Солнце, нарисованное в голубых глазах

Шум лезет в уши, липнет к телу, вызывает неприятные пульсации в голове. Кажется, вечером Злату ждёт мигрень. Она тяжело вздыхает, складывая руки на груди и следуя за мажором, который здесь находится в привычной стихии. Гречкин скользит между пьяными телами, словно плывëт в этом море перегара и разврата, пробирается к стойке, а Злата, выполняя свою работу, спешно расталкивает смыкающуюся за молодым человеком толпу, и бесится, будто стараясь пройти сквозь каменную стену. Встает чуть поодаль, молясь, чтобы не терять из виду за несколько минут уже порядочно выпившего Кирилла, кусает губы с внутренней стороны, сбрасывая хоть куда-то всю ту уйму раздражения, появившуюся за последнее время. Кожа болезненно, но до мурашек успокаивающе отходит от плоти, и во рту возникает знакомый привкус крови. Он уже как наркотик, отвыкнуть нереально, да Злата особо и не прилагает усилий. Когда после очередного избиения она просыпалась в больнице и молча смотрела в потолок, чувствуя этот незабываемый вкус во рту, осознавала, что всë нормально, и коньки она не отбросила. И пахло все вокруг как-то по-особому, свежевымытым полом, хлоркой и дешевым стиральным порошком. Приборы издавали относительно ритмичное пищание, и Злата молча размышляла о том, можно ли зачитать под их звук что-то. А после прихода врачей и осмотра, в голову лезла всякая логичная мерзость вроде вопросов о том, почему телохранителям достается так много, и почему за них никто не заступается. И сейчас, стоит и думает, как дура. Вспоминает, нахрена она вообще туда поперлась и зачем, собственно, сейчас прокручивает в голове все неприятные моменты жизни. — Это твоя работа, Злат. И всем насрать, что с тобой будет! — верещал неугомонный и сейчас на удивление правый демон в голове. Да. Насрать. Если она сама за себя не заступится, никто не заступится. Так проходит вся жизнь «тупой мускулистой телки». Таким, как она, не должно быть свойственно думать, это точно. Стереотипы не позволяют. Зайцева не особо мускулистая, просто хорошо знает технику обороны. Четыре отчетливо видных кубика на животе и небольшие бицепсы, в остальном обычная дрыщавая девушка, но выглядит порой до чëртиков устрашающе, особенно когда смотрит исподлобья, сверкая зелеными глазами из-под массивных черных бровей. Злату передергивает, и она интуитивно сжимает собственное бедро, жмурясь. Внезапно в памяти всплывают самые страшные сцены насилия над ней. Домогательства от пьяного клиента, который действительно был ей симпатичен, удар в висок «на спор» от любимого парня, беспорядочные половые связи и полное отрицание любви. А ещë эти вязкие и мерзкие слова: «Ты так возбуждаешь, когда злишься». А противно потом от самой себя, потом загоны и боль, что не дала по шее, что позволила людям так себя вести при ней. Злата не умеет плакать, она умеет только молча размышлять и выкапывать откуда-то ярость. Ярость, которую сама же и съедает, не давая ей вылиться ни на кого, ярость, которую потом снова откапывает. Бессмысленный круговорот. — А что ты мне сделаешь? Я, блять, тут вообще король! — девушка импульсивно поворачивается на голос своего подопечного и видит не самую великолепную картину. Двое мужчин стоят перед ним, пытаясь что-то доказать, а этот кретин вертит перед ними своей препидорской физиономией, стараясь не упасть от количества алкоголя в крови и неся какую-то явную околесицу. Один из мужчин, бородатый, седой и наиболее агрессивный, машет волосатыми ручищами и, кажется, уже на грани убийства, а его спутник, худощавый и колкий, испуганно стоит, кивая бородатому. — Какие-то проблемы, ребят? — молниеносно подлетая к Кириллу и его «собеседникам», Злата качает головой, параллельно отгоняя взглядом собравшийся народ. — У нас мужские разговоры, телки в них участвовать не должны. — отрезает бородатый. Важный, словно петух. В этот момент Злата с трудом придавливает сапогом желание хорошенько припечатать этого господина кулаком к стене и упорно гнет свое. — Я девушка, а не телка. И позвольте нам уйти, пожалуйста. Кирилл извинится. — она угрожающе взглянула на малосоображающего Гречкина, тот только хохотнул. — Что ты вякнула только что? — раздражение стало перерастать в агрессию, поэтому Зайцева слегка попятилась. — Позвольте нам уйти, Кирилл извинится. — громче и отчетливее повторила она. — Нет, то, что ты до этого сказала! — бородатый тяжело дышит и зло хватает Злату за плечо. — Я сказала, что я не телка, а девушка. Звон в ушах и поразительная тишина вокруг. Голова гудит, и мир будто делится на две половины. До Зайцевой поздно доходит: ее ударили в висок, и сейчас она на полу под сотней, а то и тысячей интересующихся взглядов. Кровь затекает в глаз, девушка старается проморгаться, тяжело сглатывает, поднимаясь. Ей не особо больно, просто слегка неприятно от своего положения. Плохо станет только после, через несколько минут, когда боль начнет пронзать голову собственными штыками. А сейчас… — Охуел? — Гречкин поворачивается от Златы к мужчинам и, яростно собираясь с мыслями, со всей силы, на которую способен, врезает бородатому по лицу. Зайцева реагирует моментально, подбегает к парню и берет того за руку, бормоча что-то наподобие: «Это ты охуел, конченый придурок…» Тащит Гречкина к выходу, вытаскивая из его кармана ключи от машины. Она толкает Кирилла на сиденье рядом с рулевым, а тот хватается за нее, стараясь воспротивиться и сесть за руль. Нет уж, они и так едва выжили, увольте. Прыгая на соседнее, замечает того бородатого амбала, выбегающего из клуба. — Спасибо, Гречкин. — вздыхает Злата, со всей силы выжимая педаль газа. Спорткар мчится по улице, Злата ведет плавно, гораздо менее импульсивно, чем ее подопечный, ладони крепко прижимает к рулю, будто впервые водит машину. Запекшаяся кровь на виске выглядит достаточно устрашающе, девушка сводит брови и снова кусает губы, собираясь с мыслями. Внутри бушует какое-то необъяснимое беспокойство, ей стыдно. Почему — пока непонятно. — Вот нафига было это делать?! — срывается она, не оборачиваясь. — Не знаю. — Кирилл смеется, будто для него это является чем-то обыденным. — Тебе понравилось? — Нет. Блять, конечно, нет! Ты что, идиот? Ты видел ручищи этого урода? Ты видел, как он был пьян? Ты осознавал вообще, кто телохранитель? Кирилл, привыкай к тому, что я — груша для битья или живой щит! Это моя работа! И если с тобой что-то случится, если ты еще раз вздумаешь почувствовать себя моралистом, пизды дадут мне. — Извини… — хнычет Гречкин. Через стекло заднего вида Злата видит печальные глаза кота из «Шрека» и снова тяжело вздыхает. — Ой, иди на хуй, а… И почему-то тепло становится. От слова, от одного искреннего слова становится легче, с души камень падает в пропасть воспоминаний. Она тоже не права, нужно было быстрее реагировать. Нельзя было позволять за себя заступаться, нужно было как всегда, служить пушечным мясом для хозяина, а быть стереотипной женщиной, ожидая, что за тебя заступятся — это слабость, но такая приятная…