Ah shit, here we go again

      Голова просто разрывается пополам, когда он открывает глаза и их ослепляет слабый свет настольной лампы у кровати. За окном снова темно, или все еще? Джун кое-как поднимается с хрустом в позвоночнике, придерживая окаменевшую шею рукой, и не понимает ничего: какой сейчас день, сколько времени, где он находится и кто, черт возьми, эта девушка с бутылкой соджу, сидящая в кресле напротив? Она наблюдает за ним с интересом и молчит, улыбаясь. Красивая, но как будто потрепанная жизнью, в одном шелковом халате. Джун не может вспомнить буквально ничего, начиная с момента, когда они, вроде как, расходились по домам после поминального ужина.       — Таблеточку от похмелья? — предлагает девушка.       Она подходит к нему и нежно гладит по его коротким, торчащим во все стороны волосам. Он же смотрит на нее в полном недоумении, но соглашается. Сходив на кухню, девушка дает ему стакан воды, в котором, шипя, растворяется большая круглая таблетка, и садится рядом. Смотрит на него, как любящая мать смотрит на сына, и Джуну от этого в высшей степени неуютно. Выпивая шипучку залпом, он все думает, что у них с ней было в этот кусок его жизни, который мозг не смог записать в воспоминания?       В целом он чувствовал себя паршиво, и дело не только в похмелье после, видимо, целого моря алкоголя, который он выпил. Джун упустил из рук буквально всю свою жизнь и теперь чувствовал себя потерянным и безликим, словно умер. Умер еще в тот день, когда такси Джина разбилось всмятку о встречный грузовик.       — Ничего, скоро станет полегче, — успокоила его девушка, с сочувствием наблюдая за меняющимся выражением его лица, от осознания до горького сожаления и отвращения к самому себе. — Есть не хочешь?       Вместо ответа парень прошаривает свои карманы в поисках телефона, осматривает пространство кровати и вокруг, но не находит ничего, кроме черной фарфоровой урны, лежащей у подушки. Девушка замечает, как он смотрит на нее, и спрашивает шепотом:       — Это кто-то важный, да? Ты весь день спал с ней, я хотела убрать на тумбочку, но ты так в нее вцепился… и плакал во сне…       Джун горько усмехнулся и устало потер лицо дрожащими руками.       — Важный… — тихо отозвался он, пытаясь сдержаться.       Его мутит, тошнит, все тело болит, сломанная кость руки словно горит огнем, но все это — ничто, по сравнению с болью утраты. Он попытался утопить ее в алкоголе, но как видно, ничего не вышло. Джун, кажется, впервые за эти дни осознает, что его больше нет. Урна с прахом — все, что от него осталось, боже. Волна непрошенных эмоций накатывает на него, и он тонет, с силой зажимая переносицу пальцами, чтобы не скатиться в полнейшую истерику. Девушка поглаживает его по спине и сочувственно поджимает губы. Она видит его боль и понимает ее. Несколько лет назад она чувствовала то же самое и именно поэтому привела его сюда прошлой ночью, найдя обезумевшего от горя и напившегося в край Намджуна на улице. Сейчас ей хочется сказать ему что-нибудь в утешение, но она молчит, прекрасно зная, что никакие слова тут не помогут.       — Где мой телефон? — наконец спрашивает Джун, заставляя себя подумать о другом, о тех, кто еще жив, кто, он надеется, что еще жив.       — Сейчас, — сказала девушка, поднимаясь. — Я поставила на зарядку, он разрядился. Тебе столько названивали, пока ты спал.       Она принесла телефон, и он с замиранием сердца стал проверять сообщения и звонки. Несколько пропущенных от Чонгука, несколько от Юнги, в том числе последний около часа назад. Помедлив, Джун все-таки набирает его, молясь, чтобы тот взял трубку.       — Господи, слава богу! — громко вздохнул Шуга. — У тебя все нормально? Где ты?       — Все нормально, — глухо отозвался Нам, оглядываясь в очередной раз и смотря на незнакомку. Не убирая телефон, он спрашивает у нее: — Где я?       Она усмехнулась, качая головой, и назвала полный адрес. Джун начал повторять его, но Шуга перебил:       — Да, да, я услышал, ты ее хоть знаешь?       — Нет, — честно ответил он и вздохнул, глянув на девушку. Она слышала все через громкий динамик его телефона и ни капли не обижалась.       — Меня зовут Хваюн, — подсказала она и усмехнулась, потому что так и знала, что он не вспомнит ее имя, когда проснется.       — Спасибо, что позаботились о нашем друге, Хваюн-ши, — сказал Юнги нарочито уважительно и громко, — но теперь я его заберу обратно, ладно? Джун, будем через двадцать минут, собирай монатки.       — Подожди, Юнги, скажи мне… остальные где?       — Расскажу тебе потом, они в порядке, почти.       — Ладно, до встречи, — попрощался Джун и положил трубку, боясь даже представить, что значит это «почти».       Поднявшись с постели, он обреченно вздохнул и в который раз растерянно посмотрел вокруг, в этот раз в поисках своего пиджака.       — Он в коридоре на вешалке, — догадалась Хваюн. — Еще рано выходить, может, сделать тебе чай?       — Нет, спасибо, — Джун старался быть учтивым. — Я пойду, подышу воздухом, проветрю голову.       И хотя ей было немного жаль, девушка не стала возражать, только понимающе кивнула и проводила до двери своего ночного гостя с тяжкой ношей в фарфоровой урне. Надев пиджак, он сразу достал сигареты и зажигалку, но подумав, спросил:       — У тебя есть спички или зажигалка?       — Да, — ответила она и достала из кармана халата дешевенькую ярко-желтую зажигалку. — Забирай, не жалко.       — Спасибо, — сказал Джун и протянул ей свою Зиппо. — Она заправляется бензином, в табачном магазине можешь купить.       — Какой-то неравноценный обмен, — задумчиво произнесла Хваюн, рассматривая красивый рисунок на стали.       — Да, я должен тебе гораздо больше за спасение моей жизни, — Джун усмехнулся и с благодарностью посмотрел на девушку, на одну ночь случайный образом ставшую его ангелом-хранителем.       — Я спасла тебе жизнь?       Он лишь улыбнулся на прощание и ушел, не ответив и оставив Хваюн стоять в коридоре и удивленно хлопать глазами. Сам Джун осознал этот жест только позже, когда курил последнюю сигарету, стоя у края парковки рядом с ее домом. С этой Зиппо началась его жизнь как наемного убийцы, и он оставил этот символ там, где она закончилась. Смотря на зарево от огней ночного города, он почему-то уверен, что теперь все в самом деле закончилось. Навсегда, и от этого на душе совсем немного легче.       Трое ждали на кухне наступления утра, времени, когда больницы открываются для посещения. За окном медленно светало, небо затягивало серыми облаками, а чайки кричали, низко пролетая над домом. Юнги варил рамен, остальные молча наблюдали за ним. Такое противоестественное спокойствие царило здесь, они снова и снова удивлялись ему, и никто не хотел включать утренний выпуск новостей по телевизору или смотреть ленту в телефоне. После пережитого они абстрагировались, замкнули свой мир на этой кухне, хотя бы на эти несколько часов, пока ждут, чтобы просто не сойти с ума от уровня стресса в организме.       Закончив готовить, Юнги разлил суп по трем тарелкам и расставил их на столе. Это было просто необходимо — поесть, выпить стакан воды, да что угодно обыденное, даже если их сознание протестовало против этого, возвращая в мысли тревожные воспоминания. Чимин включил на телевизоре канал, по которому день и ночь крутили старые сериалы, чтобы тишина не раздавила их, пока они молча ели.       — Это был лучший рамен в моей жизни, — с тяжелым вздохом заявил Чимин, отставляя пустую тарелку в сторону.       — Немного пересолил, — заметил Намджун.       — Да, — согласился Юнги, доедая последний кусочек свинины.       — Лучший рамен, — улыбнулся Чимин, намеренно игнорируя мнение остальных.       Суп стал для него лучшим, потому что сегодня они все еще живы, несмотря ни на что.       — Рад, что тебе было вкусно, — невесело усмехнулся Юнги и встал, чтобы убрать посуду в раковину.       — А Джун-хену разве не вкусно? — Чимин посмотрел на него с требованием положительного ответа, и тот согласился:       — Да, вкусно, спасибо, Юнги.       — Не за что, — он отвернулся, чтобы спрятать благодарную смущенную улыбку. — Хорошо, когда есть, кому варить рамен посреди ночи.       — У нас есть еще часа три, — сказал Джун, машинально говоря о деле, — надо избавиться от машины Сонми и посмотреть, что с нашей.       — Ее придется отмывать от крови целый день, — вздохнул Шуга устало.       — А можно сначала покурить? — спросил Чимин, глядя на хенов большими, умоляющими глазами.       Мет уже отпускал, и его начинало заметно потряхивать, так что как только ему дали добро, он кинулся к окну, доставая из кармана джинсов заначку: травку и лист папиросной бумаги. Юнги не сразу заметил, что Чимин скучивает косяк, стоя у распахнутого настежь большого окна, и трясется, как лист на ветру. Сладкий запах быстро заполнил кухню, вытесняя ароматы еды.       — Ну не марихуану же! — воскликнул Юнги, всплеснув руками. — Сигареты не катят что ли?       Обернувшись, Чимин посмотрел на него так, что тот все понял без лишних слов, только расстроенно вздохнул и сел за стол, опершись на него локтями: «Что ж, придется начинать все заново…».       — Дай затянусь, Чимин-а, — Джун подошел к нему и мягко пододвинул, чтобы встать рядом.       — Серьезно?! — возмутился Шуга и сначала без сил упал головой на стол, а потом, шумно набрав в грудь воздуха, подошел к ним.       Они раскурили косяк на троих. Чимин был не против, хоть для него сейчас этого было совершенно недостаточно, и в голове уже вертелись мысли о том, чтобы поехать за дозой на свою съемную квартиру. Останавливала только неуверенность, вызванная близостью Юнги.       И все же он попытался улизнуть, когда они поехали избавляться от машины Сумина, правда, затея провалилась буквально сразу. Джун забрал свою машину у дома Чонгука и Тэхена, взяв ключи в их квартире, думая о том, что оставить при себе запасные ключи от всех их арендованных апартов, было более чем хорошей идеей, а в это время Юнги ехал с Чимином на Лэнд Ровере за город, к автомобильной свалке. Пару раз за свою карьеру они уже пользовались услугой превращения машины в кусок бесхозного металла за дополнительную плату. Теперь им осталось надеяться, что это в последний раз.       На одном из перекрестков, когда они остановились на светофоре, Чимин спросил:       — Можешь высадить меня через пару кварталов? Я зайду к себе за вещами, потом…       — Нет, не могу, — ответил Юнги не раздумывая.       Младший пытался скрыть симптомы отхода как мог, но хен знал их уже наизусть и все прекрасно понимал: не вещи ему нужны, а доза.       — Блин, ну Юнги, не выебывайся! — бросил Чимин расстроенно и сразу прикусил язык, осознав, что ляпнул большую грубость.       Шуга посмотрел на него, изогнув одну бровь, стараясь не принимать это близко к сердцу.       — А может это ты не выебывайся и начинай слезать с наркоты? — совершенно спокойно ответил он, продолжая ехать дальше, не собираясь останавливаться ни при каких уговорах.       — Ты же понимаешь, что это не так просто? Я не могу так сразу… — Чимин осознавал правильный путь, которым стоит идти, но зависимость в его голове переворачивала все с ног на голову и заставляла искать любые способы получить дозу, принять хоть немного.       — Можешь, мы с тобой это уже проходили, Чимин-и, один раз получилось — получится и теперь.       — Да блять, — вздохнул он, натянул на голову капюшон, скрывая половину лица, и сложил руки на груди, всем своим видом выражая недовольство. По большей части самим собой, своей зависимостью и жизнью, которая снова привела его к ней.       Его раздражает быть заложником собственного мозга, раздражает постоянно терять контроль над эмоциями и поведением. Он всей душой не хочет быть сволочью, но именно таким неизбежно становится, когда организм требует дозу и не получает ее. Это отвратительно, и он бессилен перед желанием принять что угодно, лишь бы упокоить свое больное тело.       — Я буду рядом, — тихо сказал Юнги, прекрасно видя, как ему медленно становится все хуже и хуже. — Все наладится.       