Солнце, нарисованное в голубых глазах

— Ну, и, собственно, так я оказалась тут… — завершила свой прискорбный рассказ Злата, — Прошу не делиться длинными комментариями, мне и без того паршиво. Скажите в двух словах, че хотели. — Придурошный Гречкин этот твой, — тихо прошипел панк, допивая чай и вставая из-за стола, чтобы помыть чашку. — Да прибежит он к ней как миленький, — парировала Арина. — Не придумывай, — опечаленно вздохнула Злата, — Любишь ты вот так…

***

— Злат… — тихий хриплый голос будит её посреди ночи. Не от сна. От мыслей. Уже как час Зайцева смотрит в одну точку и пытается понять, что не так. Выложив все перед своими друзьями, она вдруг выловила из всей этой чепухи… Любовь? Гречкин, глупый самодовольный кретин, относился к ней с неким трепетом. Рождённый с золотой ложкой во рту, он не умел, возможно, выражать это, но сердце его определённо стучало чаще… в некоторые моменты. Идиот. Абсолютный идиот… — Злата! — повторяет голос сзади, и девушка мученически разворачивается к его источнику. Посреди комнаты стоит Влад, сложив руки на груди и сдвинув кустистые брови в вопросительно-укоризненном жесте. — Да? Что-то случилось? — безлико спрашивает она, вставая напротив напряженного парня. — Случилось, — отрезает тот, а Злата слышит, как голос его дрожит. И так всегда. Высокий и похожий на каменную глыбу Гаранин совершенно не умеет управлять эмоциями, накручивает себя до предела, а затем выплевывает негодование на первого попавшего под руку человека. — Влад… Чего ты? — Чего?! — он переходит на громкий шёпот, в соседней комнате спит Арина, — Блять, Злата… Злата, что произошло? Какого хуя? Он не матерился. Никогда. Пусть панк, пусть развязный алколюбитель и курильщик, но материться в присутствии дам себе не позволял никогда. Злата напрягается, пытаясь сравняться по габаритам с высоченным, пусть и худым Владом и глядя куда угодно, только не в глаза… — Злата, ответь! Почему ты не видишь? — продолжает шептать Влад, хватая подругу за плечи и маниакально встряхивая её, будто желая вытрясти всю чертовщину, — Он… Он конченный, Злата! Почему ты не видишь?! — Как не вижу? — без энтузиазма протягивает Зайцева, чувствуя, как сильно её сжимают, а главное, как трясутся руки собеседника, — Я всё вижу, я уже упомянула, что он меня ненавидит. — Да как же так можно! — шипит Влад, опуская голову и отряхиваясь от злобы, накопившейся, судя по всему, за время рассказа Златы о Гречкине, — Как можно, Злата… Ты больная! Больная! Ты ж его на каждом шагу оправдываешь! Это как… Как… Злата ловит взгляд Влада. Загнанный, раздраженный, непонимающий. Глубокий-глубокий и словно светящийся в темноте. Опять. Опять этот ребёнок загоняет сам себя, бьет стены спокойствия молотком раздумий и неуместной тревоги. — Значит, так, — тихо произносит она, перехватывая руки Гаранина и моментально усаживая его на кровать, куда тут же садится сама, — Ты надумал себе больше, чем моя сестра за жизнь наговорила мне гадостей. — Гречкин ёбнутый, — отчеканивает Гаранин, зло морща нос и сжимая кулаки, — Пусть самоуничтожится. — Влад. — М? Он разворачивается к Злате, снова встречаясь с той глазами и смотрит тепло, по-своему очаровательно и, главное, спокойно. — Влад, послушай. Кирилл идиот, это понятно, но он… просто недоросль. У него нет матери, которая могла бы дать ему любовь, у него только отец, исполнение родительского долга которого оставляет желать лучшего, как ты понимаешь. Кирилл просто бегает от одной шлюхи к другой, чтобы найти того, кем можно заткнуть пространство во все еще детском сердце, — она выжидающе глядит на Влада, который одними глазами дает ей понять, насколько же Гречкин не ангел, — Ладно, ну и того, кому можно присунуть. Когда мы еще были… Скажем так, рядом, он постоянно лез ко мне, то маску ему сделай, то поцелуй где болит, — видя непонимание в глазах Влада, Злата уточнила: — Не буквально, просто всегда приёбывался по поводу недостаточной жалости к нему. Он просто глупый и маленький недолюбленный ребёнок. — Твоя сестра… — шепчет Влад, вытаскивая из кармана пачку сигарет и проходя к балкону, — Я хочу о ней поговорить, Злат. Пошли, курить тянет — ужас. — Теперь к ней перейти решил? — раздражается Зайцева, все же вставая и выходя вместе с другом в прохладу. — А ты как думала? Она тут немалую роль играет, — Влад