circulus vitiosus.

[Серёжа].

      За окном размеренно падает ровными хлопьями снег, ложась ровным слоем на подоконник. Сережа тяжело вздыхает: все еще сложно поверить, что произошедшее месяц назад реальность. И сложно поверить, что прошел уже месяц. По спине до сих пор бегают непрошенные мурашки, смешанные с холодом. Разумовский всегда ложился позже Олега, а теперь появилась новая привычка: укладываясь рядом, он мог долго лежать подле, рассматривать спокойное лицо Волкова и поражаться тому, как легко он принял произошедшее. Разумовский счастлив быть должен был, что его возлюбленный и слова поперек не сказал, не обвинил, просто смирился и принял, как принимают родного ребенка с врожденным дефектом. Однако вместо счастья подозрения роились в рыжей голове, смешанные со страхом, что Волков охладел, а их отношения для него не более, чем привычка. Больная и сильная, от которой нельзя просто так отвыкнуть.       Разумовский жался к Олегу каждую ночь так, словно в последний раз, словно на утро Волков окончательно решит уйти. Но этого не происходило, ни через неделю, ни через месяц. Постепенно большими трудами, но все вернулось в норму. Относительную. Новую. Неизвестную и пугающую. Сережа никогда не чувствовал свое положение настолько шатким, зависящим от единой ошибки. Он старался отвлечься, найти новое увлечение, но все выходило из рук вон плохо. Цветы? Обязательно завянут. Готовка? Обязательно подгорит. Иногда Разумовскому казалось, что у него хорошо получается только проблемы создавать.       Вот и с Макаром у Олега начался конфликт. Волков на работу почти перестал ходить — отпуск, как сам говорит, а Сережа видит, что между Олегом и флористом кошка черная (рыжая) пробежала. Не разговаривают, дуются друг на друга. И Сергеев чернее тучи ходит, тихим стал, и ведь переживает. А Олег, как на зло, игнорирует любую возможность со старым другом помириться, даже юбилей грозился пропустить, а он ведь совсем скоро. Люба упоминала, что у Макара весь день лица не было. Разумовский ощущал свою вину. Загривком чуял, что все из-за него. И глупо как-то, Макар ведь Олегу, как отец родной, а в итоге второго теряет.       Разумовский осторожно опустился на кровать рядом с Олегом, наблюдающим за каким-то кулинарным шоу, приглушенно вздохнул, всматриваясь в сосредоточенное лицо. И как начать разговор этот сложный не понятно, одно лишь ясно — нельзя еще дольше игнорировать их «слона в комнате», коим стал Макар. Сережа положил свою руку поверх ладони Волкова, несильно сжал, заставляя обратить на себя внимание.       — Олеж, — неторопливо позвал его Разумовский. Взгляд у него каре-медовый был виноватый. — Скоро у Макара юбилей. Может быть… Ты поменяешь свое решение? Месяц прошел. Знаешь, как он переживает? Давление скачет, много нервничает. Ты ведь ему, как сын. Он же не виноват, что все… — Сережа запинается и отводит взгляд в сторону. — Что все так получилось. Знал бы, он бы не допустил подобного. Ты же понимаешь… — Разумовский уткнулся лбом в плечо Олега, прикрывая глаза устало.

[Олег].

