Ah shit, here we go again

      12 октября       Прежде чем войти внутрь, Юнги выкуривает сигарету, стоя под зонтом вдали от главного входа. Уже третий день льет дождь, солнце не проглядывает даже не пару минут, но все равно на душе сегодня как-то хорошо. Хорошо и легко, потому что первый и самый тяжелый этап выхода из зависимости пройден, а остальное кажется уже не таким страшным. Сегодня Чимина выписывают, и Юнги даже немного улыбается, разговаривая с девушкой в регистратуре и заполняя последние бумаги. Несколько бланков, несколько подписей и оплата последних счетов. Закончив, он благодарит ее, а потом по пути в палату рассыпает «спасибо» и поклоны медсестрам, которые запомнили его в лицо за эти дни, и лечащему врачу, которого встречает у палаты.       — Это моя работа, — с легкой улыбкой отвечает мужчина, кивая. — Рекомендации я Чимину уже дал, но скажу и вам: ближайшие три месяца обязательно посещение психотерапевта, продолжение приема назначенных лекарств, хорошее полноценное питание и положительные эмоции. Так как это уже второй выход из зависимости, должно быть полегче, но главное — это отсутствие причин для ее возвращения.       — Я позабочусь об этом, — сказал Юнги и отвесил еще один поклон.       — Это хорошо, что он не один, но при любых проблемах обязательно связывайтесь с его врачом. Удачи вам обоим.       Врач ушел, и Юнги с коротким стуком зашел в палату. Чимин, уже готовый наконец покинуть это ужасное, пусть и весьма комфортное, место, стоял у окна. Он держал в руке свою кожаную куртку и завороженно смотрел, как быстро капли дождя стекают ручейками по стеклу. На голос хена он обернулся не сразу и посмотрел на него с глубоко засевшей в душе тоской.       — Ты такой красивый, хен, — вздохнул он, как будто это было плохо.       — Твое блеклое отражение, не более, — усмехнулся Юнги, подходя ближе. — Готов возвращаться домой?       — Домой? — тихо переспросил Чимин, удивляясь и сам не понимая почему.       Его взгляд был все еще затуманен от лекарств и блуждал вокруг, не цепляясь ни за что. Пак отступил от окна, пошатнувшись, и угодил спиной в легкие объятия.       — Домой, — повторил Юнги.       Он прижал его к себе, смыкая руки на талии, и положил подбородок ему на плечо.       — Или будешь скучать по своему врачу?       Вдруг Чимин негромко рассмеялся, но даже так чувствовалось, что сил в его организме нет совершенно.       — Может быть и буду, — ответил он, отстраняясь. — Но лучше забери меня отсюда, здесь от скуки умереть можно.       Юнги с удовольствием повел его из палаты и по коридорам на живительный свежий воздух.       — Я недостаточно развлекал тебя? — спросил он, не отпуская его руку ни на секунду и совершенно не замечая взглядов, направленных на них.       — Достаточно, хотя я все еще считаю, что в таких дежурствах у моей постели не было нужды.       Они переглянулись, и Чимин немного покраснел.       — Спасибо.       — Пожалуйста, — Юнги усмехнулся своим мыслям. — Еще не придумал, что хочешь на ужин? Я планировал заехать в магазин по пути.       — Если ты не против, я бы предоставил все решения тебе.       — Тебе это тяжело?       — Да.       И тяжело — это еще мягко сказано, потому что любые вопросы типа «что ты хочешь» или «как ты думаешь» вызывают у него почти физическую боль в груди из-за отсутствия ответов. Мозг в прямом смысле работает на минимальных оборотах, и мысли текут мучительно медленно, он чувствует себя полным идиотом, тем более когда его о чем-то спрашивают. Это так унизительно — быть настолько упрощенной версией самого себя, и он ничего не может с этим сделать, он должен пить нейролептики и транквилизаторы, чтобы вместе с его личностью внутри спала и медленно умирала зависимость.       