спешно затягивается и, облокачиваясь на перила балкона, выдыхает плотный серый дым вверх, — То, как ты описала ваш разговор… Она вытурила тебя из дома, да еще и выставила себя ангелочком! Сука. — Влад, ты прекратишь когда-нибудь обо мне заботиться? Я сама прекрасно понимаю, что повела себя как дура! — сорвалась Злата, повернувшись к поразительно спокойному Владу. — Нет. И ты это прекрасно знаешь, — отрезает он, лениво оборачиваясь и нечаянно выдыхая дым Зайцевой в лицо, — Потому что люблю. — Да вы издеваетесь! — восклицание и без того уставшей от всего Златы разлетается по улице и растворяется где-то в близлежащих деревьях. А Влад лишь хмыкает и продолжает: — Любил всегда. И говорил это тебе, только ты не слышала. Хотя, сейчас уже всё равно, я неосознанно о тебе забочусь, — он сплёвывает в листву ивы под окном и стряхивает пепел туда же, вытягивая шею и смотря за его эфемерным полётом, — Я понял, что не тот, кто тебе нужен уже после того… Как его там звали? Лёша? Заказчик твой прежний, — видя, как Злата хмурится, он только кивает собственным мыслям, — Ага, а потом ты стала спать с кем попало, а я плакал по ночам, — Влад смеётся, не то нервно, не то облегченно, — Было обидно. Но сейчас… Нет чувств, да ничего нет, — он пожимает плечами, внимательно глядя на Злату, которая в свою очередь рассматривает его потерянные во время разлуки черты лица. — Я думаю… — Нет, Злат. Нет, знаешь, как там у Земфиры: «Поздно, о чём-то думать слишком поздно, тебе, я чую, нужен воздух. Лежу в такой огромной луже. Прости меня, моя любовь.» Или как пелось? — бросая куда-то мимо Златы свой риторический вопрос, Влад берет вторую сигарету. — Ты с каких пор Земфиру слушаешь? — поинтересовалась Зайцева, очень желая перевести тему. — Да вот в тех самых, когда поцеловать тебя хотел. Влад засмеялся. Его мягкий тенор создавал вокруг обстановку тепла и защищённости, да и сам Влад по голосу и поведению напоминал зефир. Смеялся он обычно тихо и сдержанно, но до мурашек заразительно. Злата и не помнила, почему не выбрала тогда его. И, если признать, никогда не выберет. Орлиный нос в профиль смотрелся аристократично, а большие голубые глаза были чистыми, как у девственника, хоть этот индивидуум таковым лет с шестнадцати не являлся. Тончайшие, но правильно поставленные губы Влад часто сжимал до предела, а широкий рот при улыбке создавал множество складок на щеках. Длинные чёрные волосы до лопаток в лунном свете переливались всеми оттенками голубого и синего цветов… — Влад, — решительно произнесла Злата, придумав, как покончить с этим раз и навсегда. — Чего? — измотанный положением Гаранин кинул погашенную сигарету в листву ивы и встал в полный рост, видимо, намереваясь уходить. — Давай пососёмся? Вот просто так, без обязательств… Закроем гештальт, и твой и… и мой. — Злат… — Влад поправил волосы, пряча в них глаза и, кажется, улыбку, — Какой гештальт? Это без любви… Дичь какая-то. — Ну, не хочешь — не надо, — так же улыбнулась хитрая Зайцева, пожимая плечами. — Я? Да я, вообще-то, придерживаюсь правила в жизни всё попробовать. Только ты это… Если не зайдет — не осуждай, ладно? — Влад молниеносно оказывается около подруги, прижимая её к себе за талию и ловя необходимый зрительный контакт. Когда его губы касаются губ Златы, он шумно выдыхает и вздрагивает. Мечтал. Ждал. Надеялся. Целует неосторожно, хаотично и не особо заботясь о настроении девушки напротив. Включает нервозность, хватаясь за её толстовку, и запускает язык в рот, стуча по зубам пирсингом. Касается златиного языка и, слегка отстраняясь, матерится, продолжая их странный поцелуй. Злата лишь лениво двигает губами, не чувствуя бабочек в животе, но ощущая необычайное облегчение где-то под рёбрами. Помогла ему. И себе заодно. — Прости, — шепчет Влад, разрывая поцелуй и тут же обнимая подругу так крепко, как только может. — Пообещай, что больше никогда в меня не влюбишься, ладно? Что найдешь себе кого-то отзывчивее, чем я, по отношению к твоим чувствам. — Я обещаю, и еще… — Влад встает напротив, хватая Злату за плечи уже второй раз за день, — Найдем мы твоего Кирилла. И приведём. Живым. — Он же должен самоуничтожиться, — хохочет Злата на всю улицу, когда вдруг Влад чуть не роняет её на пол балкона, пожимая плечами. — Я думаю, тебе его уничтожить будет гораздо приятнее.

