Солнце, нарисованное в голубых глазах

Когда они входят в жутковатый и не благоухающий подъезд, Гречкин окончательно решает для себя: его либо убьют, либо вовлекут в преступную группировку, либо попросят у отца огромный выкуп за него. А, собственно, сейчас плевать. Это будут уже не его проблемы, пора вынурнуть из того говна, в котором он сейчас. — Куда мы идём? — бесцветно осведомляется Кирилл, поднимаясь по лестнице вместе со… Славой…? — Знаешь… Сначала вот живёшь-живёшь, любишь кого-то, а потом… БАЦ! — Слава откидывает чёрные волосы на одну сторону и перелетает сразу через две ступеньки, останавливаясь у обшарпанной двери, — И за тобой грех появляется. И жить перестаешь. — Какой нахуй грех? Хватит хуйню нести! — возмущенно шепчет Гречкин, оказываясь наконец рядом с высоким Славой. — Либо ты звонишь в дверь, либо умираешь морально через недельку-другую. — Да блять, ты можешь нормально объяснить?! — шипит Кирилл, ёжась и зарываясь поглубже в красный свитшот. — Твоё Солнце. Оно умирает без тебя, я умираю, глядя на то, как прерывается его жизнь, а со мной под руку умирает еще кое-кто. Кирилла будто током пробивает. Нет, не током. Миллионы пик одновременно втыкаются в спину, и парень даже чувствует, как красный свитшот багровеет от крови, что выливается из обессилевшего сердца. Его Солнце. Он про Злату? Если да, то крайне странно, что он может дружить с ней или хотя бы знать её… Нет. Не может быть такого. — В глаза мне посмотри, уёбок, — внезапно отчеканивает Слава, и голос его так тверд, что Кирилл не может не взглянуть в голубые озёра, которые, кажется, сейчас перельются через края толстенных чёрных оболочек вокруг радужки. — Я вижу, как ты реагируешь, я прекрасно это вижу… — И что? Болезненные воспоминания, — начинает бесцельно отстаивать свою позицию Гречкин. — Я вижу, как твоё Солнце нарисовано в твоих глазах, я это великолепно вижу! — словно сожалея с улыбкой произносит Слава. — Ты любишь своё Солнце. И я это знаю. Ты никогда не придавал этому слову такого значения, называл всех своих шалав зайками, котями, пусями. Но не Солнцем. — Ты о чём вообще? — стараясь перевести тему, Кирилл смотрит на дверной звонок, мечтая прикоснуться к нему и наконец покинуть общество Славы. — Я о том, что ты чуть не умер, погасив её. И умрёшь, если заново не отыщешь. Звони, придурок, иначе сейчас с лестницы полетишь. — сдаётся тот, поднимая брови и сверкая глазами. Кирилл тянет руку к звонку, нерешительно оглядываясь. Что ждёт его за дверью? Цепкий взгляд сзади пробирается под кожу, крошечными крючками добираясь прямо к сердцу. Слава стоит молча, но даже сквозь тишину слышно, как он твёрдо и нервно дышит. Палец дрожит и невольно опускается на зеленую кнопку с небольшой вмятинкой. Через минуту дверь открывается, а за ней возникает рыжая бестия, слабо улыбающаяся и подзывающая молодых людей войти. — Ну что, рассказывай, Влад, как нашёл его? — слегка насмешливо осведомляется она, указывая Кириллу, куда поставить обувь. — Так вот кому можно тебя Владом называть, — обращаясь к Славе, протягивает Кирилл. — Что ты ему там наговорил? — тоже обращаясь к теперь уже Владу, поражается рыжая, — А ты, — шипит она, — хочешь судьбу твою раскрою? Я цыганка потомственная. Пусть это и не звучит по-цыгански, а скорее пугающе-принудительно, Гречкин кивает. — Сейчас ты зайдешь в эту комнату, не глядя пройдешь на балкон и будешь там, понял? — шепчет она, опасно близко подходя к Кириллу, — Не исполнишь — пеняй на себя. — Идём, — хрипит Гречкин, у которого от такого «экшена» дыхание перехватывает. Когда рыжая заводит Кирилла в комнату, соблазн поглядеть по сторонам охватывает его с невиданной силой, но слыша совсем близко дыхание «потомственной цыганки», он гасит это желание, как окурок. Единственное, что настораживает, это слабый запах знакомого шампуня. Интересно, где он такой уже чувствовал? — Злата? — смятенно шепчет он, оказываясь на балконе вместе с рыжей, держащей его своей крепкой, словно бы не женской, рукой. — Какая Злата? — шипит в свою очередь та, отпуская Гречкина, — Стой здесь и не оборачивайся, ни при каких обстоятельствах, понял меня? Кирилл лишь кивает, глядя цыганке в глаза. Они такие страшные, глубокие и бешеные. Прямо кровью наливаются. Он догадывается, что здесь с ним сделают всë, что угодно, но не двигается с места, по знаку послушно разворачиваясь и доставая из кармана сигареты. Многое нужно обдумать до рассвета.

