и своя жизнь кипит. Оставь меня уже наконец, — на выдохе произносит Разумовский и поднимает на майора уставший, многострадальческий взгляд. – Иди лучше к Диме, пока не поздно, — парень растянул губы в слабой усмешке, в то время как взгляд переходит на настенные часы. Зачем им еще дольше растягивать этот бессмысленный разговор?

[Игорь].

      Серёжа выглядит слишком уверенно, слишком расслабленно, и отдалённо он напоминает Игорю тех самых богачей, бизнесменов, которые на заседании суда сидят на скамье подсудимых, но смотрят так игриво, улыбаются, не волнуются ни капли, ведь рядом – хороший адвокат, который всё сделает, чтобы защитить свободу своего клиента. И ведь всё так и бывает. Сбивший сиротскую девчонку на пешеходе выходит из воды сухим, а честный работник полиции за желание восстановить справедливость получает взбучку.       Игорь сжимает пальцы в кулаки, стискивает челюсти, разглядывая Разумовского, уже не понимая, как раньше мог любить этого человека, мог спасать его, защищать. Обычный зажравшийся ублюдок, такой же, как все. Так же, как и все ему подобные, так же, как и этот Сергеев: он знает, что ничерта не будет, а тысячи уничтоженных, разбитых жизней людей – это всё шутка. Дети, лишённые родителей, родители, лишенные детей – им это всё не важно. Главное ведь деньги в этом мире – грязном, чёрством, окровавленном.       Он вспоминает своего отца и злые слова, произнесённые Серёжей. Он не психопат, не безумец, и сам Гром тоже – кто виноват в том, что мир вокруг – бездонная яма, миру нужна надежда, справедливость, свет? Кто виноват, что одни – несут хаус, а другие, такие, как майор, просто хотят помочь. Подарить счастье тем слабым и нуждающимся. Матерям, чьи дети лежат в наркодиспансере, любящим жёнам, ставшими вдовами из-за героина, ставшего помощником мужьям, лишившимся работы.       - Не смей говорить о Диме, - шумно выдыхает Гром. Костяшки на его руках уже полностью белые от напряжения. – Ты чудовище, Разумовский, и рот твой грязный даже имя его произносить не смеет. Ты такой же, как и они, - ты убийца, и, кажется, тебя это только радует. Вы сидите в своих особняках, пьёте дорогой алкоголь и думаете, что ничего вам и никогда не будет. Думаете, что хитрее. Там полиция куплена, там улики, там свидетели. Вам же плевать на тех, кто страдает от рук ваших – главное свою задницу спасти! Разве в этом смысл?! Как смеешь ты тут сидеть, в своей дорогущей квартире, и размышлять о моём лечении, о человеческой натуре?       Гром быстро приближается к Разумовскому и резким движением поднимает его на ноги, прижимает к себе, одной рукой за горло придерживая, другой сцепив мёртвой хваткой пальцы на плече.       - Ты сам-то давно в зеркало смотрел? Я не понимаю, когда ты успел стать таким – может быть, всегда был. Может быть, попал в дурное окружение, но ты пропитался ядом на сквозь. Из-за твоих поступков гибнут люди! Из-за поступков твоего любимого Волкова гибнут люди! Из-за поступков наркобарона – тем более! А раз ты с ними – значит, ты такой же! Смотрю – и не вижу в тебе человека больше! Не ты ли утверждал, что Морозов тварь охуевшая? Так вот, Серёжа, ты такой же! Как две капли воды, блять! Даже не Волков и Сергеев. Знаешь, в чём твой принципиальное отличие от них? – Игорь приближается ближе, почти шепчет на ухо. – Ты глупый, ни на что не способный и защитить себя без Волкова не сможешь.       Игорь отвешивает Серёже грубую пощёчину, отпуская его. Громкий звук разлетается по квартире, и Разумовский падает на пол, но Гром не успокаивается. Он подходит, грубо отрывая руку Серёжи от ушибленной щеки, и приподнимает его за подбородок, осторожно и с напускной нежностью заправляя локон рыжих волос за ухо.       - Ты слабый, Серёжа, и бесполезный. И тебя давно бы уже убили, если бы в жопу Волкову своему бы не давал. Ты просто маленький мальчишка, нолик без палочки, возомнивший себя крутым. Тебя так легко будет раздавить. Будешь ли ты им нужен, когда сломаешься? Что твой Волков скажет о том, что ты к своему бывшему ездил, а? – Гром смотрит сверху вниз почти безумно, сжимает пальцами подбородок, ведет к впалым щекам, губам. – Мягкие. Натренировался уже, наверное, да, Серёжа? Что молчишь? Отвечай! – понижает голос майор, больно впиваясь пальцами в чужое лицо.

[Серёжа].

      На секунду в карих глазах мелькает страх, когда Гром оказывается совсем близко, когда хватает его дерзко за плечо, рывком поднимает с кресла и грубо держит за шею, до боли надавливая на выпирающий кадык. Сережа до боли закусывает щеки изнутри, чтобы не издать непрошенного звука и не выдать своего состояния, хотя по глазам все становится итак понятно. Разумовский понимал, что все сказанное Громом – ложь, которой он пытается пошатнуть его уверенность, сбить спесь с уверенного лица мальчишки. А в действительности, все совершенно иначе: и он никакой не убийца, и люди гибнут не из-за Макара, а из-за своей пагубной слабости и низменных желаний расслабиться, забыться под действием наркотических веществ.       По квартире разносится громкий звук пощечины, разрезающий воцарившуюся ненадолго тишину. Щеку практически сразу же обжигает огнем – рука у Грома всегда была тяжелая, оставляющая после крепкой хватки синяки. Разумовский сжимает руки в кулаки от разливающейся по венам злобы.       — А откуда тебе знать, что он не знает? Откуда тебе знать, что он не ждет меня внизу, м? – тихо усмехается Разумовский, растягивая тонкие губы в улыбке, запрокидывает голову назад, пытаясь вырваться из цепких пальцев. – Возомнил себя крутым здесь только ты. Убери руки, — шипит Разумовский, качнув головой и поднырвнув, грубо и остервенением впился зубами в кожу руки между большим пальцем и указательным. Карие глаза, горящие от гнева, смотрели на Игоря с нескрываемым презрением.

