Ballerina for the Devil

      

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

❝ Воспоминания, полные боли,

глубокие сожаления, воспоминания,

то как ты ранил других и сам был ранен,

помять о том, как тебя бросили...

Только те, кто хранит эти воспоминания в своих сердцах,

могут быть сильными, страстными, эмоционально гибкими.

Только они и могут познать счастье.

Поэтому, не забывай ничего,

помни обо всём и преодолей.❞

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Люцифер чертыхаясь спустился в ращелину. Какой по счёту раз за последнее время его вызвал отец?       Ад – мрачное, зловещее царство – полная противоположность свету и гармонии небесных сфер. Его ландшафт пугающ и разнообразен: безжизненные скалы чередуются с глубокими пропастями, выжженные равнины, покрытые пеплом и углём, переходят в болота с вязкой жижей, и огненные реки и полыхающие равнины.       Для нерождённых тут – воздух тяжёл, пропитан серой, гарью и запахом разложения. Непризнанным и ангелам было тяжело дышать, каждый вдох отдавал болью, у кого-то кружилась голова, кто-то терял сознание. Небо серое, беззвёздное, изредка озаряемое вспышками молний или отблесками далёких пожаров. А звуки – это нескончаемый хор страданий: стоны и крики грешников, лязг цепей, вой ветра, рёв пламени, скрежет когтей различных существ рождённых в глубинах Ада.       В центре этого царства, словно вырастая из скал, возвышался замок Дьявола – сердце Преисподней и резиденция её Владыки. Колоссальных размеров, он кажется неотъемлемой частью зловещего ландшафта: его стены, теряющиеся в клубах дыма и мгле, сложены из чёрного камня, базальта и обсидиана. Из трещин в стенах сочится расплавленная лава, а вкрапления кроваво‑красных минералов напоминают застывшую кровь.       От архитектуры замка захватывало дух. Готический стиль: острые шпили пронзают серое небо, арки изогнуты, словно спины чудовищ, а окна похожи на щели глазниц. Башни разной высоты и формы создают хаотичный, но грозный силуэт. Фасад украшен барельефами с изображениями мук грешников и статуями демонов и горгулий, а огромные кованые ворота, усеянные шипами и зловещими символами, венчает арка с надписью, точно такой же как и на вратах: «Desine sperare qui hic intras».       Перед замком раскинулась выжженная земля с редкими искривлёнными деревьями без листьев и чадящими кострами. Ров вокруг крепости заполнен кипящей лавой или чёрной кислотой, а перекинутый через него мост был в том же стиле – сложен из костей и железа. У ворот же стоят на страже демоны вместе с химерами.       Внутри замок столь же мрачен и внушителен. Центральный тронный зал с высоким потолком, поддерживаемым колоннами в виде скованных фигур, завершается сводом, напоминающим перевёрнутый купол собора. В глубине зала возвышается трон из костей и металла, а факелы горят зелёным пламенем. Коридоры образуют лабиринты с резкими поворотами, тупиками и ловушками; стены испещрены надписями на древних языках, проклятьями и рунами.       Покои Владыки располагались на самом верху, чтобы никто не смог случайно забрести и потревожить его. Подальше от посторонних глаз и главное от остальных проживающих на этажах ниже. И они были разделены на два помещения – спальня и просторная тёмная гостиная с трофеями: душами, артефактами и символами власти.       А вот его кабинет, как и тронный зал – находились на нижних этажах. Даже комната наследника расположена достаточно далеко от покоев самого Сатаны, соверше в другой части замка.       