circulus vitiosus.

      Карт-бланш — это ощущение полной вседозволенности, возможность сотворить то, что зреет в разуме давным-давно, наружу выпустить все свои эмоции. Олег довольно ухмыляется, наблюдая за привязанным к столу полицейским. Это сейчас он полицейский, потому что пройдёт немного времени, и от существа этого, никчёмного, не останется ни храбрости, ни решительности, ни желания бороться со «злом». Что вообще такое «зло»? Неужели Волков, желающий отомстить за боль, причинённую любимому человеку? Едва ли. На месте Олега любой бы так поступил. Наверное, даже самый порядочный гражданин.       «Злом» не является тот, кто дарит человеку выбор, совершенно естественный и нормальный, а вместе с тем — возможность провести последние дни своего жалкого существования в экстазе. «Зло» — это мудила, который решил уничтожить, стереть буквально остатки личности в угоду собственным больным убеждениям. Полиция — это сборище маньяков с маниакальными идеями? Люди, что только и делают, как причиняют боль? Нахуй полицию. Нахуй майора.       Майора, привязанного к стулу и видящего в своих сновидениях что-то неимоверно сладкое и желанное, судя по улыбке на его лице. Максим довольно ухмыляется над проделанной работой: заставить Грома поспать дольше, чем обычно, а затем притащить в это прекрасное подвальное помещение — работа совсем не пыльная. То, чем они занимаются фактически каждый день. Олег помощи друга искренне благодарен. Сам бы тоже справился, конечно, но с Максимом быстрее как-то. А тянуть было уже некуда.       Когда Олег видит страшного и ужасного майора именно таким, он понимает, что мафия изначально было на шаг впереди, обладая всеми возможностями для того, чтобы стереть с лица очередную мразь, не достойную жизни. Нет. Волков убивать Грома не будет — слишком просто. Он давно для себя решил, что майор спокойной смерти не достоин, да и марать руки не хочется. Поступит так же, как с Сашей. Даст возможность. Только у Саши она была как-то повесомее. Возможность эта. Грому же предстоит… пройти семь кругов ада. Олегу очень смешно будет, если Гром не справится и руки на себя наложит.       — Понял же, как пиздить надо? — поинтересовался Максим.       — Угу. Как разбудить?       — В венку введёшь эту фигню, и проснётся. На овоща похож будет немного, но это же к лучшему, верно? Сопротивляться особо не будет, — улыбается парень, протягивая Олегу шприц с препаратом. — Медленно вводи только, ладненько? Ну а я это… пойду. Не буду мешать.       Олег прощается с Максимом, и подходит к Грому только тогда, когда убеждается, что остался один. В конце концов, это дело касается только их обоих. Даже Серёжи не так уж и сильно. Волков чувствовал ответственность и считал, что давно уже обязан был прихлопнуть этого таракана. Майор чуть морщится во сне, и Олег негромко усмехается: сейчас такой беззащитный, спящая принцесса прям. И не подумаешь, что этот человек, защитник всех обиженных и брошенных, способен на изнасилование.       Впрочем, довольно уже с любованиями и отсрочками. Олег, как и велел Максим, пережимает жгутом плечо Грома. Вены у майора хорошие, и попасть шприцом нисколько не сложно. Волков делает всё тщательно, по инструкции. Импровизация — не его страсть, Олегу нравятся тщательно вымеренные планы, нравится их расписывать, составлять неделями, готовиться, предчувствуя сладкие ощущения, когда всё начнёт реализовываться. Он готовился к этому слишком долго. К подобному нельзя было отнестись без должной серьёзности.       Гром снова морщится: лекарство начинает работать. Олег тихо усмехается, наблюдая за тем, как разлепляются чужие глаза, как в них зажигаются непонимание и недоумение, особенно когда взгляд майора фокусируется на Олеге.       — Доброе утро, ублюдок, — усмехается Волков, выпрямляясь. Смотреть на эту тварь без отвращения невозможно, впрочем, как и без надменности. Майор, на которого так надеется весь отдел полиции, сидит сейчас, привязанный, находящийся целиком и полностью во власти одного лишь Олега.       — Мразь, — хриплым от долгого сна голосом выплёвывает Гром. До него довольно быстро доходит, что произошло. — Мразь, что ты позволяешь себе? Ты знаешь, что тебе за это будет? Ты сгниёшь в тюрьме! Тебя убьют!       В чужом голосе слишком много желчи и злости, и Олег чуть приподнимает левую бровь: майор казался слишком уж смелым для человека, которого скоро изобьют до полусмерти. Впрочем, Волкову этот цирк нравился. Он не собирался приступать прямо сейчас, решив дать возможность Игорю повыделываться.       — Ты так думаешь? — наигранно испуганным голосом переспросил Олег.       — Конечно, блять! — кричит Гром. — Ты умрёшь, ты умрёшь или будешь сидеть в тюрьме — я даже не знаю, что хуже. Ведь в тюрьме с тобой могут сделать всё, что ты захочешь! А ещё в тюрьме ты никому не нужен будешь, тебя будет угнетать одиночество и отчаяние! — вопит Гром, и Волкову искренне интересно, понимает ли майор, что всё происходящее вокруг — реальность. Интересно, не путает ли он её со сном.       — Какой ужас, — вздыхает Олег. — Прости-прости, я понял, что поступаю неправильно. Не хочу в тюрьму. Давай-ка отвяжу тебя и выпишу на листочке все данные, что помогут тебе засадить наркобарона, — кривит лицо Волков, тянется к верёвкам, сковывающим движения майора.       — То-то же, — скалится Гром в ответ.       — Хотя стой, — Олег резко выпрямляется, с издевкой наблюдая за ничего не понимающим майором. Он точно не осознает, что всё происходящее реально. Тем интереснее. Поймёт, когда окажется в больнице. Интересно, что испытает при этом? — Я передумал.       — Волков, ты совсем дурак? — вздыхает Гром. — Неужели наркобарон тебе не объяснял, почему меня ловить и к стулу привязывать не стоит? Ты свою же задницу под угрозу ставишь. Подумай, каково твоей рыжей шлюхе будет, когда ты в тюрьму попадёшь. Хотя шлюха и в Африке шлюха — найдёт себе кого-нибудь другого.       Олег стискивает зубы, когда разговор заходит про Серёжу, но продолжает сохранять самообладание. Не сейчас.       — С чего ты вдруг так запереживал о Серёже? Когда ты запихал свой грязный короткий член ему в глотку, ты, кажется, не особо волновался о нём, — хмыкает Олег, презрительно морщась.       — О, Волков, что ты, — улыбается Гром. — Я очень переживал о нём. Я же видел, что ему хочется. Ему очень хотелось, чтобы я запихал свой член ему в глотку. Видимо, скучает по мне. По первому звонку примчался. Что-то не удовлетворяешь ты его, Волков.       — Лучше бы, конечно, он бы откусил тебе член, — качает из стороны в сторону головой Олег. — Не думаю, Гром, что кто-то способен скучать по тебе. Что кто-то способен тебя любить.       У Игоря в глазах — чертята, что никак пропадать не хотят. Волкову наблюдать за этим, как минимум, интересно. Кажется, майор действительно не осознает, что Олегу просто выстрелить достаточно — убьёт сразу. У Грома никаких шансов, по сути. Но обезьяна эта продолжает из себя героя корчить. Насколько сильно его мозг убежден в собственной непобедимости, в том, что он миру добро делает! Удивительно.       — Это таких, как ты, бандитов, никто не любит. Вы вредите миру, обществу одним своим существованием. Я герой, я спасаю жизни, а страдания тебя или твоей шлюхи во благо общества — ничто. Это не цена даже, а так. Раньше считал, что посадить тебя с наркобароном твоим должен, а теперь думаю, что ты смерти заслуживаешь. Жаль, что поздно понял это. Думаешь, Серёжа твой тебя действительно любит? Не думаю. Скорее всего, просто идеализирует из-за детства, проведённого вместе. Он, верно, до конца и не осознает, кто ты такой вообще. А как осознает — поверь, сразу сбежит, — Гром говорит так уверенно, а у Олега на лицо улыбка лезет. Смешно эти бредни слушать до ужаса.       — По твоей логике, о великий философ, ещё хуже в личной жизни, чем мне, только наркобарону приходится? — ухмыляется Волков.       — Быстро схватываешь, — кивает головой Гром. — Его эта… подстилка с ним только из-за денег. Очевидно же. Бандитов никто не любит.       — Именно поэтому ты фантазировал о нём? — кривится Олег.       У Игоря глаза на лоб лезут, видимо, не ожидал, что кто-то подобной информацией располагать может. Но вместо ожидаемого стыда или смущения на лице вдруг возникает гордость. Волков всё меньше в Громе узнает того самого майора, о котором раньше слышал. С которым раньше честь имел споры вести. Видимо, болезнь знатно спрогрессировала.       — Я бы поставил его на колени, — довольно усмехается Гром. — Такие только подобного отношения и заслуживают. Как и твоя рыжая шлюха. Знаешь, как он глаза от удовольствия закатывал, когда мой член сосал?       — Вот так вот, значит? — Олегу этот цирк надоедать начинает. Слишком много он времени этому уёбку уделяет. — Другим тебя я совсем, Гром, помню. Раньше мне казалось, что действительно топишь за справедливость, за помощь слабым. Сейчас понимаю, что нихера не майор ты. Ты чудовище, ещё более мерзкое, чем мы, блять, бандиты, — хмыкает Волков.       — Да-да, как же, — издевательски улыбается Гром.       — Знаешь, почему твоя мамочка повесилась? — тихо произносит Олег, чуть наклонившись к Игорю. Майор вдруг перестаёт улыбаться. — Потому что знала, что родила чудовище от чудовища. Заранее знала, что ты таким же вырастишь, как твой папаша. А ты знаешь, что твой папаша твоей мамке ножом угрожал? Она из-за этого и ушла от него. Испугалась за свою жизнь. Думаешь, папочка тебя не навещал, потому что работы много было? Папочку твоего с работы сразу выперли, как только о болезни узнали. На самом деле мамочка просто боялась, что папочка любимого отпрыска от своей любви безумной убить решит. Впрочем, лучше бы убил. Фёдор Иванович искренне хотел твою психику сохранить, надеялся, что ты другим вырастишь. Травили с детства байками про полицейского, чтобы Игорёша на путь нужный встал. А оно вот как вышло — Игорёша сам стал тем, против кого боролся. Прям как папочка твой. Судьбу его повторяешь прям. Мамочка повесилась твоя именно от осознания этого факта. Чтобы не видеть, как её сыночек монстром вырастит. Как думаешь, часто в её голове проскальзывали мысли о том, чтобы убить сыночка?       Олег видит в чужих глазах борьбу. Вместо надменности и жестокости вдруг появляются сомнения и непонимание. Волков очень хорошо себя чувствует: кажется, смог достучаться до самого больного, до настоящего Грома, а не этой сражённой болезнью оболочки.       — Мне похер, — вдруг произносит Игорь, победно улыбаясь. — Думал, расплачусь? Думал, это что-то изменит? Мне похер. Я герой. Я трахнул в рот твою шлюху, сопливого прихвостня. Если бы мог — я бы и наркобарона трахнул. А тебя убил бы. Прости, ты не в моём вкусе. Вы заслужили этого. А я герой. Я просто наказываю за грехи. Я кара божья.       Волков берёт в руки лом, брошенный на пол, и со всей силы бьёт по вытянутому правому колену Грома. Тот даже сообразить не успевает, что произошло, и сдавленно скрипит в ответ на боль, выпучив глаза. Ноги согнуть он не может, потому как они предусмотрительно привязаны за толстые верёвки к крепким кольцам, крепящимся к противоположной стене.       — Раз ты караешь всех вокруг, то позволь я возьму на себя честь покарать тебя, — сухо произносит Олег, после чего снова бьёт.       Гром больше не сдерживается и начинает кричать, но для Волкова крики эти — рай для ушей. Никто не услышит. Никто не придёт. Майор полностью во власти Олега. Волков выворачивает ногу Грома на бок, после чего наступает на изогнутое колено тяжёлыми берцами, вырывая новые крики, а затем бьёт, бьёт ломом так сильно, насколько может только, вкладывая в удары всю свою злость, отчаяние и боль. Всё желание отомстить и уничтожить. Нужно не просто заставить кричать от боли, нужно оставить след на всю оставшуюся жизнь.       — Кричи, мразь, — смеётся Олег. — Когда Серёжа плакал, ты не остановился. Когда ему больно было, ты не остановился. Так что теперь хоть глотку разорви — я не остановлюсь, пока запланированного не достигну.       Волков не испытывает наслаждения, когда людей убивает или пытает, для него это дело обычное, привычное. Сухая работа. Но давить своего врага, заставлять его слёзы от боли лить — счастье неописуемое. Сильный Гром, майор полиции, желающий исправлять чужие судьбы. Блоха, ничтожество, вопящее от боли. Рыдающее, словно последний сопляк. Хруст костей, отсутствие опоры под ломом, словно кости вдруг скрошились, превратились в кашу — это дурманит. Олег хочет убедиться, что Игорь никогда больше полноценно на ноги не встанет. Он хочет превратить кости, суставы и связки в мерзкую кашицу, с которой любой самый талантливый хирург справиться не сможет. Волков Грома не убьет — нет, заставит жить с этим. Так же, как Гром поступил с Серёжей.       Олег останавливается, когда точно достигает положенного результата. Наклоняется над Игорем, наблюдая за потным, мокрым и мерзким лицом, испачканным слюнями и соплями, и сильно бьёт по щекам, заставляя расплывчатый взгляд сконцентрировать на Волкове.       — А знаешь, как дальше будет? Ты скажешь всем, что упал, разбился на машине — придумай, в общем. Во-первых, потому что никто в правду твою не поверит, потому что совсем скоро все о твоей болезни узнают, сочтут сумасшедшим, во-вторых, потому что доказательств нет у тебя, а в-третьих, — Волков понижает голос. — Если ты снова когда-нибудь хоть что-нибудь вякнуть соберёшься, то я кишки твоего любимого и дорого Димы по деревьям, виднеющимся из окна твоей квартиры, развешу. Он будет кричать, почти так же, как и ты, он будет умирать очень долго. Ты знаешь, что мне не сложно будет сделать это.       Олег победно ухмыляется, когда в глазах чужих, наконец, видит страх, боль и отчаяние.