[Игорт].

      Игоря в Разумовском всё бесит – от рыжих растрёпанных волос до кончиков тощих пальцев. Разве насилие – это плохо, если человек, по отношению к которому оно применяется, и человеком-то назвать сложно? Майор даже не ощущает, в какой момент в нём снова вспыхивает ЭТО. То самое, что заставляло на протяжении многих недель идти на поводу своих эмоций, подчиняясь больному разуму, подчиняясь больным идеям. Он сейчас не думает о морали, справедливость – вот смысл. Серёже хорошо. Серёжа живет в богатой квартире, Серёжа спит с бандитом, Серёжа помогает наркобарону, Серёжа не думает о последствиях, о других людях. Серёжа урод, животное, он ещё хуже, чем те, кто ослабли и на наркотики подсели. Он даже не полноценный участник, он пешка – глупая пешка, возомнившая себя героем, важной деталькой конструктора.       Гром вскрикивает, когда чужие зубы смыкаются на руке, злится ещё сильнее. Как смеет это ничтожество вести себя так, скалиться? Быть может, иногда насилие должно быть оправданным – так у «добра» действительно будут шансы против вездесущего «зла». Если бы не существовало столько пустых моралей, то Гром бы давно уже засадил всю эту бандитскую шайку за решётку. Нет, он убил бы их.       - Не думаю, что ты настолько умен, чтобы предупредить своего Волкова о встречи со мной, - усмехается Гром. – Неплохая попытка, но не думай меня запугать. Слишком много себе позволяешь. Слишком много себе позволяешь для беззащитного ничтожества.       Игорь вытаскивает пистолет, что всё это время прятал под кожаной курткой, и направляет прямо на Разумовского – удивительная прерогатива полицейского. Ужас в чужих глазах является словно опьяняющим нектаром, сладостью. Быть может, майор действительно никогда не доберётся до наркобарона, никогда не сможет уберечь всех нуждающихся и несчастных, не сможет стереть с лица земли все богатое население, но сможет отомстить Разумовского. Сможет покарать хотя бы его – это ведь неплохое начало, верно? Серёжа достоин самого худшего, и Гром видит в нем не просто своего бывшего, он видит в нём всех тех, кого так отчаянно ненавидит. Всех тех, кто заслуживает смерти. Нет, не смерти. Хуже.       - Зайдёт в квартиру – и я застрелю его. Но сначала застрелю тебя, - гадко улыбается майор, снова заставляя поднять Серёжу голову пальцами. – Просто веди себя хорошо. Тогда я не убью тебя, - Гром осторожно прикладывает дуло пистолета к виску Разумовского, радуясь этой картине, словно маленький ребёнок. Будоражащее зрелище, быть может – даже возбуждающее.       Да, именно возбуждающее. Серёжа сидит перед ним на коленях, испуганный, притихший. Мальчика, пытающий казаться тигром, которого урезонить – всего раз плёткой ударить. Теперь Разумовскому по-настоящему страшно, теперь он точно ничего не сделает. Изменщик, лжец, предатель – такие заслуживают наказания. Такие существуют лишь для того, чтобы в грязь их головой макать. Грому отчаянно хочется доказать Серёже, чего он на самом деле достоин. Разумовский не человек. Нет, не человек. Загнанное в угол несчастное животное, ранее пытающее показывать окружающим клыки. Нет у Серёжи клыков. У него ничего нет. И не будет больше.       Возбуждение по телу током крови разносится стремительно, возбуждение не только платоническое, заключающееся в чувстве гордости и ощущении победы, но и платоническое. Он столько гонялся за этим, столько пытался доказать, что чего-то может, что защитит, что отомстит Волкову. А зачем мстить Волкову, если можно Серёже? Если можно разрушить его жизнь? Сколько слов было сказано, а теперь Разумовский ниже травы и тише воды. Слабый, беспомощный. Никакой Волков его не спасет. Он полностью во власти Грома, и майор волен делать с Серёжей всё, что захочет.

[Серёжа].