Чимин только грустно усмехнулся, а вертевшееся на языке «спасибо» так и не сказал. И все же в глубине души искренне верил в слова хена хотя бы потому, что если не ради этого «наладится» они через столько прошли, тогда ради чего? Уж точно не ради смерти от передоза в полном одиночестве. Пока мимо проносились унылые виды пасмурного Сеула и его пригорода, мысли Чимина все крутились и крутились по кругу: от амфетамина до воспоминаний о той грани, на которой балансировали их отношения в прошлый раз. Они выдержали только благодаря огромному терпению Юнги, и сейчас Чимин боялся, что этого окажется недостаточно, что он все равно все испортит, и мысль об этом приводит его в такой ужас, от которого даже перестает трястись нога.       — Приехали, — сказал Юнги, возвращая парня в реальность легким прикосновением. — У тебя температура что ли? Весь горишь.       Он стянул с него капюшон и потрогал лоб, убеждаясь, что ему не показалось, но Чимин сразу нервно отмахнулся и почти вывалился из машины. Казалось бы, на свежем воздухе должно стать полегче, но этот запах машинного масла, бензина и железа. Или привкус крови во рту из-за того, что Чимин сожрал половину своей щеки, думая о том, как они с хеном могут поссориться и тот его бросит. Он пошарился по карманам, нашел только пустую пачку сигарет и расстроился еще больше.       — Есть сигареты, хен? — спросил он, пока Юнги не ушел к одному из работников.       Тот без вопросов отдал ему всю пачку и попросил никуда не уходить.       — Да здесь только под пресс идти, — пробурчал Чимин себе под нос, закуривая.       Он выкурил две сигареты с небольшим перерывом, пока Юнги договаривался о сдаче машины и пока не приехал Джун, чтобы забрать их. Откуда-то из гаража послышались сокрушения о том, как жалко прессовать такую крутую тачку. Чимин усмехнулся, для него она лишь якорь, от которого необходимо избавиться, чтобы жить дальше.       Когда наконец машину приняли, парни понаблюдали, как красота превращается в мусор с диким скрежетом и грохотом, и поехали обратно в город, мысленно сбрасывая камень с плеч. Возвращаться было уже и правда легче, хоть и совсем немного. Предстояла еще очередная бюрократия в больницах, и они надеялись, что все-таки не увидят никого из друзей при смерти.       Сидя на заднем сидении один, Чимин вертел головой от нервов и в один момент наткнулся взглядом на черную урну на полке позади себя.       — Это что, Джин-хен? — спросил он, и его передернуло от жути.       Юнги обернулся и, действительно увидев урну с прахом друга, вздохнул:       — Ты его везде с собой будешь возить?       — Он тебя смущает? — спросил Намджун совершенно спокойно.       — Это странно, — Юнги повел плечами и отвернулся к окну.       — Ну, пока придется потерпеть, уж извините.       — Почему ты вообще не оставил его в колумбарии?       — Это ненормально, — согласился Чимин, пока Джун сам в себе искал причину забирать прах с собой, — умерших надо отпускать.       — Вот только не давите на меня, — нахмурился он недовольно, ведь парни били по больному.       — Извини, без обид, — сказал Юнги.       — Надо развеять его в каком-нибудь красивом месте, — предложил Чимин, вспоминая последние разговоры Сонми и Суджина про попытку Джина сбежать.       — В красивом месте? — Намджун задумался, но в голову ничего не шло, как будто все места, где они когда-либо были совершенно не подходят для такого описания.       — На Сицилии, — тихо добавил Пак. — Он должен был улететь туда.       — Звучит красиво, — хмыкнул Юнги, грустно улыбаясь.       Ему в голову пришел непрошеный вопрос: где бы он развеял прах Чимина, если бы пришлось? Отвечать на него стало страшно, и он попытался отвлечь себя на что-то более насущное.       — Сицилия… — задумчиво произнес Джун. — Что ж, пусть будет Сицилия.       Хотя он не мог сказать даже себе, когда найдет в себе силы и смелость для этого, когда сможет отпустить его и сможет ли вообще. Это слишком больно, сейчас он точно не готов. Не готов принять жизнь без человека, который был ее большей частью. Это как ходить с дырой в груди, полной сжирающей тебя пустоты. Она никогда не зарастет.