***

Кирилл просыпается ближе к часу ночи разбитый и обиженный на весь мир. Похмелье приходит незаметно. Смотрит в потолок, пытаясь понять, что произошло. Всё смешивается в сплошное дежавю и единственное, что дает понимание того, что это не утро после клуба, так это отсутствие хоть кого-то рядом. Он напился в дупь, когда ушла его надежда. Ушло солнце, а на его место села огромной жопой туча-Регина, которую Кирилл, конечно же, винит. — Привет, Кирюш, — воркует злосчастная Регина, забегая в комнату с подносом еды и лекарств. — Вспомнил говно — вот и оно. Отъебись, — даже не поднимая головы, шепчет он. — Кирь, Кирюш, не надо так, я знаю, у тебя голо… Он не дает ей договорить. — Уйди отсюда, тупая сука! Выйди! Испарись! Да сдохни, наконец! — сквозь плотную завесу алкоголя в крови кричит Кирилл, срывает голос и пытается отдышаться, — Ты! Ты всё испортила! Мы могли бы… — Что? — голубые глаза Регины наливаются красным и становятся чуть ли не неоново-фиолетовыми, — Что вы могли бы? — её спокойный голос доводит до белого каления, но силы покидают полупьяное тело, и Кирилл морщится. — Могли бы быть счастливыми… — снова переходя на шёпот, Гречкин чувствует пальцы на шее. Его кинк. — Забавно видеть тебя пьяным, столько интересного узнать можно, — шепчет Регина прямо на ухо. — Что ты, блять, делаешь? — фыркает Гречкин, чувствуя прилив тепла в низу живота. — То, что ты больше всего любишь, так? А еще пытаюсь объяснить, что эта подсобная крыса тебе ну совсем не подходит, — Регина давит на шею с новой силой, причём именно туда, куда нужно, и Кирилл чувствует, как легко сдаётся. Губы непроизвольно раскрываются и ему кажется, что он сейчас застонет, несдержанно и громко. Он так давно не чувствовал этого, но сейчас… Лицо ненавистной ему девушки затмевает влечение. Эти голубые глаза, полные лжи и отвращения к окружающим, эти чёткие скулы, которые режут глаза, эти нарисованные чёрным карандашом брови, эти волосы, прямые и обычные. — Она — твоя сестра, разве это не жестоко, отнимать у неё любовь? — шипит он и вдруг чувствует удушье. Настоящее. И совсем не сексуальное. Она надавила не туда, заставляя Кирилла начинать задыхаться. Сука. Силы появляются как по мановению руки феи-крестной. Кирилл двумя руками упирается в шею Регины, буквально откидывая её от себя и начиная старательно хватать воздух. Так ненавистная ему девушка лежит на полу у кровати, не осознавая даже, почему он, чёртов терпила, посмел тронуть её. — Выметайся. — Что? — Вали из моего дома, пока я тебя сильнее не приложил! Он впервые серьёзно угрожает человеку в трезвом состоянии. Ладно, почти трезвом. В глазах встают слёзы, а в горле ком. Он думал, что Регина лучше, что она красивая, что правильная, но когда они остались наедине, она стала вести себя по-другому. Как это называется, Кирилл не знал, но даже сейчас, когда она поднялась с пола… — Ты, по-моему, слишком остро реагируешь, Кирюш. Я понимаю, ты привязался, но, скажу тебе честно, она ужасный человек, — протягивает Регина, сводя чёрные брови, словно грустный клоун. — Она прекрасный человек, и мы могли бы быть вместе, как ты не понимаешь! — восклицает Гречкин, зачем-то продолжая диалог. — А теперь послушай, — не переходя на повышенный тон, решительно отчеканивает Регина, — Если бы не ты, всего этого дерьма могло бы не произойти. Моя сестра, пусть и плохая, но очень ранимая. Я знаю, что произошло, потому что забочусь и о ней, и о тебе. — Забота?! — голос срывается, и Гречкин сжимает кулаки, чувствуя, как возрастает боль в висках, — Ты хоть себя слышишь? Ты подслушивала! Ты лезла в личную жизнь! — Я?! Лезла?! — тут уже Регина переходит на крик, а у Кирилла голова раскалываться начинает от визгливого голоса, — Ты серьёзно?! В любом конфликте всегда должно быть третье лицо, которое его разрешает, что ты предлагал мне делать?! — Я ничего тебе не предлагал. Тогда, по крайней мере. Я был уверен, что ты адекватная, но теперь ты самостоятельно доказала, что это не так! — Я слишком много делаю для тебя, неблагодарный! Ты этого абсолютно не заслуживаешь! — Ты еще и манипулируешь! — вдруг срывается Кирилл, ударяя по стене. — Послушай, Кирюш. Ты запутался, и ты знаешь, что мой опыт… — Нет никакого твоего опыта! Нет! — из глаз текут слёзы, и молодой человек не придумывает ничего лучше, как начинать теснить Регину прочь из комнаты. — Тряпка. Кирилл поднимает глаза, оглядываясь по сторонам, а затем закусывает губу. — Уходи, — твердо говорит он, опираясь рукой о стену, — Если не уйдешь, я… — Забавно. Ты нуждаешься во мне, котёнок. Регина подходит вплотную к напряжённому Кириллу и кладёт руку ему на грудь. — Твоё сердце бьётся только благодаря мне, — улыбается она, продвигаясь выше, — Твоя шея всё ещё не перерезана благодаря мне… Он не даёт закончить. — Нет, не благодаря тебе! Благодаря Злате, сука! Она спасала меня от всяких уёбков, не ты! Она терпела мои выебоны, не ты! Она, она, блять, разговаривала со мной, когда мне плохо было! Она не въебала мне по лицу, когда я чуть ли не приставал к ней! Не ты, сука!!! — Прощай, — шепчет Регина, выходя в коридор, а Кирилл выбегает за ней. Зайцева-старшая разворачивается, медленно и неумолимо сводя брови. Ей так хочется, чтобы он удержал её, но он молча стоит, глядя на то, как она, словно в замедленной съёмке, спускается по лестнице. Желваки на щеках Кирилла достигают пика, и он, желая уже удержать Регину, вдруг произносит: — Давай только быстрее собирайся, что ты как черепаха. И от сердца отлегает. Поднимая глаза к небу, он благодарит маму. Именно от неё он унаследовал непреклонность к злым людям. Она в своё время ушла от его отца, а он выгнал ненавистного ему человека за дверь.