      Возбуждение растёт, неприятно утыкаясь в грубую ткань брюк, и Игорь усмехается, переводя взгляд на Разумовского. Мерзкое ничтожество. Одной рукой майор продолжает держать дуло у чужого виска, а другой снова поднимает голову Серёжи за подбородок, заставляя почти уткнуться в ширинку своих брюк.       - Расстёгивай, - грубо приказывает Гром. В ответ никакой реакции, и майор снова отвешивает Разумовскому пощечину. – Я сказал: расстёгивай! Что непонятного? Не будешь слушаться – получишь пулю в висок! – почти срывается на крик майор.       Серёжа слегка заторможено всё-таки тянется к чужой ширинке, и Гром сухо ухмыляется. Руки Разумовского подрагивают, сам он вот-вот – и разревётся наверняка, но майору это нравится. Только больше возбуждает. Слабый, отчаянный. Податливый до умиления.       Раздаётся характерный звук расстёгивания молнии, и майор сам чуть приспускает белье, доставая оттуда уже вставший член. Картина снизу навевает воспоминания о далёком прошлом, и Гром улыбается: чёртова сентиментальность. Разумовский снова на коленях. И снова сосёт.       - Ну же, Серёжа? – приторно-сладко произносит Гром. – Ты же знаешь, что нужно делать. Ты делаешь это лучше любой шлюхи. Не прибедняйся. Приступай. Будешь хорошим мальчиком – выйдешь отсюда живым.       Серёжа приступает, но майор весьма его работой не доволен. Слабо, без желания особого, челюсть у Разумовского дрожит (от слёз что ли?), и Игорь удовольствия никакого не получает. Бездарность. Приходится всё в свои руки взять. Майор кладёт ладони на затылок Серёжи и резко входит в чужое горло на всю длину, тихо простонав. Так гораздо лучше. Если Разумовский вдруг растерял все свои навыки, но Гром может сделать всё сам. Воспользоваться им, словно резиновой игрушкой, предназначенной лишь для одного – для удовлетворения потребностей. Игорь быстро и глубоко входит в горло, ощущая, как сокращаются мышцы, ощущая приятную тяжесть давящих на член стенок. Такого минета у него ещё не было. Майор наматывает чужие волосы на кулак, чтобы облегчить себе задачу, чтобы управлять податливой башкой было проще.       - Да-а-а, Разумовский, твоё горло предназначено именно для этого, - хрипло стонет Гром. – Какой же ты слабый, ничтожный.       Игорь движется быстрее, ощущение полного контроля над ситуацией буквально опьяняет, он чувствует себя сейчас таким значимым, важным. Майор словно не Разумовского на колени поставил, а словно их всех – всех этих сраных зажравшихся богачей. Они только и должны это делать. Вставать над колени. Перед ним. Они все будут стоять на коленях перед ним.       Гром испытывает наслаждение ни сколько от процесса, а именно от осознания мучительно приятного факта, от осознания своей небольшой победы. Игорь снова на высоте, они все – барахтаются снизу, пытаясь доказать свою значимость.       - Нахер вас всех, - шипит Гром. – Зажравшиеся твари, животные, ваше предназначение – сосать, - продолжает хрипеть, толкаясь в чужое горло. – Думаете, что лучше всех, но это не так. Я вас всех на колени поставлю. Ты, блять, ты так ничтожен, ты грязь из-под ногтей, - он прерывается на громкий стон. – Ты… и такие же как ты, - Игорь чуть тянет Серёжу за волосы назад, а потом толкает вперёд, издавая мычащие довольные звуки. – Думаете, что вам всё можно. Устраиваете постоянно эти ваши чёртовы драмы, а от них ведь – люди дохнут. Да-а-а, чёрт, да-а-а! Блять! Ебаный ты, ты заслуживаешь того, чтобы тебя постоянно ебали! Трахали – ты для этого лишь предназначен! Блять…. Я так тебя ненавижу. И ебаного Морозова, который только и может сдавать всех вокруг, и этого твоего… блять, да-а-а. Как я вас всех… я убью вас всех… и тебя, блять. И Волкова… и наркобарона вашего этого. Да, я убью его. Он будет мучиться. Я убью его. Всех убью. На колени поставлю. Сука, да, - Гром движется настолько быстро, насколько может, предвещая подходящий оргазм. Он шумно стонет, когда тёплая жидкость изливается прямо на лице Разумовского и сухо усмехается, впервые видя Серёжу настолько бесполезным. Игрушка. Пустая игрушка.       Гром с деловитым видом поправляет брюки, продолжая наблюдать за Разумовским. Такой вот он… жалкий.       - Что ж, перезвонишь мне потом? – громко усмехается Игорь. – Кстати, не забудь своему Волкову сказать, что отсосал своему бывшему. Интересно, захочет ли он после этого с тобой быть? Тряпка ты, об которую только ноги можно вытирать. Ты теперь… как это сказать… б\у. Не думаю, что Волков захочет быть с тобой. С такой… грязной шлюхой, - выплевывает майор, после чего покидает квартиру Разумовского, чувствуя себя победителем.

[Серёжа].

      У Разумовского внутри все сжато от животного страха, что это еще не конец, и этот кошмар повторится снова, что в мозгу Грома что-то щелкнет, и тот придумает еще более изощренную пытку. Сережа безвольно сидит на полу и пялится на собственные острые коленки пустым взглядом, чувствуя, как к влажному лицу прилипают рыжие прядки, скрывая его. Тело продирает неугомонная дрожь, словно в квартире стоит настоящий дубак, а Разумовского оставили совершенно голым на произвол судьбы. У Грома идеально получилось сорвать с парня его уверенность и колкость, которые тот позволял себе еще несколько минут назад. Крик застрял где-то в саднящем горле, разрывая его на куски и не находя возможности вырваться на свободу.       Разумовский тихо сотрясался в созревающей истерике. Его сознание пошатнулось и бережливо отводило момент, когда до парня дойдет полное осознание произошедшего, когда в голове страх перед майором, уверенно приставляющим к виску пистолет, сменится на страх о грядущем. Разве получится просто вернуться домой, сделав вид, что абсолютно ничего не произошло? Негнущимися тонкими пальцами Сережа вцепился в длинные волосы у самых корней, сжимая и натягивая их до пронзающей боли, словно она в состоянии хоть немного отрезвить, успокоить. Однако эта боль лишь в очередной раз доказывает, что он жив. К сожалению, жив, а значит случившееся не плод разыгравшегося подсознания, решившего во сне сыграть злую шутку.       На полу сидеть холодно, по квартире гуляет сквозняк, и ноги немеют. Разумовский более-менее приходит в себя, когда чувствует, как щеки начинает стягивать засыхающая сперма, в очередной раз напоминая о том, что произошло. Но даже встать и дойти умыться у парня банально нет сил, нет желания, никакого желания вообще как-то двигаться и куда-то идти, но оставаться в этой квартире не хочется. Изнутри съедает презрение к самому себе, что он позволил этому случится, что он не смог противостоять. Возможно, если бы он вообще не стал бы открывать рот, этого бы не произошло. Ему бы не пришлось сейчас растирать слезы по лицу и чувствовать противный привкус Грома на языке и его застрявший в носу запах, раздражающий до мозга костей.       Разумовский толком не помнит как, но все же оказывается сидящим в ванне. Горячие струи жгут нежную кожу, оставляя после себя красные следы. Сережа скребет ногтями тело, наблюдая за тем, как постепенно появляются яркие щиплющие борозды. В ушах застряли слова майора про Волкова. А если Олег действительно не захочет быть с ним после такого? Не поверит, что все случилось без согласия. В прошлый раз ему даже не требовались объяснения, хватило простых слов. Разумовский опустил голову под проточную воду, окончательно смывая адскую смесь с лица. Нет, ему нельзя было возвращаться домой, нельзя было попадаться на глаза Олега. Что он скажет? Ездил поговорить с Громом? Поэтому ничего не сказал? Или боялся?