А самое жуткое – это подземелья, отведены под тюрьмы и камеры пыток: здесь в клетках, на дыбах и над котлами мучаются души грешников. Есть и залы совета, где Дьявол созывает демонов для обсуждения планов искушения человечества, а также архивы – хранилища свитков с записями о грехах людей и контрактах с душами.       Атмосфера всегда была гнетущая: духота и запах серы с примесью железа, приглушённый гул голосов, стоны и лязг цепей. Мерцание огней рождает тени, которые движутся сами по себе, а ощущение всевидящего ока не покидает: кажется, что за каждым шагом наблюдают невидимые глаза. Замок воплощает суть Ада – его величие подчёркивает мощь Дьявола, лабиринтная структура символизирует безысходность, материалы и декор торжествуют тьму над светом, а расположение в центре Преисподней знаменует абсолютную власть над царством страданий.       Для Люцифера, рождённого тут, впрочем, как и для других демонов, подобная атмосфера была родной, привычной – клубы едкого дыма, запах серы, отблески багрового пламени в трещинах каменных стен. Жить вдали от дома им было крайне сложно: демоническая сущность словно подпитывалась этой мрачной энергией, а без неё начинала чахнуть, будто растение без солнца.       Вот только постоянные вызовы отца – наследника начали напрягать всё сильнее. Он только добрался до Непризнанной и по максимуму хотел утолить свою жажду по ней, ощутить её близость, раствориться в моменте. Но сейчас, вопреки всем желаниям, вынужден был спуститься в Ад – и это вызывало в душе бурю раздражения.       Шагая по мрачным коридорам, Люцифер в очередной раз чертыхался сквозь зубы. Он мог призвать водоворот и перенестись прямиком в кабинет Владыки – мгновенно, без лишних церемоний. Но нет: как и остальные, должен соблюдать глупые, по его мнению, правила. Пользоваться расщелиной для спуска в Ад и школьным водоворотом, наравне с теми «отбросами», с которыми он учился. Именно такое мнение у наследника было о Непризнанных и ангелах – он считал их слабыми, недостойными, лишёнными истинной силы.       В груди клокотала злость: почему он, будущий правитель, должен подчиняться этим ограничениям?       Слуги расступились, склоняя головы, приветствуя младшего Господина. Их движения были отточены до автоматизма – ни единого лишнего жеста. Демонам служили не только никчёмные бывшие Непризнанные, которые так и не смогли раскрыть свой потенциал, но и изуродованные души грешников, которые захотели искупить свои грехи. Люцифер скользнул по ним презрительным взглядом – эти жалкие существа даже не заслуживали его внимания.             — Вызывал, отец? — наследник прошёл в кабинет и остановился в паре метрах от стола, за которым Сатана сидел и читал какой‑то пергамент. Голос Люцифера прозвучал ровно, но внутри всё кипело.       Дьявол сразу же уловил сладковатую женскую энергию, которой всё ещё веяло от сына, вперемешку с вожделением. Подняв голову, окинул его внимательным взглядом – цепким, пронизывающим, словно пытающимся проникнуть в самые потаённые уголки души. Как обычно, демон стоял как солдат на плацу: спина ровная, плечи расправлены, а вот в глазах бушевало недовольство – оно прорывалось сквозь маску безразличия, выдавая истинные чувства.             — Ничего не хочешь мне рассказать? — Сатана сделал паузу, давая возможность наследнику признаться самостоятельно в нарушении главного закона небес. В его тоне сквозила лёгкая насмешка, будто он уже знал ответ и просто играл с сыном, как кот с мышью.       Теперь Ости каждый вечер докладывала ему о встречах Люцифера и Непризнанной. Поэтому о том, что ночь они провели вместе, и об открытом флирте на уроке – Владыка уже знал. И видеть эту демоницу рядом с сыном, даже несмотря на её происхождение и высший статус, он не хотел.