      С того чёртового дня, который Олег предпочёл бы выбросить из памяти, прошло не мало времени. В первую очередь, времени, потраченного на восстановление Серёжи. Волков взял отпуск на работе, стараясь теперь постоянно находиться рядом, чтобы показать Разумовскому, что всегда готов быть рядом, всегда будет рядом, пока Серёжа не сочтёт нахождение Олега рядом раздражающим и лишним. У Волкова внутри всё замирало, когда Разумовский вздрагивал по ночам от кошмаров, просыпался в слезах — Олег привык просыпаться тоже, просто чтобы обнять, прижать к себе и до рассвета шептать слова любви.       Всё медленно вставало на свои места, и Волков понимает, что ради существа этого рыжеволосого отчаянно готов пойти на всё на свете. Забота и внимание действовали как хорошее лекарство, и Олег по глазам видел, что для Серёжи действительно важно, что Волков не бросил. Остался рядом. А Олег иначе-то поступить не мог. Это его Разумовский — ни чей больше, человек, которого он беречь хочет и защищать всем сердце.       Время текло, и теперь казалось, что и не произошло ничего такого. Конечно, оба прекрасно помнили, но тот день ничего не изменил в их отношениях, не смог сломать их жизнь и их будущее. Гром мудак, жизнь его покарала достаточно (иногда Олег вспоминает «кару божью» и смеяться начинает — немного нервно, наверное), а Серёжа и Олег справились. У них всё хорошо будет. Одно из единственных изменений — Волков теперь чаще стал о чувствах своих говорить, чтобы по-настоящему убедить Серёжу в искренности своих намерений.       Единственное, что на сей момент тревожило Олега, это Макар. Он, притаив дыхание, настороженно слушал каждый раз телефонный разговор между Серёжей и Любой, надеясь выцепить хоть несколько фразочек. Сердце отчаянно ныло, но Волков считал себя последним уродом. В тот самый день он слишком многое наговорил, потом ещё отпуск взял, не объяснившись. У Волкова прокол на проколе, и Макар вполне имеет право даже банально не впустить Олега в дом.       Волков, конечно, понимал, что вины флориста во всём случившемся совсем нет. Олег просто разозлился, просто сделал всё неправильно, обидел его, накрутил наверняка. Иногда Волков сжимал в руках телефон так сильно, пытаясь подавить дурное желание позвонить в три часа ночи, когда мысли пугающие давят особенно сильно на разум. Глубоко в душе Олег был благодарен Любе, потому что понимал: без её помощи и внимания флорист точно бы загнулся. И был бы виноват в этом только Волков.       Олег постоянно думал о том, чтобы поговорить с Макаром, но постоянно не мог найти нужных слов. Не знал, как может заставить обиду из сердца Сергеева исчезнуть, боялся, что не простят. А потом времени прошло слишком много, и Волков подумал, что уже поздно. Макар никаких шагов к сближению тоже не делал, отчаянно молчал. А ещё Олегу иногда звонил Андрей, который не понимал, что произошло, и очень хотел старшего брата снова увидеть. Обижался, когда показания Макара и Волкова не совпадали. А ещё Олег чувствовал на душе странное необъяснимое тепло, когда понимал, что флорист о ссоре сыну не рассказывает, не говорит, что Волков больше никогда не приедет — это зарождало надежду. Может, Сергеев тоже воспринимал случившееся как «временную командировку»?       Старший брат. Олег ведь действительно им для Андрея был. Он скучал по этому кудрявому мальчишке, по его рисункам, улыбке и торопливых рассказов о прошедшем дне в школе. Ребёнок этот стал для Волкова настоящей семьей, Олег даже не сомневался в том, что Андрей его мелкий брат. Это как факт.       А Макар ему, пускай и не родной, но всё-таки отец. Олег вспоминал иногда своих биологических родителей-пьяниц и морщился. Сергеев ему мир другой показал, заботу, любовь, научил многим вещам. Всегда рядом был, и Волков всё готов отдать, чтобы Макара защищать. Семья. Он, Андрей и Серёжа — полноценная семья Олега. Куда более настоящая, чем та, что в детстве была.       — Переживает? — шёпотом переспрашивает Волков, когда Разумовский осторожно пытается подтолкнуть Олега к примирению. — Ты прав, солнце, — вздыхает он, осторожно поглаживая Серёжу по рыжим волосам.