***

      Весь день и вечер Разумовский провел в квартире. На телефоне высвечивалось штук сорок пропущенных, но парень упорно не отвечал на звонки, поскольку банально не знал, что ответить и как объясниться. В глазах непроизвольно скапливалась влага, едва он думал о предстоящем разговоре. Возможно, стоило выбрать пулю в лоб, однако в тот момент страх слишком сковывал тело, заставляя идти на поводу для спасения собственной жизни. От этого осознания становилось еще более противно.       Сережа из дома отправился к Макару. Решил, что больше у него нет сил оставаться в том месте. Переночует у Сергеева, попросит помощи, хоть немного времени, чтобы взять передышку и собраться с мыслями. Дверь флорист открыл быстро, и дрожащий от холода Сережа сразу бросился к нему на шею, крепко обнимая и жмурясь. Поток слез хлынул с новой силой, пачкая вязанное плечо кардигана.       — М-Макар… Можно я останусь у тебя? – всхлипнул Сережа и голос его надломился. Он не знал, как объяснить, как сказать причину. – Я виделся с Громом, — только и прошептал Сережа, всхлипнув и уткнувшись еще сильнее в плечо. – Он угрожал. Пистолетом. Говорил, что убьет. Всех. Вас, — перешел на бредовый шепот Разумовский, крепче стискивая Сергеева. – Я не знаю, как признаться Олегу. Я… Он… Я грязная шлюха.

[Олег].

      Когда Олег приехал домой и столкнулся с пугающей тишиной, которую лишь потом нарушил тихий вой Громми, на душе уже стало как-то не особо приятно. Он принялся звонить Серёже, но в ответ – пустые безразличные гудки, и Олег изо всех сил пытается себя убедить в том, что Разумовский просто умотал на работу и забыл предупредить об этом. Волков думает сунуться в офис, может, на старую квартиру, но резко случается какой-то аврал, словно весь мир хочет, чтобы Олег прямо сейчас о Серёже не думал, и Волков лишь слабо кивает головой, когда слышит, как на том конце провода что-то яростно пытается верещать Максим, постоянно повторяя что-то типа: «Даниилыч меня убьет!»       Максим безответственностью не славился, и Олегу кажется, что сигнал действительно серьёзный. Ему приходится покинуть дом и отвлечься на проблемы, связанные с наркобизнесом, с куда-то девшимся пленником, который находится совсем скоро, и чуть позднее – с мертвым телом, потому что кто-то посчитал это единственной нормальной идеей. Всё кажется таким странным, суматошным, а ещё Серёжа не берёт трубку, не перезванивает, не читает сообщения, и Волков выполняет работу гораздо хуже, чем перепуганный Максим, из-за своей же рассеянности случайно соглашается отправиться на ковёр к начальству. «Ну тебя же он не убьёт, Волк, ну пожалуйста!» - почти хнычет Сидоров.       Серёжа взрослый человек. Он имеет право на личное пространство, имеет право шляться где хочет и с кем хочет даже в такое время. Имеет право не предупреждать. Олегу совсем немного обидно, ещё больше – страшно. Он ощущает себя словно в трансе, на душе – острое предчувствие чего-то плохого. Неужели сложно просто взять трубку?! Когда Макар, заметив состояние Волкова, предлагает попросить «мальчиков» уточнить местоположение Серёжи, потому что сделать это вроде как не особо сложно, в особняке в посёлке кто-то отчаянно начинает звонить в дверь.       Волков без интереса наблюдает за тем, как Сергеев удаляется в прихожую, а сам снова в телефон смотрит. Надо давно ещё было на Разумовского жучок нацепить. Просто чтобы всегда быть уверенным в том, что с ним всё в порядке. Разве это плохо?

[Макар].