«Была бы она настолько верна моему сыну, то никогда не опустилась бы перед ним на колени,» — размышлял Сатана. — «Но имеем то, что имеем». И сейчас он выбирал меньшее из зол, взвешивая все возможные последствия.

            — А должен? — Люцифер изогнул бровь, стараясь выглядеть максимально невозмутимым. Догадаться было несложно, чего ждёт от него Сатана, но он не дурак, чтобы произносить это вслух. Внутри же всё сжималось от тревоги: он понимал, что ситуация выходит из‑под его контроля и именно об этом предупреждал его Геральд. — Ты только для этого меня вызвал? Я могу идти?             — Не дерзи, мальчишка, — Дьявол небрежно опустил пергамент на стол с глухим ударом руки о поверхность массивного стола. Звук эхом разнёсся по кабинету. Откинулся на спинку кресла и обдал сына холодным взглядом – ледяным, безжалостным, от которого по спине пробегал неприятный озноб. — Нарушаешь закон с Уокер‑младшей…       Владыка не спрашивал, а утверждал, и это не понравилось демону. Обычно отец не лез в его дела, предпочитая не вмешиваться в личную жизнь наследника, а тут даже не скрывал своего интереса. Люцифер почувствовал, как внутри закипает гнев, но усилием воли подавил его – сейчас было не время для открытой конфронтации.             — Ну зажал пару раз в углу, — повёл недовольно плечом Люцифер, стараясь придать голосу небрежность. Он подкожно ощущал недовольство со стороны родителя, но всё равно продолжил нагло увиливать от ответа, бросая вызов. — С каких пор ты следишь за тем, кого я трахаю?       Наследник изо всех сил старался максимально расслабиться, чтобы не выдать своего необузданного желания к этой самой Непризнанной, которое Сатана почувствовал сразу. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах – эмоции грозили вырваться наружу, разрушить тщательно выстроенную маску безразличия.             — Раз тебе так нравится нарушать законы, так пусть хотя бы это будет во благо, — слишком спокойно отреагировал на его дерзость Сатана, и это не могло не насторожить наследника. В этой тишине, в этом спокойствии крылась какая‑то угроза, неведомая опасность. — Уокер должна стать демоном. И ты, сын мой, склонишь её на нашу сторону.       Люцифер молчал, ему нечего было сказать. Кровь стучала в виска. Ранее ему было плевать, и так же наравне с другими высшими демонами он склонял Непризнанных на демоническую сторону – без раздумий, без сожалений. Но почему‑то с Вики всё его нутро противилось этому. Он не только знал, но и чувствовал это каждой клеточкой тела: она слишком нежная и невинная – просто загнётся в Аду, сломается под тяжестью этой тьмы. Перед глазами всплыл её образ – улыбка, взгляд, лёгкое прикосновение… и сердце болезненно сжалось.             — Ты чем‑то недоволен, Люцифер? — с прищуром поинтересовался Сатана, видя, что сын не слишком уж одобряет его приказ. Хотя ранее выполнял безукоризненно и с превеликим удовольствием. В его голосе прозвучала сталь – предупреждение, намёк на то, что неповиновение не останется безнаказанным.             — Нет, — коротко бросил Люцифер, стараясь не выдать эмоций. Его голос прозвучал глухо, почти безжизненно.             — Тогда ступай, времени осталось не так много, — Дьявол вновь вернулся к делам, теряя всякий интерес к сыну. Его тон стал отстранённым, словно разговор был окончен, а судьба Вики уже решена.       Сатана уже прекрасно был осведомлён, кто такая эта Вики Уокер и что ей не место в Аду среди них. Геральд отчитался ему и выразил своё неодобрение в подобном вопросе. Учитель никогда не вмешивался в дела Владыки и не был против склонять Непризнанных на демоническую сторону, но когда он видел, что ученикам явно будет лучше на стороне ангелов, всегда говорил напрямую.       Геральд с первых дней предупреждал наследника и в конечном итоге оказался прав. Сатана обратил свой взор к её скромной персоне. Это будет очередным уроком для Люцифера – проверкой на прочность, испытанием верности. Ну и чтобы насолить Верховным Серафимам, а сама Вики станет разменной монетой в этой игре, пешкой в большой политической партии.       Люцифер чуть ли не вылетел из кабинета отца, сдерживая желание хлопнуть дверью так, чтобы стены содрогнулись. Сжимая руки в кулаки до побеления костяшек, направился на выход из замка в соседнее крыло. Ему нужно было срочно успокоиться, привести мысли в порядок, но возвращаться обратно в школу он не был готов, даже несмотря на то, что там ждала его Непризнанная. В голове крутились тысячи мыслей, одна тревожнее другой: как быть дальше? Что делать с приказом отца? И главное – как защитить Вики?       