Они выходят на улицу, и мысли совсем немного проясняются, а в груди просыпается жгучее желание курить. Юнги понимает по взгляду и, как только они отходят от входа на несколько метров, достает пачку сигарет и зажигалку. Руки Чимина трясутся от холода и нетерпения, когда он четыре раза безрезультатно чиркает колесиком зажигалки. Хен терпеливо забирает ее, меняя на зонт, и помогает прикурить, закрывая пламя ладонью.       — Спасибо, — говорит Чимин, выдыхая дым первой за сегодня сигареты. Она чудесна.       Юнги тоже закуривает, забирает зонт обратно, и они направляются к парковке, откуда им навстречу уже идет улыбчивый Минхен.       — Все, каторга закончена? — говорит он, равняясь с ними. — Домой? Вас подвезти?       — Нет, спасибо, — отвечает Юнги гораздо менее хмуро, чем обычно, чем приятно удивляет полицейского, — я на машине.       — Ну отлично тогда! — улыбается Минхен. — Позвольте узнать ваш маршрут, пожалуйста.       — Заедем в магазин в начале квартала, потом домой, — Шуге не особо нравится рассказывать кому-то каждый свой шаг, но за эти дни он уже начал к этому привыкать.       — Больше никуда сегодня не собираетесь?       — Думаю, нет.       — Ну хорошо, я запомню, — кивнул Минхен. — Мне надо поговорить кое с кем в больнице, а потом я снова ваша охрана до вечера, так что может еще увидимся.       Он подмигнул Чимину, все это время внимательно на него смотревшему, и легкой походкой пошел дальше, ко входу в больницу. Процесс по делу Сонми шел так хорошо, это не могло его не радовать, и он совсем не замечал ни дождя, ни луж под ногами, ни взгляда, направленного ему в спину. Юнги понаблюдал за ним еще немного, докуривая, и со вздохом повел Чимина к машине. Тот шел за ним покорно и молча, догоняя произошедший разговор с опозданием в целую минуту.       Чонгук стоял у раковины, мыл посуду после обеда, и вода стекала по его рукам до локтей и капала на пол. Все эти дни после выписки из больницы, он чувствовал себя странно и его взгляд периодически пропадал в пустоте. В целом, думал он, теперь все хорошо: их раны заживают, судебный процесс скоро начнется и, когда они больше не будут нужны для показаний в суде, их подписку о невыезде аннулируют, и они вдвоем смогут уехать куда-нибудь подальше. Но во всем этом таилось что-то еще, Чонгук никак не мог это распознать, и порой что-то тревожило его подозрительно сильно. Как будто все не может быть вот так, что это неправда. И споласкивая под теплой водой последнюю тарелку, он снова видит кровь на своих руках.       — Эй, ты чего завис? — шепчет Тэхен ему на ухо, обнимая со спины. — Все в порядке?       — Да, — Чонгук оборачивается и заставляет себя улыбнуться. — Схожу в магазин сейчас, тебе что-нибудь взять?       Тэхен смотрит на него внимательно и все прекрасно понимает. То, что Чон сделал, не могло пройти бесследно для его психики, но он наотрез отказался от психологической помощи, и заставить его было просто невозможно. Тэ не знает, как ему помочь, и тщетно борется с чувством вины и беспомощности, каждую ночь просыпаясь от его криков. Кошмары — это лишь малая часть ужаса, поселившегося в душе Чонгука, и его можно было бы спасти от этого, если бы он только позволил.       — Я пойду с тобой, — ответил Тэхен.       — Может не стоит? — Чонгук вытирает руки и аккуратно обходит его. — Твоя кость еще не до конца срослась.       — Физиотерапевт говорит, что ходить мне полезно, — парирует он, принимая самый уверенный и спокойный вид. — С этой штукой тем более ничего кости не будет.       Чонгук с тоской посмотрел на локтевой костыль, на который хен опирался, и тяжело вздохнул.       — Ну не в таком же количестве ходить…       — Ты не представляешь, какое это удовольствие — ходить самому, — усмехнулся Тэхен и сделал несколько шагов вперед, как будто показывая, что все в порядке. — Так идем?       Чонгуку не осталось ничего, кроме как согласиться. Им обоим, впрочем, теперь стало крайне тяжело отпускать друг друга куда-либо по одиночке, и мысль о дежурстве полицейских никак не успокаивала тревожные мысли. Они собрались и пошли в магазин, почти единственное место в последние дни, куда они вообще выбираются из дома, ставшего их неприступной крепостью, где дверь закрывается на три замка, а в тумбочках у кровати лежит по пистолету.       — Знаешь, я думаю, нам стоит проведать Намджуна, — говорит Тэхен, ковыляя по тротуару, как черепаха, и шаркая по желто-оранжевым опавшим листьям.       — В наш последний разговор он не звучал, как человек, который хочет кого-то видеть, — хмыкнул Чонгук, праздно смотря по сторонам и не понимая, что подсознательно высматривает в прохожих и проезжающих мимо машинах опасность.       — Если мы его так и оставим одного, он сам себя с ума сведет, ну ты подумай, потерять любимого человека, почти потерять остальных друзей и оказаться совершенно бесполезным в ситуации, в которой раньше он бы разобрался, как нефиг делать. Я просто волнуюсь, что он решит… сделать что-нибудь с собой, понимаешь?       — Понимаю, — глухо отозвался Чонгук, бессовестно игнорируя собственные чувства, чтобы не попасть в их ловушку. — Давай сходим.       Они решили не откладывать, и зайдя домой, чтобы оставить продукты, пошли к другу. Чонгук звонил ему по пути, чтобы узнать, дома он и есть ли у него планы. Ответ был короткий: «да» и «нет». По этому абсолютно безэмоциональному диалогу парни в очередной раз убедились в отсутствии у друга желания с кем-либо общаться, но все равно пошли к нему, потому что оставлять все так точно нельзя, иначе все станет гораздо хуже, а они больше не могут позволить себе терять друзей.       Когда они пришли, на самом деле Намджун был рад их увидеть, хотя по его лицу и поведению этого невозможно было понять. Он выглядел потухшим и безжизненным, как старая выцветшая фотография, и говорил так тихо, что приходилось прислушиваться. Чай для гостей был уже готов, и Джун глубоко в душе радовался, что может сделать хоть что-то для кого-то. Чонгук и Тэхен же в свою очередь приложили все усилия, чтобы отвлечь его от тягостных мыслей и беспросветного одиночества хотя бы на пару часов. У них это получалось, но оба думали о том незаменимом человеке, чьи шутки у каждого из них вызывали улыбку, кто любую проблему делал не такой уж и большой ношей. Их разговор не мог не прийти к его имени.       — Кстати, а… — спросил как-то Чонгук неуверенно, — тебе не звонили насчет Хоби?       Джун посмотрел на него грустными, впалыми глазами и вздохнул.       — Звонили, — сказал он, и в голосе сквозило такое горькое сожаление, что они могли почувствовать его на своих языках.       — И что? Какие прогнозы? — Тэхен поерзал на стуле и наклонился ближе, чтобы услышать точно каждое слово.       — Он пришел в сознание, прогнозы хорошие, ожоги заживают нормально, — говорил Джун совершенно безжизненным голосом, как заученный текст, который он так и не понял.       — Ох, это же отлично! — с облегчением вздохнул Чонгук и заулыбался. — Надо сходить к нему, обязательно, нас уже пустят?       Улыбке на его лице не суждено было сиять больше нескольких секунд.       — Нет, — ответил Джун и допил остывший чай.       Он поставил кружку на стол так тихо и осторожно, как мог, чтобы не растревожить собственные чувства. Они уже готовы разорвать его на части.       — Почему? Если ему лучше… — Спросил Тэхен с опаской.       — Хоби запретил приходить к нему всем, кроме следователя и… Чимина.       — Что? — возмутился Чонгук, аж подскочив на стуле. — В смысле? Мы же его лучшие друзья!       Джуну нечего было ответить, и он только закрыл лицо руками, устало качая головой.       — Может, — предположил Тэхен, — поэтому и запретил?       — Чего?       — Я бы запретил тебе приходить ко мне, если бы у меня обгорела половина тела…       — Серьезно? — Чонгук непонимающе смотрел то на него, то на Джуна, готовый взорваться от негодования. — Почему?       Тэхен не знал, как объяснить это чувство словами, и промолчал, искренне сочувствуя Хосоку и понимая его желание отгородить близких от себя. Чтобы они не видели, каким он стал, не видели его боль и не сожалели зря, не в силах вернуть время назад и спасти его.       — За чувства Чимина, значит, он не переживает, — Чонгук недовольно цокнул языком и насупился.       — Может Чимин поймет его лучше, чем мы, — сказал наконец Намджун, беря себя в руки.       — Ну тогда я звоню Юнги-хену, — бросил Чон и тут же достал телефон.       — Зачем? — Тэхен тронул его за руку, но сразу понял, что остановить парня не получится.       — Пусть едут к Хоби, а потом Чимин нам все расскажет, я хочу знать все, — тараторил он, находя номер в недавних звонках.       — Думаешь стоит?       — Это лучше, чем оставлять его там совсем одного, — ответил за младшего Намджун.       Поговорив с Чонгуком, Юнги, узнав подробности, согласился с этим мнением. Они поедут в больницу, и не имеет значения, увидят Хосока или нет, он будет знать, что его друзья рядом, что он не один. Чимин же возражать не стал, хоть и понял, что происходит, только со второго раза.       Уже когда в вечерних сумерках они ехали в больницу, для него решение Хоби стало совершенно естественным, и потом, увидев его, он понял, что теперь они делят на двоих одно и то же чувство. Жизнь сломала их на мелкие кусочки, но не довела дело до конца, и теперь они обречены склеивать себя по частям до последнего дня, который, как бы им не хотелось, приблизить сами не смогут.       Чимин вошел в палату один, и как ни странно, пугающее зрелище не заставило его ни вздохнуть, обомлев, ни вздрогнуть. Пусть в его груди и сжалось сердце, он все же наоборот усмехнулся.       — Привет, — сказал он, садясь рядом с кроватью.       Хоби посмотрел на него затуманенным взглядом и слабо улыбнулся, говоря:       — Можешь теперь называть меня KFC.       — Типа жареная курочка?       — Мгм.       Чимин тихо посмеялся, смотря на него. Половина лица, вся правая рука, шея — все в красно-коричневых ожогах, на них образовалась грубая корочка, а на ней поблескивает в холодном свете палаты толстый слой мази.       — Разве они не должны быть закрыты? — спросил Чимин, показывая на его руку.       — Хреново выглядит, да? Просто ужасно.       — Да нет, знаешь, будет похоже на татуировку.       Хоби усмехнулся и ответил так спокойно, как будто речь шла о каком-нибудь бумажном порезе:       — Пока так, позже еще раз обработают и перевяжут.       — Больно, наверное?       Хоби нахмурился, потому что не сразу понял, что Чимин сказал, а потом взглядом указал на капельницы, трубки от которых тянулись к катетеру на сгибе его локтя.       — А, ну да, — кивнул Чимин и неосознанно дотронулся до своей руки, где еще виднелся след от такой же системы.       — Хотя все равно каждое мгновение — сплошная боль.       — Я понимаю…       Они встретились взглядами, и одинаковые звери цепанули острыми когтями их уставшие сердца.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Хосок, заранее зная ответ. По его глазам все видно, но он хочет услышать.       — Не лучше, чем ты, — вздохнул Чимин, отводя взгляд. — Хотя второй раз слезать как будто проще.       — Ты ведь не один борешься с этим?       — Конечно нет, от Юнги невозможно отделаться, он опекает меня теперь еще больше, чем раньше.       — Ну и хорошо, — Хоби улыбнулся. Он искренне рад за этих двоих. — Вдвоем всегда легче, чем одному.       — Вот именно.       Чимин вдруг посмотрел на него прямо, и даже его взгляд стал намного яснее.       — Что именно? — Хоби покачал головой, как будто отрицая явный намек.       — Он хочет увидеть тебя, — сказал Чимин, не отводя взгляд.       Хоби не смог его выдержать.       — Ты же понимаешь, почему я запретил им приходить. Ему тем более.       — Они все равно здесь.       — Да блять… — Хоби закатил глаза и вздохнул. И все же ему было приятно это услышать.       — Я его позову.       — Чимин, не надо!       Пак уже собрался идти, но Хосок схватил его более здоровой рукой и остановил.       — Ты разрешил мне прийти, потому что знал наверняка, что я тебя пойму, — сказал Чимин спокойно, но чувствуя, как в горле встает ком. — И я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Ты боишься разрушить эту стену и увидеть, что за ней на самом деле. Твои ожоги заживут, но избавится от одиночества, когда ты отдалишься ото всех, будет уже очень сложно.       — Не надо ни в чем меня убеждать, Чимин, — Хоби отпустил его руку и отвернулся.       — Я не… извини, я просто хочу сказать, ты ему нужен. Вы тонете в одном море.       И хотя он не смотрел на него, Чимин чувствовал, что Хосок почти решился, поэтому остался молча сидеть рядом в терпеливом ожидании. Он так хотел искупить свою вину во всем произошедшем, что слезы невольно начали душить его при мысли, что ничего не получится, что он не сможет помочь Хоби.       Эти минуты стали такими тяжелыми.       — Ладно, — едва слышно ответил Хосок, кусая губы, — но только он, пока только он.       Ничего не говоря, Чимин поднялся и тихо вышел в коридор, где его встретили четыре пары глаз, требующих подробностей.       — Намджун, — позвал он его негромко и с грустной, призрачной улыбкой кивнул на дверь. — Иди к нему.       Тот сначала не поверил, но Чимин настойчиво еще раз указал взглядом, что делать. И скрепя сердце Джун поднялся и быстро вошел в палату.       — Что ты ему такого сказал? — удивился Чонгук.       Чимин на это лишь усмехнулся и сел рядом с ними, чтобы рассказать об их разговоре.       Кардиограф сдал волнение Хосока с потрохами, запищав в два раза быстрее. Радость и страх от этой встречи смешались в одно невыносимое, колющее чувство под ребрами. Он не смотрел на него, пока Джун молча не сел рядом, подвинув стул совсем близко. Они не смогли ничего друг другу сказать, встретившись взглядами.       Тяжело дыша, Намджун посмотрел на его руки с горьким сожалением на сердце. Хоби заметил по лицу, что друг хочет обнять его, но не решается даже дотронуться, боясь причинить боль, и сам протягивает ему руку, боль от прикосновения к которой будет терпимой.       Намджун сжимает его холодную ладонь и вдруг смеется, закрывая глаза и спешно вытирая слезы. Он так счастлив его видеть, боже, как он счастлив!       — Намджун, если ты будешь плакать, я точно тебя выгоню, — говорит Хоби и улыбается, не видя уже ничего за пеленой собственных слез.       — Прости, — шепчет он, опуская голову на его колени.       Слезы капают градом на белоснежное больничное одеяло.       — Не надо, Джун, хватит, — шепчет Хосок, касаясь его мягких, запутанных волос обожженной рукой, и совершенно не чувствует боли. — Все же закончилось, хватит, все будет хорошо…       Но Джун все плакал и не мог остановиться, его плечи нервно вздрагивали, и Хосок продолжал гладить его по голове. Ритм сердца на экране кардиографа стал ровнее. И все же никто из них так и не мог поверить, что это…

конец