      Макару смотреть на терзания Олега немного странно. Он искренне не понимает, почему нельзя позвонить в офис или съездить на квартиру к Разумовского. Волков тем самым вряд ли сможет нарушить чье-то личное пространство – это же просто забота. Просто переживания. Олег немного не уверен, решив, что часов десяти дождётся, тогда поедет – время-то детское ещё. Волков не хочет быть человеком, который кого-то контролирует. Но разве это можно назвать контролем? Впрочем, Макар не настаивает – мальчики уже взрослые.       Но когда в коридор залетает испуганный, дрожащий и плачущий Серёжа, флорист понимает, что Олег трижды не прав был, когда решил, будто бы стоит ждать какого-то особого времени, чтобы начинать поиски. Макар рассеянно хлопает ресницами, прижимая к себе Разумовского, а потом Серёжа начинает говорить, и всё становится предельно ясно. До тошноты ясно. Его и самого, кажется, колотит, словно это заразно, и Макар понятия не имеет, что делать, как вести себя, что говорить. Гром не заслуживал жизни, и, вероятно, они давно ещё убить его должны были. Должны были, но не сделали этого.       - Не говори так, это не правда, - выходя из оцепенения, медленно произносит Макар, мягко поглаживая Серёжу по спине. – Ты ни в чём не виноват.       - Гром? – доносится рядом тихий голос, какой-то совершенно незнакомый даже. Обреченный. Олег, возникший рядом, кажется совершенно равнодушный, его лишь глаза выдуют. Большие печальные щенячьи глаза. – Я скоро вернусь, - вдруг холодным тоном произносит Волков, после чего спешно одевается и покидает дом, даже не обернувшись, когда Сергеев требовательно его окрикивает.       Макар злится на Олега за то, что тот в такой значимый момент решил испариться в воздухе, будто бы возникшая проблема его не касалась совсем – как мужественно, злится на грязное полицейское существо, которое давно нужно было прикончить, словно надоедливого таракана, возомнившего себя кем-то более важным, на себя ещё злится, потому что осознание до разума очень медленно докапывается, когтями цепляясь, а следом за ним – чувство вины. Сергеев изо всех сил его подавить пытается, потому что сейчас его задача – помочь Серёжи, если Олег, чёрт бы его подрал, просто взял и ушёл.       - Серёженька, - слабо вздыхает флорист. – Ты весь замерз. Проходи, проходи, пожалуйста. Пойдём в комнату. Давай я тебе вещей каких-нибудь дам, хочешь? Я сейчас чайник поставлю, накормлю тебя. Пойдём, Серёженька, - Макар осторожно ведёт Разумовского за локоть в гостиную. – Хочешь ванную принять? Там тепло, пены тебе нальем. Хочешь? Ты о дураке этом не думай. Ты же знаешь, какой он. Эмоциональный. Раз сказал, что скоро вернётся, значит, вернётся скоро, просто ему… ему отойти надо. Он тебя очень любит, очень. Не думай о нём, тебе сейчас о себе позаботиться нужно. Плед принесу тебе. Ты садись, не стой. Хочешь, успокоительного накапаю? Тебе… тебе не больно? У тебя ничего не болит?       Слова еле-еле находятся, флорист понятия не имеет, что говорить должен, какую помощь оказать может. Ситуация страшная, оказаться в ней и врагу не пожелаешь. Разве что только Грому. Он к себе самого худшего заслужил. Одно дело – издалека смеяться, колкие фразы пускать, другое – сунуться к кому-то… настолько близко.       На Серёжу смотреть страшно, и у Макара сердце в груди сжимается. Разумовский был последним человеком, которой подобного заслужил. Добрый честный мальчик с огромным желанием уберечь близких. Он сделал это, чтобы уберечь близких. У самого в уголках глаз слёзы скапливаются, и флорист присаживается рядом, крепко сжимая руку Серёжи в своей, пытаясь вымученно улыбнуться.       - Серёжа, ты очень храбрый мальчик, ты очень храбрый и смелый мальчик, ты умница, - тихо произносит Макар. – Ты герой, ты столько сделал. Мы справимся. Давай сведу тебя в ванную? Давай, Серёжа. Надо. ***

[Олег].

      У Олега внутри всё вверх дном переворачивается, когда он Серёжу таким видит, когда слышит его слова и складывает в голове два плюс два. Догадаться просто, а вот переварить полученную информацию – невозможно почти. Он понятия не имеет, что делать с ней, как себя дальше вести, даже слова найти не может, когда смотри на вымученное лицо Серёжи, несчастное такое. Решает просто уйти, когда чувствует, как внутри гнев закипает.       Гнев – самая простая эмоция, по сути, но самая разрушительная. Олег когда видит лицо Грома перед собой, убить хочет. Когда садиться за руль и едет чёрт знает куда, почти вдавливая педаль газа в пол, только и думает о том, как бы скорее до квартиры Игоря добраться, чтобы раздавить, разрушить, разорвать в клочья, потому что заслужил. Потому что давно этого уёбка убить нужно было – не человек же, блять, а чудовище! Монстр, которого нужно было отгородить от людей. Олег вообще не понимает, зачем Серёжа виделся с Громом, но прекрасно понимает, что он виноват – наверняка всё ради него самого. Это ещё больше злит. Волков всегда хотел уберечь Разумовского от своей работы именно из-за этого. Потому что не хотел, чтобы из-за него пострадали.       Не выходит. Не выходит, блять! Серёжа всё равно становится частью этого кошмара, потому что ебаное доверие так важно в здоровых отношениях, но ведь не будь этого доверия – все были бы здоровы! Ну сидел бы Серёжа и думал, что Олег – просто телохранитель, что такого? Надо было пресечь. Надо было промолчать. Надо было вообще Разумовского в тот самый блядский день не звонить.       Всё из-за Олега. Из-за Олега. Он сплошная катастрофа, мозоль, мешающая жить, зло, вредящее и пугающее. Машина по трассе мчится с немыслимой скоростью, но Волкову мало. Всё мало. Лучше бы разбился бы прямо сейчас – быть может, так лучше бы для всех стало.       Гром… поганое животное. Олег ехать к нему всё-таки передумывает. Гнев гневом, но тут нужен расчётливый план. Майор в муках страшных остатки своих дней доживать должен, страдать, ненавидеть себя – он худшего, блять, самого заслужил. Даже не смерти. Нет, смерть – слишком просто. Серёже ведь придётся жить с осознанием этого кошмара, а Гром просто возьмёт и умрёт? Нет, он должен страдать. Чувствовать себя никчёмным, ненужным. Он должен мечтать о смерти, как о спасенье, ведь иногда есть вещи куда хуже вечного сна.       Волков свалит зубы, сжимает челюсть, руль до побелевших костяшек, пульс запредельный, и Олег с наслаждением представляет, как Гром о пощаде молить будет. Он сделает с ним гораздо хуже, чем тот – с Серёжей.       Лишь когда, обгоняя очередную машину на трассе, Волков едва не сталкивается со встречным автомобилем, приходит какое-то осознание. Олег паркуется рядом с небольшим лесочком, ощущает, как трясутся руки от гнева. Ему кричать хочется – и он кричит. Громко, отчаянно. Он на всё был пойти готов, чтобы Серёжу защитить, а сам стал причиной всех проблем. Стал причиной этого кошмара. Волков мечтал Разумовского своим мужем сделать, семью с ним завести, а что теперь дальше делать? Серёжа… захочет ли он вообще видеть его теперь? Сможет ли он теперь видеть его?       Он убьет Грома, блять, он убьет Грома!       Олег пинает дерево перед собой, вкладывая в этот удар всю свою боль и злость, а потом терзает кулаками царапающую кожу кору. Больно до собачьего воя, больно безумно, но боль отрезвляет, в себя прийти помогает. Ему нужно убить Грома. А перед этим – придумать план. А перед этим – очистить разум от эмоций. Не выходит. Волков бьет, бьет до одурения, позабыв о травмах, о шрамах, бьет, продолжает бить, словно не дерево это – а майор блядский, бьет, когда кровь на коре остаётся, бьет, когда конечности сводить начинает, и когда неприятный импульс движется куда-то в сторону плеч, всё равно бьёт, потому что так легче. Боль отрезвляет. Он заслужил эту боль.