***

      Волков очень долго у входа в особняк Сергеева мнётся. Пытается слова нужные подобрать, потом несколько раз думает, что лучше просто взять и уехать. Снова сбежать, получается? Нет, так тоже дело не пойдёт. Вдруг молчание это до самой старости продлится, вот потом уже действительно поздно будет. Олегу тоскливо на душе. Он однажды потерял уже семью, нет, не своих родителей, что напивались до чёртиков, а иногда «любовно» поколачивали. Он потерял бабушку — некогда самого родного человека. Тогда было очень больно, Олег тогда замкнулся, общаться ни с кем не хотел, а детдом ненавистный… словно клеткой стал. Только потом всё образумилось. Волков не хотел потерять свою семью ещё раз.       Он тяжело вздыхает и скоро нажимает на дверной звонок, словно надеясь, что не услышит никто. Но через пару мгновений за дверью раздаётся шорох тапочек о пол, и шаги такие — невесомые, едва слышные. Олег точно знает, кому они принадлежат.       Макар открывает дверь, ожидая на пороге увидеть кого-то совсем другого, а потом сталкивался взглядом с синими глазами и замирает на месте с выражением удивления, смешавшегося со страхом и печалью, на лице.       — Макар? — осторожно произносит Волков, стыдливо опустив взгляд в пол. — Я… я хотел с тобой поговорить. Позволишь?       — Л-ладно, — дрожащим голосом отвечает флорист, пропуская Олега в дом и запирая дверь.       Макар делает несколько шагов назад, словно пытаясь сохранить между собой и Волковым большую дистанцию. Волков разувается, снимает куртку и замечает, что в прихожей определённо появились женские вещи. Догадки лезут в разум почти сразу, но Олег решает, что спросит позже. Если у него, конечно, такая возможность вообще будет. Он мнётся в прихожей, не зная, с чего начать, да и Макар выглядит ещё менее уверенно, не понимая даже, чего ему ожидать.       — Пройдём в гостиную? — тихо спрашивает Сергеев. — Хочешь чаю? Ты замерз, наверное, на улице так холодно…       Волков резко голову вверх поднимает, когда последние слова слышит. Волнуется. Всё равно заботиться пытается, хотя даже не знает, зачем Олег пришёл, несмотря на все те слова ужасные, что Волков ему в тот день злосчастный произнес.       — Нет, — качает головой Олег. — Погоди. Я… я кое-что сказать хотел бы сначала.       — Что? — тяжело вздыхает Макар.       — В общем, я… я долго думал о том, что произошло, — мнётся Волков, боясь поднять голову и столкнуться взглядом с зелёными глазами. — Я поступил, как мудак последний. Я не имел никакого права так говорить с тобой, так говорить о тебе, обвинять тебя в чём-то. Мне очень стыдно, мне почти сразу очень стыдно стало, но я не понимал, что делать с этим дальше. Я… я переборщил тогда. Очень сильно. И теперь каждый день думаю о том, что мне стоило извиниться сразу, наверное, обсудить с тобой всё, но я банально не смог. Между нами много разного было, но тогда, мне кажется, я перешёл черту. Я боялся, что ты меня слушать не захочешь больше, или что сделаешь вид, что простил, а сам думать об этом будешь. В общем, я не оправдываюсь, я правда очень виноват. Я очень скучаю по вам с Андрюшей, по тебе, я не могу больше молчать, делать вид, что тебя не существует — я не хочу, — Олег хмурится. — Вы с Серёжей моя семья, всё, что у меня есть. Семью однажды я уже потерял — не хочу ещё раз. Я постоянно боюсь, что однажды ты не вытерпишь, прогонишь меня, разозлишься, потому что я тебе никто даже, а потом всё равно косячу. С Любовью Андреевной косячил — я переживал за тебя, я ещё ревновал очень. Боялся, что из-за неё про меня забудешь. С Серёжей косячил, когда ты волновался за меня и пытался наставить быть аккуратнее. А я злился, а ведь ты прав был — будь я чуточку осторожнее, всё нормально бы было. Постоянно я что-то не так делаю, я испугался, что в этот раз… в этот раз чаша терпения она…. Ну, переполнилась.       В коридоре замирает гложущая тишина, и Олегу так страшно, что Макар сейчас и вправду скажет, что устал постоянно волноваться, помогать, что чувствует, будто бы Волков им пользуется, добротой его, искренностью. Олегу убить себя хочется из-за того, что близким людям столько боли причинил.       — Олежик, — тихо произносит Макар, делая несколько шагов вперёд, сокращая расстояние между собой и Волковым. — Олег с надеждой чуть поднимает голову, замечая, что в глазах Сергеева слёзы застыли. Опять до слёз довёл. Ну что ж такое-то? — Олежик, что ты говоришь такое? Ты тогда… с ужасным столкнулся, я понимаю твои эмоции. Но как ты мог подумать, что я не прощу тебя, не приму обратно? Ты ведь тоже моя семья, я за вас за всех очень переживаю. У меня душа болит, когда вам плохо. Дорогой мой, как ты говорить можешь, что ты мне никто? Ты мне даже уже не как сын. Я уже давно считаю, что у меня два сына: Андрюша и ты.       — Прости, пожалуйста, — вздыхает Олег, улыбаясь. — И ты мне не никто. Ты мне даже не отца заменил, ты стал им.       Флорист шмыгает носом, широко улыбаясь Олегу, и Волков резко утягивает его в тёплые объятия, чувствуя, как с сердца огромный камень свалился. Макар утыкается в плечо Олегу и размазывает свои слёзы о его футболку.       — Кстати, а женские вещи в доме откуда? — хитро спрашивает Волков, осторожно поглаживая флориста по спине, чтобы тот плакал перестал.       — Ты много пропустил, — сквозь слёзы посмеивается Макар.       — А где она?       — На кухне, дорогой. Теперь всё… живём вместе, получается, — улыбается флорист.       — Я очень раз за тебя, — искренне произносит Олег.       — Да что ты! — тихонько пихает Макар Волкова.       — Правда-правда! — смеётся Олег. — Кстати, я тут подумал… я хочу Серёже сделать предложение. Что думаешь?       Сергеев резко отлипает от Волкова, с немым восторгом и удивлением смотря на Олега.       — Радость какая! — восхищённо произносит он. — Это прекрасно, Олежик, чудесно! Колечко купил уже?       — Я думал, ты выбрать поможешь, — улыбается Волков.       — Конечно, помогу, — качает головой Макар. — Ну надо же. У меня чудесная невестка будет! А внуки? У меня будут внуки?       — Конечно.       Олег тихо смеётся. Всё налаживается?