***

Злата поднимается с кровати, протирая глаза и глубоко зевая. Ох уж эти питерские рассветы. Их и рассветами не назовёшь, так, светлеющие тучки. Переводя взгляд на обстановку комнаты и замечая закрытый балкон, Зайцева глядит в стекло, подскакивая на месте и выдыхая. Тёмный силуэт, виднеющийся там, уж очень знаком, но в той же мере чужд ей. Гречкин. Мерзкий блондин с порядочно отросшими корнями стоит спиной, выкуривая сижку на балконе? Серьёзно? Злата подлетает к парню и, не задумываясь, обнимает его со спины, щекой прижимаясь к лопаткам. Руки её обхватывают живот, где даже под плотной тканью проглядывают кубики пресса. Она вдыхает полной грудью, думая о том, как скоро она умрёт от пассивного курения. — Мне не разрешили разворачиваться, Солнце. Но я знаю, что это ты, — по звуку, Кирилл улыбается, и Злата в ответ. — Я тебя ненавижу, ты знаешь? — с нежностью шепчет она, отпуская его и ожидая дальнейших действий. — Знаю, конечно. Есть за что, — смеётся, разворачиваясь. — Как там у Регины дела? — с вызовом осведомляется Злата, поднимая брови. — Зачем ты напоминаешь, Солнце? — Хочу просто в очередной раз сказать, какая ты тварина, — улыбается Злата, хватая Кирилла за грудки и затаскивая в комнату. — Что ты делаешь? — через силу улыбается он, садясь на кровать. — Простыть тебе еще не хватало, — Злата закрывает балкон, присаживаясь рядом и сцепляя руки в замок. — Мы должны всё обсудить сейчас, да? — обреченный Кирилл роняет голову на руки, стараясь привести себя в надлежащее для такой ситуации состояние. Ну, хотя бы не беспокоиться. — По-хорошему да, но я бы предпочла просто предаться похоти и соблазну, ты же за этим пришёл? — вздыхает Злата, вставая с кровати и закрывая дверь. — Солнце, я пришел поговорить. Я правда не хочу ебаться с тобой без обязательств, почему ты уверена, что я именно за этим? — голос срывается. Ничего более оскорбительного он в жизни не слышал. — Я пошутила. Не за этим, так не за этим. — пожимает плечами Злата, снова присаживаясь на кровать. Кирилл так ненавидит себя сейчас. Он слабый, грязный и истеричный. Он испортил всё, как и всегда. Он никогда не доводил дел до конца, бросал и продолжал быть тем, кем всегда был. А здесь… Здесь он только слезает с кровати, вставая на колени и уныло подползая к Злате. — Солнце… — он кладёт голову на подставленные ею ладони и смотрит в глаза, протягивая руки к её лицу, как ребёнок к небесному светилу. — Гречкин, ты сам испортил о себе мнение… — Я так сильно тебя люблю, я знаю, что ты мне не веришь… — Ты растоптал мои чувства… — И тебе выбирать, умру я без тебя или за тебя… — Ты — блядская сволочь, Гречкин. Ты неблагодарная блядская сволочь… — Прости меня. — Ты не изменишься, никогда, Кирилл. Ты как был блядской сволочью, так и останешься! — Я знаю. Они тянутся друг к другу синхронно, зажмуриваясь будто в первый раз. Кирилл так хочет быть её и только её. Замереть в этом поцелуе, увековеченным в её нежных руках, быть низшим существом в этом мире, которое поцеловал Бог. Гречкин тает под прикосновениями её пальцев к его скулам; и колени, на которых он стоит совсем перестают болеть, и Регина, оставившая за собой неприятное чувство, моментально улетучивается из головы, и таинственные личности рыжей цыганки и Славы вдруг теряют свой смысл. Всё становится на свои места. Всё идёт нахуй, пока она его целует. А когда Злата осторожно отстраняется, он чувствует себя обманутым… — Злата, я зависим от тебя. Ты — хуже наркоты, блять, кто ты такая? Почему я так люблю тебя? — восхищенно глядя на девушку, шепчет Гречкин, — Будь моей жизнью, пожалуйста! Будь моим смыслом! Будь моим желанием бросить пить, курить, да что угодно! Я всё сделаю, только со мной останься! — Кирилл, ты… — Солнце, будь рядом! Я что угодно сделаю, я заплачу, хочешь