***

[Серёжа].

      Слышать голос Олега больно на физическом уровне, как и осознавать то, что он все прекрасно понял. Сереже страшно поднимать глаза на Волкова, потому что Разумовский осознает, что не уверен в Олеге, не уверен, что тот примет его, не станет винить в произошедшем, не станет задавать лишние вопросы. «Зачем ты к нему поехал? Почему не оповестил? А почему ты не сопротивлялся? Может быть ты сам спровоцировал?» — эти вопросы осели в голове тяжелым грузом, ломающим сознание. Парень уже и сам начинал сомневаться в том, что его вины в случившемся не было. Он все мог сделать по-другому, мог бы просто стерпеть и тогда бы, ничего не произошло. Гром бы ушел, удовлетворил свое эго и оставил бы его в покое.       Но вместо всего Волков просто собирается и уходит. Разумовский слышит звук хлопнувшей входной двери и чувствует, как из-за холода по спине пробегает табун мурашек. Он просто ушел. Ничего не сказав, даже когда Макар его требовательно позвал. Если внутри и была какая-то надежда, хоть маленькая мысль, словно его не выкинут за дверь, она безбожно разбилась о жестокую реальность. Словно Волков сделал для себя определенные выводы, и Гром оказался прав. Навряд ли Олегу нужен такой парень, навряд ли ему нужен поношенный материал. Навряд ли он сможет простить Разумовскому ему слабость.       Парень больше не плачет, потому что поток слез иссяк. Его только и хватает на рваные вздохи, в попытках восстановить свое дыхание. Разумовский послушно идет за Макаром. Навряд ли у него остались хоть какие-то силы противиться, и тем более нет никаких мыслей других. Лишь сосущие под ложечкой осознание, что Волков не вернется обратно, что он никогда больше не посмотрит на него тем же теплым взглядом. Будет лишь презрение невысказанное и обвинение.       «Точно ли ты не хотел этого, Сереж? А зачем тогда поехал? Ты ведь знал, что может случиться что-то нехорошее».       Разумовский оказывается на стуле и до боли жмурится. Ему хочется вытравить неприятный голос из головы, ему хочется забыть каждую секунду этого дня, но никак не жить с этим дальше, ежедневно сталкиваясь с молчаливым осуждением и сочувствием.       — Олег… Он ведь не отойдет больше… — шепчет сухими губами Сережа, смотря на Макара честными глазами. Разумовский обнимает себя руками и ссутуливается. По ощущениям становится еще раза в два меньше и пытается занять, как можно меньше места, боится выделится на фоне неброского интерьера. Он ведь теперь как бельмо на глазу будет для всех. И для Макара, и для Олега. Он только на ненужные проблемы способен, как сейчас. Парень втягивает в себя воздух, и к горлу подкатывает новый приступ. – Он уехал, потому что ему противно. Он меня не простит, он… Он снова меня бросит. Я ведь мог… Мог остаться дома просто… Он меня броси-и-ит, — воет Разумовский, обхватывая голову руками и до боли сжимая волосы. Ему так хочется вырвать их, вырвать каждый клочок кожи, до которого касался Гром, теша свое самомнение.       Разумовский чувствует, что Макар не хочет на него смотреть, всячески отводит взгляд, а любое слово пропитано сожалением. Словно это может помочь, словно это вернет все на несколько часов обратно и изменит ситуацию, словно… это вернет Волкова. Ничто не будет прежним и их жизнь тем более. Он просто очередная обуза для всех. Всегда таким был, навсегда таким и останется.

