Солнце, нарисованное в голубых глазах

«…— Эй! Эй, блять, Злата! Не верь ни единому моему слову, поняла? Я мразь! Самая настоящая! Прости меня! Ты позволишь мне сделать еще кое-что? Я хочу извиниться… " Злата подскакивает с кровати, опрокидывая и разбивая стакан с водой, стоящий на столике рядом. Уже как неделю она болеет, уже как месяц прошёл с той дурацкой поездки. А он всё еще снится ей, он, его уже надоевший голос, говорящий одни и те же слова, его голубые глаза. И красивые, собака. До ужаса. — И тебе доброго утра, Злат. — Кирилл вваливается в её комнату, сонный и уставший. — Опять плохо, да? — У меня температура, наверное… — виновато бормочет она. — Я тут… — Вижу. Он садится на корточки у её кровати, осторожно собирает осколки. Пахнет от него чем-то жутко человеческим. Кожей и кофе, который он стал пить очень часто и много. Она виновата. И болезнь её. Внезапно суёт палец в рот и шипит тихо. Порезался. Такой беззащитный сейчас. Зайцева вдруг кажется себе такой извращенкой, что становится тошно. Она воспринимает собственного подопечного как потенциального партнёра, а ведь это до безумия неверно. Он просто заботится о ней, а она о нём нет. Она посвящает свои бесцельно прожитые дни панихидам по своей жизни, а главное, фантазиям о, страшно подумать, Кирилле Гречкине. Ах, как приятно было бы, если бы она тоже была ему небезразлична. Да что там, он влюблён в неё, наверняка влюблён. Кто ж не влюблён. Злата невольно опускает руку и касается волос Кирилла. Они мягкие, напоминают белое сухое вино. Корни их медленно отрастают и выглядят, на взгляд Златы, гораздо привлекательнее крашенных. Гречкин вскидывает голову, вопросительно глядя на Злату. Ей что-то надо? Она хочет посочувствовать его маленькой травме? С каких пор он стал так зависим? Последние дней пять вообще не вылезает из её комнаты. Сидит рядом с ней, читает новости Петербурга вслух. Иногда смотрит на неё, украдкой думая о том, насколько глупым было бы поцеловать её прямо сейчас. А в целом, Гречкин ведёт себя, как ребёнок. Но это так оправданно… — Кир, — тихо зовёт Злата, и Кирилл уже готов слушаться её, свёртывать горы или что там еще делают влюблённые, — Я сильно тебе надоела? И так хочется вскочить, начать объясняться, оправдываться перед ней и самим собой, что нет, это совсем не так. Что он никогда не устанет от неё, от её прекрасного лица, её великолепных пальцев в его волосах. Даже если она больна, она дорога ему. — Нет, я только рад. Есть чем заняться зато. — вздыхает он, встряхивая головой и сбрасывая её руку. — Как вчерашнюю ночь провёл? — этот вопрос будто током прошибает. Кирилл знает ответ. И Злата тоже. Оба молчат, а в воздухе как будто летает отвратительный эльф с огромным носом. Он громко смеётся и вдыхает весь воздух. Становится очень душно. — А ты не видишь? — Гречкин улыбается мерзко-мерзко, встаёт с корточек и выкидывает осколки стакана в мусорное ведро. — Вижу. Поэтому и спрашиваю. — серьёзно парирует Злата, ощущая, что сейчас этот придурок включит защитную реакцию на полную. А ей так нравится обычный Гречкин… — Ну вот представляешь, дядя и тётя делают детей, только… Только без детей. — Кирилл плюхается на кровать, снимая водолазку и оставаясь в одной майке. Его шея усыпана фиолетовыми следами, они сияют как фонари в зимнюю пору, только вот… Фонари приносят счастье и свет, а эти следы только ревность. Слепую и неоправданную. Он ведь ничего не знает, а Злате так хочется, чтобы знал. Чтобы потупился, чтобы стал извиняться, опустившись на колени. Зайцева только зубы сжимает, приподнимается на кровати и несмотря на боль во всём теле, тянется пальцами к этим фонарикам, касаясь их, как в трансе. — Вы с ней давно? — Чё? — Кирилла передёргивает даже. — Пф-ф, не, пушистик, мы просто спим вместе. — Пушистик? Гречкин ворошит чёрные как смоль волосы и заправляет их за ухо Злате. — Ну да, а что? По-моему очень мило. — как ни в чём не бывало бросает он, а замечая непонимание в изумрудных глазах, пожимает плечами. — Наверное… — задумчиво тянет Злата, внезапно обнимая Кирилла за талию и прижимаясь к нему всем своим телом. Тот только тяжело вздыхает и обнимает в ответ, целуя в макушку и поглаживая по спине. Она как ребенок, и ей так нужна поддержка. Щёки Златы горят, обжигая шею Кирилла, а руки, жутко ледяные и исхудавшие за время болезни, лезут под его майку, ища возможности согреться. — С ними спишь, а меня еще не киданул. Молодец, уважуха. — смеётся она, в то время как внизу раздаётся душераздирающий крик дверного звонка. — Кого принесло? — напрягается Кирилл, поднимаясь с кровати. — Это к тебе. — Я бы не был так уверен. Скорее уж к нам обоим… *** Вместе сбегают по ступенькам и подбираются к двери, по дороге Злата даже нож с кухни прихватывает. Звонок повторно извещает о собственном существовании, и Кирилл резко открывает дверь, лицом встречаясь с… — Оооо! Приветики, сестричка! — И тебе… Регина. Злата сглатывает и машет своей подозрительно энергичной сестре из-за спины Гречкина, которого Регина упорно не замечает. — Я подумала, может, твой кавалер не будет против взять меня к вам пожи-ить? — протягивает она, улыбаясь в собственной отвратно-сладенькой манере и наконец поворачиваясь к Кириллу. А потом добавляет, так и не возвращая взгляда к младшей сестре: — Во всяком случае после того, как ты, Златусик, благополучно меня наебала! Злата сжимает кулаки, но силы внезапно не проявляют энтузиазма появиться в ослабленном болезнью теле, и Злата только отчаянно толкает Гречкина в бок, на что тот только отмахивается и, улыбаясь во все тридцать два, великодушно разводит руками. — Располагайтесь, мадам!