лям? Два? Я могу тебя на престижную работу устроить! Не проблема! Просто находись рядом! Мне неважно, пусть даже ты не будешь моей женой, пусть просто другом, я буду так рад! — Кир, женой? — Да, я хочу жениться на тебе. Всё это, — он разводит руками, стараясь, судя по всему, охватить всю свою жизнь, — Это всё нахуй без тебя не нужно. Хочешь, я выкину все бабки в окно ламбы? Бедным раздам? Или… — Успокойся. Она крепко обнимает его за шею, прижимая к груди, а у Кирилла из глаз непроизвольно начинают течь ручьи слёз. Он сжимает простыню, чувствуя, как умирает в нём здравый смысл и просыпается безумная, тупая боль. Руки и ноги сводит, и они начинают трястись, заставляя Гречкина буквально обмякнуть в руках Златы, но та вдруг с силой поднимает его и шепчет так, что по спине и плечам пробегают мурашки от удовольствия: — Не раскисай. Когда еë губы снова атакуют лицо Кирилла, вдруг возникает второе дыхание. И ноги крепчают, и руки вдруг находят себе место на еë талии. Злата прижимает его к стене, боясь, что тот упадет, и Кирилл вроде хочет сказать, что всë хорошо, и ноги крепко стоят на полу, но не может. Властность Златы хороша, как искусство. Еë поцелуи окутывают рассудок медовой простотой. — Злат… — протягивает Кирилл, стараясь наконец потеснить Зайцеву в сторону до пошлости позолоченной — Арина никогда не изменяла своим генам — кровати. — Чего тебе? — залезая холодными руками под его худи и упорно стараясь поймать его взгляд, шепчет Злата. — Я люблю тебя. — тихо, но четко говорит Кирилл, ожидая реакции. — Прекрасно. — увлечённая, Злата не особенно обращает внимание на его слова. — Я хочу, чтобы ты стала моей. Навсегда. Я прошу тебя. — хнычет он, когда они оба оказываются на кровати, Злата — сверху, Гречкин — снизу. — Я должна тебя перевоспитывать, любить, готовить, убирать, работать на трех работах и терпеть? — До первого проëба, а потом ты уйдешь от меня. Злата поднимает брови. Такое предложение звучит очень громко, но заманчиво. Она оглядывает голый торс Кирилла и, словно бы стараясь занять руки в процессе размышлений, проводит по нему пальцами от соска до пупка. Кирилл вдруг издаëт что-то не то матерное, не то животное и запрокидывает голову, приоткрывая пересохшие губы. Волосы красиво лежат на подушке, и одной рукой Злата оттягивает, их, затем хватает в кулак и буквально заставляет Кирилла смотреть в глаза. — Чего ты от меня хочешь? — внезапно интересуется она. — Хочу, чтобы ты была моей. — Иди в баню с такими предложениями, — задумчиво произносит Злата, снова оттягивая волосы Кирилла и стягивая с него брюки вместе с трусами, — Либо ТЫ будешь моим, либо ты сейчас же выходишь отсюда и идëшь на все четыре. Кирилл только старательно кивает, прикусывая губу и стараясь не закричать от появления пальцев на его члене. — А сейчас? — вдруг снова приближаясь к лицу Кирилла, заглядывая в его глаза и сжимая головку в пальцах, шепчет Злата. Они оба понимают, о чëм она. — А сейчас… — вдруг начиная задыхаться, Кирилл тараторит: — Сейчас я очень хочу тебя. Только Злат, я хочу нежно, пожалуйста… Я устал от всего. Он закрывает глаза, чувствуя, как рука, крепко держащая его волосы, начинает осторожно поглаживать их у корней, а рука на члене движется тягуче-медленно, заставляя едва ли не вскрикивать от восторга. — Кир. — М? — Ты ДОЛЖЕН молчать. За этой фанерной стеной Влад и Арина, — в голове Кирилла вдруг всплывают забытые от желания вопросы про них, но когда он открывает глаза, видя абсолютно нагую Злату, они снова куда-то улетучиваются. — Я буду, — скулит он, чувствуя, как Злата осторожно поводит бëдрами, примеряясь и отпуская его член, продолжающий жаждать еë внимания. Спустя секунду Кирилл чувствует, как самая важная в его жизни девушка резко садится на его член, а пальцы