***

Кирилл выходит подышать свежим воздухом, как только появляется первый намёк на рассвет. Закрывает дверь на ключ и прячет руки в карманы. Смысл пропадает с уходом всех, кого он считал близкими людьми. Нет никого, и только звонок от отца осторожно вливается в уши, пробуждая от целлофанового транса похмелья. — Да, пап? — бесцветно выдавливает Кирилл, слыша шуршание на другом конце. — Сын, я нашел тебе нового телохранителя. Приезжай сейчас же, познакомимся с ним. — Не надо, пап, спасибо, — вздыхает Кирилл, убирая спавшую на лицо чёлку и облизывая губы. — Дура эта ушла, а ты всё еще… Кирилл отнимает трубку от уха, трясущимися руками тыкая в красный значок на экране. С третьей попытки получается, и он отключает телефон, неосознанно роняя его на мокрую землю в парке. Сквозь сплошную пелену раздражения к себе и слабости части тела слабо повинуются хозяину, и Кирилл, опускаясь на колено падает рядом со своим телефоном глядя в пустой и тёмный экран. Взгляд улетает в небо, за грани мироздания, и Гречкин лежит, распластавшись на гравийной дорожке парка. Разбитый вдребезги. И совсем один. Пасмурный день лезет в сердце и впитывается туда как только может. Хоть выжимай. Или, может, это скупое на объяснения почему оно здесь, желание все вернуть. Руки и ноги не слушаются, словно отшибленные от тела молотком. Сейчас Кириллу хочется, чтобы его обвели мелом и навсегда запечатлели таким беспомощным, вязким и уставшим. — Пацан, что случилось? — гулкие шаги отдаются в голове ударами и дребезгом цепей, — Ты чего это тут разлегся? Наркоайболитов вызывать? Кирилл фокусирует взгляд. Получается на удивление неплохо. — Ты? — над ним склоняется худощавый и изумленный силуэт, опираясь руками о выпрямленные колени. Чёрные длинные волосы вьются от влажности воздуха, а достаточно высокий для парня (Кирилл точно уверен, что это парень) голос вызывает приятное покалывание в области затылка. Как там это называется? Тенор? Или нет... — Я, — зачем продолжается эта беседа, Гречкин не знает, но ему так невыносимо… — Тогда идём. Твой папка решил тебя к психологу сводить. — Мой отец не прислал бы такого как ты, — шипит Кирилл, не раздраженно, скорее измученно. — Хорошо, не папка, это я спизданул чутка. Так мы идем? Голубые глаза отчетливо сверкают на фоне серого неба, и Кириллу почему-то хочется поддаться этому откровенному фрику; когда тот протягивает ладонь, сплошь покрытую венами, Гречкин, не раздумывая, принимает её, схватывая с собой еще и телефон. — Как зовут хоть? — осведомляется он, отчего-то посчитав, что этот вопрос сейчас важнее всего. — Давай так… Я Владислав. Можно просто Слава. — А Влад? — А Влад нельзя, — отрезает длинноволосый, поспешно прибавляя: — Тебе нельзя.