***

      Горячая вода недостаточно горячая, чтобы в ней свариться, и даже слабо потрескивающая пена не в состоянии успокоить и помочь отвлечься. Хочется лишь сильнее ударить по ней, чтобы избавиться от гнетущего чувства пустоты. Сергеев все же уговорил отправиться в ванную, мол она поможет, предварительно конечно накачал транквилизаторами, для собственного спокойствия. Разумовский свесил руку с бортика и лениво посмотрел вверх. Интерьер ему был знаком, как и идеально белый потолок, однако сейчас все воспринималось чужим и совершенно другим. Будто ты здесь был, но не можешь вспомнить когда, не можешь вспомнить, почему точно знаешь, что этот кран затянут туже, чем другой, словно его только что отремонтировали. Но точно это знаешь.       Разумовский скользнул взглядом на грудь, на которой все еще виднелись слабые царапины от ногтей. Дома он так яростно пытался стереть с себя отпечатки Грома, что явно перестарался. Он слишком яростно хотел стереть любое упоминание о майоре, но тот засел на подкорках мозга и не собирался выходить. Иногда напоминал, что был прав. Прав, что такого как он, грязная шлюха, обратно никто не примет. Его ведь никто не просил ехать. В этом не было никакой надобности. Он спокойно мог перенести встречу, а не срываться черт знает куда. Теперь расплачиваться за собственную ошибку.       Разумовский ушел под воду, чувствуя, как волосы в очередной раз намокают и волнами растекаются вокруг. В воде все посторонние шумы глохли, оставался лишь стук сердца и громкие мысли о произошедшем. Волков до сих пор не вернулся. «Скоро» уже давно прошло. Он и не вернется. Сережа вынырнул из воды и откашлялся. Лучше бы Гром в конце все же пристрелил его. Тогда бы не пришлось думать о том, как дальше жить. Он ведь не сможет без Олега. Он ведь всего лишь хотел помочь, а в итоге оказался виноватым.       «Тебе не больно?» — вопрос Макара кажется до истерики смешным. Где болит? Внутри. Жжет самое сердце. До глухого крика, сдавливающего грудь, до ненависти к самому себе, до яркого желания вырвать его и прекратить эти терзания, но сил нет. Сил нет даже потереть себя мочалкой, чтобы смыть мыльную воду. Хочется лишь лежать и молчать. Слова излишни, ему ничего сказать в свое оправдание. Он и не хочет оправдываться. Лучше просто кивнуть и согласиться со своей участью. Он Олега навсегда потерял.       Разумовский накидывает на себя чистые вещи, которые пахнут домом Сергеева, а не гребанным Майором. Теперь тот везде мерещится, даже в чае, который Сережа пил. Пьет вроде чай, а в носу запах Грома стоит и его слова эти, и вздохи. И ведь такие люди правосудие вершат. «Правосудие». Нахер такое правосудие.       — Олега все еще нет? – очень тихо, виновато произносит Разумовский, оказываясь в гостиной и осторожно присаживаясь в кресло, забираясь с ногами в него. Сережа бы клубком свернулся и сжался до состояния атомной частицы, была бы только возможность. Тело слушаться не хочет, а голова одновременно и пустая, и тяжелая, и раскалывается на две части. – Он меня видеть больше не хочет… Это все я виноват. Прости, Макар, столько проблем тебе доставляю. Я только на это и способен… — вздыхает Сережа и утыкается носом в колени, чтобы его завываний никто не слышал. – Мне надо было сидеть дома… Это я его спровоцировал…

[Макар].

      Макар искренне убедить Серёжу хочет в том, что всё в порядке будет, что Олег вернётся обязательно совсем скоро, но ведь и сам не понимает, как на самом деле будет. Постоянно хватается за телефон в надежде на то, что Волков перезвонит, найдёт в себе сил и смелости объяснить своё поведение. Сергеев Олега хорошо знал, из-за чего верил, что тот не стал бы сбегать в подобной ситуации, не стал бы от любимого человека отказываться. Макар боится, что Волков глупостей натворить может – он весьма талантлив в этом. Хоть бы намёк оставил, куда и зачем исчез.       Он мерит шагами комнату, когда Серёжа исчезает в ванной, снова и снова пытается дозвониться до Олега – всё бесполезно. Чайник кипит, и Макару остаётся только попытаться отвлечь Разумовского, что удаётся крайне плохо. Сердце в груди сжимается, когда Серёжа вновь с надеждой спрашивает про Олега.       - Никаких проблем ты не доставляешь, - тихо произносит флорист. – Что ты говоришь такое? И не виноват ты ни в чём, нельзя быть виноватым в таком. Виноват в этом может быть только один человек, - он тяжело вздыхает, не зная, стоит ли вообще эту тему затрагивать, но Серёжа сам это сделал. – Олег вернётся. Вот увидишь: вернётся.       Словно в подтверждение сказанных слов, начинает звонить телефон. Макар вздрагивает, особенно когда понимает, что звонит Волков, извиняется и уходит в другую комнату, чтобы Серёжа разговор данный не слышал.       - Где ты вообще шатаешься там, Олег? – эмоционально спрашивает Макар. – Ты в курсе, где ты быть сейчас должен? Ты должен быть рядом с Серёжей, должен заботиться о нём! Ты знаешь, как он переживает из-за тебя? Думает, что ты его бросил! Олег, да как ты посмел вообще исчезнуть? В такой момент! Он твой поддержки больше всего ждал, боялся, что уйдешь – так ты и ушёл! Тебе нормально вообще! Вернись сейчас же! Поступи как мужчина, а не обиженный пятилетний мальчик! Ты здесь нужен!       - Я сам разберусь, как мне поступать нужно, - внезапно огрызается Волков.       - Олег? – тихо произносит Макар.       - Что: Олег? А ты как поступал? Тебе напомнить?       - О чём ты? – почти шепчет в ответ флорист, заранее ответ зная.       - Нет, я, конечно, понимаю, что этот уёбок… это он. Из-за него всё. Он пидорас, он жизни не достоин. И смерти тоже… Я устрою ему, - на том конце провода тяжело вздыхают, видимо, Волков пытается взять себя в руки. – Но ты тоже в этом виноват.       - Я?       - Ты, - озлобленно усмехается Олег. – Из-за тебя он снова с майором связался. Ты ему позволил.       Макар резко сбрасывает телефонный звонок, когда ноги от слов Волков слегка подкашиваться начинают.