Он чувствовал, как опять облажался. Одно неверное решение – и на кону теперь Уокер. Даже если бы в его власти было время, которое мог обернуть вспять, Люцифер не отказался бы от неё. Дойдя до нужной двери, постучал – коротко, нервно. Долго ждать не пришлось.             — Какой приятный сюрприз, — глаза девушки похотливо блеснули, и она отошла, пропуская наследника внутрь комнаты. Её улыбка была тёплой, искренней, и на мгновение Люцифер забыл обо всех проблемах. Дверь за ними закрылась, оставляя все внутренние терзания за собой, отрезая от внешнего мира.       Что сделано, то сделано…       Демон принял решение всё пустить на самотёк. От Вики он был не в силах отказаться, поэтому их отношения останутся неизменными до распределения – такие же страстные, запретные, полные огня. Только теперь он не будет вынуждать её изменить своё решение, давить на неё, подталкивать к выбору. Временная интрижка, а потом она станет ангелом – и всё закончится. Но пока… пока он будет наслаждаться каждым мгновением рядом с ней, впитывать её тепло, её свет, который так контрастировал с вечной тьмой Ада.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      После встречи с Ребеккой и откровенного разговора, который, честно говоря, поверг Вики в шок, она долго сидела в тишине, пытаясь осознать всё услышанное. В словах матери было столько боли – и столько силы, чтобы скрывать всё это в себе годами!       Вики вдруг отчётливо поняла: Ребекка несла этот груз в одиночку слишком долго. И от этой мысли на глаза навернулись слёзы – не от горя, а от пронзительного сочувствия. Ей самой стало намного легче, будто сняли с плеч невидимый груз, годами давивший на плечи. Даже дышалось свободнее – воздух больше не казался тяжёлым, а сердце билось ровнее, спокойнее.       И только две вещи оставались, которые не давали Непризнанной покоя, терзали душу, не давая полностью расслабиться. Первый – как она умерла? Воспоминания об этом были словно стёрты, словно кто‑то аккуратно вырезал этот кусок из её памяти. Второй – что делать с Люцифером? Её чувства к нему были такими сильными, такими настоящими… Но разве может что‑то серьёзное получиться из связи будущего ангела и демона?       Серафим ей недвусмысленно намекнула, что их связь с наследником – не такая уж и тайна. Но Ребекка всё равно уклончиво отвечала на интересующие её вопросы, мягко переводя разговор на другое. Вики видела, что мама что‑то знает о её смерти, но продолжала молчать.       Девушка решила, что хочет быть счастливой, хоть и недолго. Пусть это самообман, пусть иллюзия – но разве она этого не заслужила? Разве нельзя просто наслаждаться моментом, пока он есть?       Разве что‑то можно утаить в мире бессмертных? Все всё видят. Все всё слышат.       Сплетни – неотъемлемая часть этого мира, от них всё пошло и передалось людям. Ничего не скроешь и не умолчишь – любая мелочь обрастает деталями, любая случайная фраза превращается в историю. Вики это понимала разумом, но сердце всё равно надеялось, что их с Люцифером тайна останется их тайной хотя бы ещё немного. Все нарушали закон, просто никто не был пойман.       Демон достаточно быстро узнал о полёте Вики в Цитадель – в тайне от него, пока он находился в Аду и был крайне недоволен. Новости в этом мире распространялись с пугающей скоростью. А главное, она молчала, не сказала ему сама. Хотя, грубо говоря, это его не касалось – её мать Серафим, её прошлое, её решения… Рано или поздно это бы произошло. Но наследнику казалось, что Непризнанная поменяет своё решение – откажется от пути ангела ради него. И это по какой‑то причине очень беспокоило, будило в душе тревогу, которую он не мог объяснить даже себе.       Уокер всегда выстраивала свои отношения – будь то любовные или дружеские – исключительно на доверии. И своему демону она верила беспрекословно. С той самой первой их ночи рядом с ним она не видела ни единой женской особи, которая бы претендовала на его внимание.       Ости смотрела на них со злобой и тоской – её взгляд прожигал спину Вики, когда они проходили мимо. И где‑то внутри чувствовала свою вину: она отняла у другой девушки шанс, лишила надежды. Но это был выбор Люцифера – он сам сделал его, и она старалась не думать об этом слишком много.       