в волосах едва ли их не вырывают. Он задыхается, вдруг вспоминая тот роковой день, когда позволил себе обидеть Солнце и заставил Солнце уйти. Он поднимает ослабевшую руку, направляя на неë едва фокусирующийся взгляд и с трудом распознавая там синяк от собственных зубов. Надо показать Злате, как он страдал. — Смотри на меня, — шипит Злата, ускоряя темп. — Но я… Посмотри… — пытается сформулировать мысль Кирилл, но девушка лишь шикает на него, продолжая ускоряться и громко-громко вздыхать. — Мешают руки, да, малыш? — с трудом молвит она, с лëгкостью хватая оба его запястья и издавая сдавленный, вымученный от долгого молчания, стон, — Так удобнее? Когда она рукой придавливает скрещённые запястья Кирилла над его головой, оказываясь лицом к лицу с ним, крышу сносит окончательно. Он словно забывается, зная только… Он ненавидит себя. За то, что когда-то заставил еë влюбиться, что сам влюбился, что теперь на всю жизнь обречет еë на проживание с моральным уродом, что больше никогда еë не отпустит. Ненавидит за Регину, которую он вообще принял за человека, за ту драку в клубе… И за то, что сейчас он так слаб, и сам раньше не мог признать, что любит, когда над ним доминируют. Или это Злата так влияет. Глаза Гречкина начинает щипать, в горле словно закрывается невидимая дверь против воздуха, а нос ужасно чешется. Первая тëплая слеза скатывается от уголка глаза куда-то в ухо, и Кирилл вдруг осознаëт, что никогда не ревел от любви, а тем более от прекрасных зеленых глаз напротив. Просто глаз. Его веки закрываются, ему так стыдно за эти слëзы, и он очень-очень старается сконцентрироваться на чëм-то, что сейчас не заставит его плакать. Но концентрируется он только на том, что скоро кончит от таких правильных и приятных движений Златы на его члене. И слëзы текут с новой силой просто от того, как она внезапно несдержанно и хрипло стонет. Кирилл бы сейчас с удовольствием покричал, стал бы извиваться под ней и выстанывать такие грязные слова, но… Но ему сказали молчать, поэтому он просто не переставая плачет. А затем кончает и распахивает глаза, без передышки шепча заветное «Солнце» и вдруг вспоминая, что впервые забыл о предохранении. Он внимательно смотрит в лицо любимой, незабываемой Златы. Еë чуть влажные губы, приоткрывшиеся в немом стоне, веки, крепко сжатые от напряжения, еë трясущуюся руку на его запястьях. Он чуть приподнимается, осторожно целуя еë губы и опасаясь отказа в ответной ласке. Она изможденно отвечает на его поцелуй, уже через секунду опускаясь на кровать и забираясь под одеяло. — Надеюсь, я не сильно тебе руки отдавила, — усмехается она, благосклонно разрешая Кириллу лечь рядом и положить голову ей на грудь. — Я люблю тебя. Я отчаянно тебя люблю, Солнце.

***

Влад встаëт часов в одиннадцать, словно с бодуна. Спалось ужасно, сны снились крайне отвратительные, а еще ужасно хочется пить. Не одеваясь, он бегом направляется в сторону кухни, вдруг ощущая порыв желания посмотреть на спящую Злату. Ну, он надеется, что она спит. Что не увидела Кирилла или прогнала его. Когда он толкает дверь и заглядывает в щелку… Всë рвëтся. Внутри словно обрываются тысячи маленьких капилляров, и он в секунду теряет уйму крови. Взгляд упирается в блондинистую голову на груди одного из самых любимых людей в его жизни. Он с трудом поднимает голубые глаза выше, видит распахнутые глаза Златы и смотрит на неë, желая спросить только одно: «За что?» За что она любит Гречкина? За что сейчас она позволила ему лежать на еë груди? За что она так с Владом? Но Гаранин только одергивает себя, мотая головой, и, снова глядя в глаза Злате, улыбается. А она несмело поднимает уголки губ в ответ, кивая ему, будто бы в благодарность. И он видит слезу, катящуюся по еë щеке. Она не полюбит его. Как бы не хотела.