***

[Олег].

      Конечно, на самом деле едва ли Олег мог сказать, что в случившемся виноват Макар. Он скорее себя винил, но с виной, терзающей сердце, никак не мог справиться, из-за чего она выливалась в злость. А злость отчаянно хотелось вылить на кого-нибудь, освободить из груди. Когда-нибудь Волков обязательно пожалеет из-за того, что наговорить успел, но сейчас он, шипя и матерясь себе под нос, неумело пытается завязать руки бинтом, спрятанным в бардачке машины.       В одном Сергеев до тошноты прав: Олег не должен был исчезать, если Серёжа действительно боится, что его теперь бросят. Нет, об этом и речи не было. Единственное, достоин ли Волков теперь того, чтобы быть вместе с Серёжей? Он его толкнул на страшные муки. Олег майора убьет, заставить страдать – это одно, но сможет ли он когда-нибудь простить себя – вопрос сложный. А если не сможет… есть ли смысл в этих отношениях?       Волков болезненно морщится. Он правда не имеет никакого права сейчас находиться именно здесь. Олег садится за руль и заводит машину. Серёже плохо, и Волков должен быть рядом, чтобы поддержку свою подарить, заботу, а что делать дальше – потом решить можно. Сейчас Олег чувствует себя достаточно вымотанным, чтобы первый порыв агрессии больше его не потревожил, остались теперь только более сложные, запутанные чувства, что вытравить из сердца почти невозможно будет. Волков кусает нижнюю губу. Всё потом. Он – потом. Первостепенно должен стоять Серёжа.       Всю дорогу Олег пытается подобрать нужные слова, думает о том, что сказать может, что сказать должен. Серёжа ему нужен, нужен, как кислород, потому что без него нет жизни, но какой смысл в происходящем, если от Волкова – одна боль и горе? Если уже сейчас из-за него Разумовскому так хуево, то что потом будет? Если Олегу предстоит выбор, то он всегда будет выбирать так, чтобы Серёже было лучше, даже если свою жизнь отдать придётся.       Олег добирается на удивление быстро, заходит в незакрытую на замок дверь и почти сразу находит Серёжу, сидящего на диване рядом с Макаром. Сергеев, замечая Волкова, уходит, даже не произнеся ни единого слова, и Олег на дрожащих ногах, опустив голову вниз, подходит к Разумовскому. Чувство вины терзает, особенно когда на родном лице слёзы виднеются. Боль. Тоска.       Олег перед ним на колени встает, головой утыкается в худые бёдра, понимая, что если бы умел плакать – заплакал бы.       - Прости, что уехал. Прости за всё. Ты этого не заслужил. Это моя вина, - шепчет Волков едва слышно. – Я его на клочки разорву за то, что сделал с тобой. Он больше и пальцем тебя не тронет, веришь мне? – Олег сжимает руку Серёжи и целует тыльную сторону ладони, поднимая голову наверх и смотря на Разумовского честными печальными глазами. – Я люблю тебя, Серёжа. Если сможешь простить меня, но я всё сделаю, чтобы тебе лучше стало. Мы справимся, вместе, как это и должно быть. Я всё сделаю.

[Серёжа].

      Тяжесть от головы Волкова совершенно приятная, от нее внутри становится невыносимо тепло. А искренние родные слова окончательно помогают развеять сомнения, которые могли терзать мысли. Сережа глубоко выдыхает, чувствуя, как от радости и облегчения в уголках глаз скапливаются слезы. Родной. Рядом остался, не отвернулся. Разумовский опускает руку на голову Олега, запускает в темные волосы пальцы, осторожно поглаживает, словно не может поверить в реальность происходящего, а потому хочет убедиться, что это не галлюцинация больного расслабленного мозга.       — Я люблю тебя, — приглушенно, одними губами шепчет парень, наклоняется к Волкову и постепенно стекает к нему на пол, обнимая мужчину цепкими пальцами, сильнее сжимая ткань одежды. Утыкается носом в изгиб шеи и вдыхает глубоко. Отпускать Олега он не собирается, потому что боится. Боится, что тот может передумать, может переосмыслить. Вдруг он никогда больше не будет к нему относиться, как раньше? – Мне не за что тебя прощать. Это я виноват, — всхлипывает Разумовский. – Стоило сразу позвонить тебя. Я не хотел тебя отвлекать от работы… Ты точно не бросишь меня? Я на все пойду ради тебя, только скажи.       Разумовский размазывает слезы по плечу Волкова, пока его тело вновь начинает бить мелкая дрожь. В крепких руках Олега, конечно, спокойнее.       — Не оставляй меня… — шепчет с мольбой в голосе Разумовский, а сам боится поднимать глаза. Опять столкнется с сожалением и сочувствием, словно он теперь другим стал. Макар только так и смотрит, как на сломанную вещь, которой требуется ремонт, и всегда бережнее придется к ней относиться. Она ведь уже не такая прочная. А если то же и с чувствами между ними?