***

[Игорь].

      Собственное отражение в зеркале кажется таким пугающим и отвратительным, что Игорю смотреть больно. Он морщится, не понимая, зачем вообще придумали напольные зеркала. В настенных Гром себя не видит — не достаёт. Лучше бы и продолжал не видеть, но Дима посчитал, словно Игорю это нужно.       К счастью или к сожалению, майору больше ничего уже не нужно. Он с отвращением смотрит на инвалидную коляску, в которой сидит, на ноги, на которых не может ходить, на пакет лекарств, взваленных в углу, большинство из которых — это обезболивающие. Жить без них просто-напросто невозможно. Другая часть — транквилизаторы, антидепрессанты, потому что Игорь ебнутый, сумасшедший. И нет в этом никакой романтики.       Дима ещё, когда домой приходит, всегда с такой жалостью смотрит. Грому не нужна жалость. Ему ничего больше не надо. Он себя ненавидит за то, что жизнь этому прелестному созданию портит, что Дубину приходится за Игорем ухаживать теперь, потому что сам он ни на что не способен. И не годен. Запертый в своей инвалидной коляске, не способный существовать без нее.       Он катится к кофейному столику, на котором графин с водой стоит, стаканы, фрукты и нож, если нарезать их захочется. Гром до большого стола не достает, поэтому Дима решил сделать вот так. Забота, блять. Помощь. Дубин просто тратит свои лучшие годы на бесполезного майора.       Игорь срезает кожуру с яблока и болезненно морщится, когда случайно задевает лезвием палец. Димы нет дома — он на работе сейчас. Майор совершенно один. И, быть может, было бы лучше, если бы именно в этот момент времени Гром навсегда с лица земли исчез.