Единственное, чего Непризнанная так и не отказалась – это идеи докопаться до правды о том, как она умерла. Она не думала о последствиях, не представляла, какими проблемами для неё это может закончиться. В голове крутились обрывки снов, смутные образы, голоса… Что‑то важное пряталось за этой завесой, и Вики была полна решимости всё вспомнить. Возможно тогда, когда туман рассеется – она сможет наконец-то отпустить прошлое… отпустить Алекса…             — Люциии, — наклонившись, промурлыкала она ему на ушко, растягивая гласные, словно кошка, довольная жизнью. Её дыхание щекотало кожу, вызывая лёгкую дрожь. Следом она обхватила губами мочку уха, едва ощутимо прикусив, а её ручки скользнули по лопаткам к плечам, массируя напряжённые мышцы. — Ты такой напряжённый…             — Ну так расслабь…       На какие только уловки Непризнанная не шла, лишь бы уговорить своего демона помочь – она и умоляла, и кокетничала, и даже пыталась взывать к его благородству (хотя прекрасно понимала, что это последнее, что могло на него подействовать). Но он был непреклонен, его взгляд оставался холодным, а ответы краткими и категоричными.       И вот сейчас, она уселась на его бёдра и под предлогом массажа решила расслабить наследника и добиться своего. Мими любезно поделилась специальным маслом – ароматным, с нотками сандала и имбиря, которое, по её словам, «расслабляет даже самых упрямых демонов». Вики уже перестала удивляться, но у этой демоницы действительно было всё, на каждый случай жизни.       Люцифер лежал на животе, в одних лишь боксерах, расслабленно вытянувшись на широкой кровати. Сложив руки перед собой, он положил на них голову, чуть приподняв подбородок. Его дыхание было ровным, почти сонным. Женские ручки скользили по крепкой спине – то сильнее надавливая на напряжённые мышцы, то просто гладя, лаская, едва ощутимо царапая ноготками. Вики чувствовала, как под пальцами мышцы демона постепенно расслаблялись, теряя свою каменную твёрдость. Она чуть улыбнулась, довольная результатом, и подключила к процессу поцелуи – лёгкие, невесомые прикосновения губ к его шее и плечам.             — Ммм… — тихо простонал Люцифер, не открывая глаз.             — Ты же мне поможешь? — томно прошептала Вики, проведя кончиком языка по его шее, чуть выше воротника позвоночника. Её голос звучал мягко, вкрадчиво, с лёгкой ноткой мольбы.       Глаза демона были закрыты, но он не спал – он прекрасно чувствовал каждое её движение, каждую попытку воздействовать на него через ласку. Вики не только расслабила его, но и возбудила – это было очевидно по участившемуся дыханию и едва заметной дрожи, пробегающей по телу. Вот только он не отказывал себе в удовольствии насладиться массажем в её исполнении.       Конечно же, он догадывался, что эта хитрая лисица что‑то задумала, – её тактика была слишком очевидна для того, кто знал её так хорошо. Наследник терпеливо ждал, пока она наконец‑то перейдёт к сути, наслаждаясь моментом и игрой.             — Конечно, малышка, — простонал демон, а следом приоткрыл один глаз, поворачивая голову в бок и посмотрел на неё с лукавой усмешкой. — Помогу избавиться тебе… от белья…       Непризнанная не успела среагировать, как он резко опрокинул её на кровать и навис сверху, словно хищник, поймавший свою добычу. Его движения были быстрыми, чёткими, лишёнными всякой небрежности. Он схватил её за руки и завёл их над головой, фиксируя одним сильным движением, коленями прижал её ноги и устроился между ними, полностью лишив возможности сопротивляться.             — Ну нет, Люцифер! — вскрикнула Вики, когда этот наглый демон, удерживая одной рукой её руки, свободной провёл по ноге и закинул её себе на бедро. В её голосе прозвучало возмущение, но в глазах уже плясали озорные искорки.             — Забудь, Вики, — его голос стал серьёзнее, почти жёстким. — Если ты не помнишь – значит, для тебя так будет лучше, — он шлёпнул её по бедру – не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула. — Я же обещал тебя наказать, если ты ещё раз об этом заговоришь?       Закусив губу и хлопая своими пушистыми ресницами, Уокер кивнула, стараясь не выдать, что внутри неё всё трепещет от смеси страха и возбуждения.       Демон рыкнул, словно зверь, и накинулся на её пухлые губы – жадно, требовательно, без намёка на нежность. Его выводили из себя разговоры о её прошлом, о смерти и о том, как бы сложилась её жизнь, не попади она сюда. А самое бесячее – этот её Алекс, которого она не забыла. Эти вопросы будили в нём тревогу, которую он не хотел признавать. У Люцифера впервые появилось что‑то… кто‑то, кто был для него больше, чем просто увлечение. Обманываться и говорить, что ничего не чувствует к Непризнанной, было бы ложью – он дорожил ею, пусть и не всегда умел это показать.       Ранее девушки быстро наскучивали наследнику, теряли для него интерес уже через пару встреч. Исключением были лишь пара демониц в Аду, да Ости, которая сейчас осталась неудел. Уокер чётко дала понять, что не потерпит измен, не станет делить его с кем‑то. Вот только тут у них кардинально разные взгляды: для Вики верность была основой любых отношений, а для Люцифера – понятием условным.       Секс для него был обыденностью, способом сбросить напряжение, он не считал это изменой со своей стороны, ведь чувства, которые испытывал к Вики, были искренними – он любил только её. Но его природа, его демоническая сущность требовали выхода, особенно после встреч с «любимым» отцом.       После встреч с отцом наследник всегда был зол – Дьявол с лёгкостью и нарочно выводил его из себя, затрагивая тему своего приказа, напоминая о Непризнанной. При этом каждый раз делал вид, что не в курсе о чувствах сына и их отношениях, словно играя с ним в какую‑то жестокую игру. В такие дни Люциферу перед возвращением к Вики нужно было сбрасывать пар – и он захаживал к демоницам.       Безусловно, ему играло на руку, что Уокер не появлялась в Аду и узнать о его похождениях она не могла. Демоницы, с которыми он проводил время после подобных встреч, не поднимались в школу – они давно занимали свои должности в Преисподней, вдали от любопытных глаз. Поэтому Люцифер не переживал, что его малышка об этом узнает. Но где‑то глубоко внутри его грызло чувство вины – едва уловимое, но настойчивое, словно тихий голос, напоминающий, что он рискует потерять то единственное, что стало для него по‑настоящему важным.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Непризнанная скучающе смотрела в окно, пока наследник переговаривался с друзьями, а его рука под столом поглаживала её колено – то едва ощутимо, то с чуть большим нажимом. После того как она стала его – ему было физически необходимо касаться её.       Они частенько сбегали вечером и всю ночь проводили в одном из земных клубов – громкая музыка, мигающие огни, толпы танцующих бессмертных и людей. Но Вики и при жизни не очень любила подобные заведения: шум раздражал, толпа давила, а искусственная эйфория от напитков казалась фальшивой. После смерти ничего не изменилось – она просто была рада побыть вдали от мира бессмертных, подальше от любопытных взглядов, сплетен и намёков. Просто рядом с ним – вот что имело значение. Рядом с Люцифером, чьи пальцы сейчас так успокаивающе скользили по её коже.       В последнее время задания были парными – демон, ангел и несколько Непризнанных. Ученики отрабатывали взаимодействие, учились доверять тем, кто по природе своей был им противоположен. А Уокер ждала именно одиночное – она так и не отказалась от навязчивой идеи узнать правду о своей смерти.       Как бы Люцифер ни уговаривал её, даже выдвигал условия, она не могла остановиться. Ребекка стала чаще бывать в школе, по приказу Эрагона, но Вики не нужно было это знать – проводила время с дочерью, рассказывала о Цитадели, делилась мудростью Серафима. Но девушка отчаянно цеплялась за прошлое, словно за спасительную нить.       Трудно было вырвать из сердца и памяти девятнадцать лет своей жизни – дни, наполненные смехом, слезами, мечтами. Вычеркнуть родных людей, с которыми она проводила вечера у камина, обсуждала книги, строила планы на будущее. Отца, который гордился её успехами в балете. Подругу, с которой они мечтали посетить разные страны. Любимого с которым хотели пожениться. Как можно от этого отказаться? Раз её не понимали бессмертные, которые стали для неё близкими, тогда она всё разузнает сама – во что бы то ни стало.       Мими помогла добыть необходимые амулеты – три небольших кристалла с гравировками, которые позволяли ментальному телу сохранять форму и не рассеиваться.

«Только будь осторожна, — шептала демоница, вручая их. — Ментальные путешествия опасны. Ты можешь застрять между мирами, потерять связь с реальностью…»

      Вики кивнула, но в глазах её читалась решимость. Явиться в дом отца и Алекса, а главное – найти какую‑либо информацию – будучи в физической оболочке она не смогла бы. Они под жёсткой охраной, а вот ментальное тело без труда сможет передвигаться по помещениям. Ряд школьных правил будет нарушен, но разве она одна такая? Разве не заслуживает знать, кто виновен в её смерти? Кто посмел лишить её всего? А самое главное – в чём её вина?       Подруга не отказала и помогла, но совершенно не одобряла подобное стремление. Демоница видела, как сходили с ума Непризнанные, потерявшие связь с прошлым, одержимые жаждой ответов. Она не хотела подобной судьбы для Вики, но и отказать в помощи не смогла – дружба оказалась сильнее предостережений. Был шанс, пусть и маленький, что ей удастся справиться с тем, что в конечном итоге на неё свалится.             — До распределения осталось не так много времени, — голос Фенцио прорвался сквозь её размышления, заставляя вздрогнуть.       Вики оторвалась от своих мыслей, в которых крутились вопросы о прошлом, о матери, об истинном своём предназначении. Учитель окинул учеников недовольным взглядом – строгим, пронизывающим, будто сканирующим каждую душу, – и, как обычно, чуть дольше задержался на Уокер. Его глаза на мгновение задержались на её лице, словно пытались найти там что‑то, что он никак не мог уловить.             — Многие Непризнанные так и не определились со своим выбором и на какой стороне видят себя.       Эта девица выводила его одним лишь своим присутствием. Вики напоминала ему Ребекку – ту самую, которую он когда‑то полюбил всем сердцем и готов был ради неё на многое. Он помнил её улыбку, лёгкий смех, то, как она смотрела на мир – с открытым сердцем, без предубеждений. Но она предпочла демона, выбрала путь, который Фенцио никогда не смог бы принять. Эта боль до сих пор жила в нём, отравляя отношение к дочери Серафима. Каждый раз, глядя на Непризнанную он видел не её, а тень прошлого – напоминание о том, что могло быть, но не случилось.             — Хочу напомнить, — продолжил он, повышая голос, и его тон стал ещё более жёстким, — данный выбор даётся единожды, как и второй шанс, поэтому советую определиться в кратчайшие сроки.       Каждый учитель напоминал об этом в конце урока – словно вбивал гвоздь в крышку гроба их неопределённости. Слова звучали одинаково, но от этого не становились менее пугающими.       Для тех, кто с самого начала определился, сейчас не о чем было беспокоиться. Они уже знали, к какой стороне примкнут, и спокойно готовились к финальному испытанию. Их лица были спокойны, осанка уверенна, а взгляды – устремлены вперёд. А вот тем, кто находился в замешательстве, с каждым днём было всё сложнее. Страх ошибки давил на плечи, сомнения терзали душу. Вики чувствовала это напряжение в воздухе – оно витало между партами, отражалось в тревожных взглядах одноклассников, в их сбившемся дыхании, в едва заметной дрожи рук. И в её сердце тоже нарастала тревога: хотя свой выбор она сделала давно. Но одно она знала точно – прежде чем сделать этот шаг, она должна узнать правду о себе.       Люцифер, заметив её задумчивость, слегка сжал её колено под столом. Этот молчаливый жест поддержки заставил Вики улыбнуться. Она повернулась к нему и едва заметно кивнула – мол, всё хорошо. Но в глубине души она понимала: скоро ей придётся сделать выбор. И этот выбор может навсегда изменить их отношения. Может разделить их, если она выберет не ту сторону.             — А что будет с теми, кто так и не определился? — один из Непризнанных, бледный юноша с тревожным взглядом, наконец‑то решился задать этот вопрос. Его голос прозвучал чуть громче обычного, нарушив напряжённую тишину класса. Многие его поддержали – закивали, заёрзали на местах, в глазах читалось явное беспокойство. Кто‑то нервно сглотнул, кто‑то сжал кулаки, пытаясь унять дрожь.       Многие Непризнанные слишком трудно определялись с выбором. Кто‑то смог осознать, на какой стороне видит себя – такие держались уверенно, иногда даже с горделивой осанкой, словно уже праздновали победу. Другие же всё ещё сомневались, метались между светом и тьмой, не в силах сделать шаг. Вики заметила, как рядом с ней девушка нервно теребит край рукава, её пальцы дрожат, а взгляд мечется по классу. Парень за последней партой сжал кулаки так, что побелели костяшки, его губы были плотно сжаты, а на лбу выступила испарина.             — Будут судить по заданиям, — спокойно ответил Фенцио, сложив руки за спиной и медленно прохаживаясь между рядами. Его шаги эхом отдавались в тишине, усиливая напряжение. — Какие выборы вы делали, как проявляли себя в разных ситуациях. У учителей всё было зафиксировано, — он сделал паузу, обводя взглядом притихших учеников. — Даже были специальные отметки – свои размышления по каждому Непризнанному: на какой стороне видим их именно мы, какие черты характера преобладают, какие сильные стороны мы в них заметили.             — А если выбор по заданиям будет равный? — раздался другой голос, на этот раз – девушки с короткими тёмными волосами. В её тоне звучала надежда, будто она искала лазейку, способ избежать сложного решения. Её глаза широко раскрылись, в них читалась мольба – пусть будет хоть какой‑то выход.             — Тогда считают душу, — произнёс Фенцио с холодной непреклонностью, и его голос прозвучал как приговор. — В этом случае учитываться будет и земная жизнь. Каждый ваш поступок, выбор, каждое решение, которое вы когда‑либо принимали, — а вот такой расклад многих смутил. По классу пробежал нервный шёпот, кто‑то судорожно вздохнул, кто‑то прикрыл рот рукой, будто пытаясь сдержать вскрик. — Самые потаённые уголки вашей души не останутся без внимания. Ни одна мысль, ни одно скрытое желание – всё будет изучено.       Хоть кто‑то наконец рассказал им правду – то, что ждало тех, кто до последнего тянет с выбором. Все учителя до этого молчали, никто до конца не открывал всех секретов бессмертного мира и того, что ждёт их после выбора стороны. Вики почувствовала, как по спине пробежал холодок – словно невидимая рука коснулась позвоночника, посылая волну мурашек по всему телу. Её пальцы невольно сжали край парты, а дыхание стало прерывистым.             — И да, — продолжил Фенцио, и его голос зазвучал ещё жёстче, почти угрожающе. — При данном раскладе вас зачислят автоматически на одну или другую сторону. Но как раба, без права повышения ранга. Такие Непризнанные на протяжении всего бессмертия будут прислуживать у высших, выполнять чёрную работу, никогда не смогут подняться выше своего положения.       По классу пошёл гул и перешёптывания. Подобной участи никто не желал для себя, и это знатно всех напугало. Ученики переглядывались, кто‑то побледнел, кто‑то сжал губы в тонкую линию, кто‑то опустил голову, будто уже смирился с худшим. По глазам учеников было заметно чёткое осознание: они попали в ловушку, из которой сложно выбраться, и сейчас находились в полной растерянности. Вики увидела, как парень сидящий недалеко от них нервно сглотнул, а девушка впереди закрыла лицо руками, её плечи слегка подрагивали.             — А теперь перейдём к заданиям, — резко сменил тему Фенцио, желая прервать нарастающую панику. — Сегодня вы работаете одни, — учитель шепнул заклинание, и пергаменты с заданиями появились на партах перед каждым. Воздух слегка дрогнул от магической энергии, а бумага будто материализовалась из ниоткуда, ложась ровно перед каждым учеником. — Прочитайте внимательно. С сегодняшнего дня каждый ваш выбор будет засчитываться и отражаться в экзаменационных заданиях. Отныне каждое ваше действие имеет весомое значение, — опять сделал паузу, давая возможность прочитать карточку. — Если всё это время вы придерживались света, а тут внезапно решили, что всё же это не ваше, то как раз теперь ваш выбор имеет вес икс три.             — То есть, одно выполненное задание перечёркивает три выполненных ранее? — уточнила Моника, её голос дрожал от напряжения, но в глазах читалась решимость разобраться.             — Всё верно, — бросил Фенцио холодно, подчёркивая своё раздражение. Он окинул класс взглядом, будто проверяя, все ли осознали серьёзность ситуации.       О, Шепфа, молитвы Уокер были услышаны! Она одна отправится на Землю – задание было индивидуальным. Пока остальные продолжали засыпать учителя вопросами, пытаясь уточнить детали или оспорить распределение, Вики быстро перечитала задание, стараясь оценить степень сложности и прикинуть, сколько времени уйдёт на решение этой задачи. Её сердце забилось чаще от волнения и предвкушения – наконец‑то шанс сделать что‑то самостоятельно, без оглядки на других. Она сжала пергамент в руках, чувствуя, как внутри разгорается решимость: это её шанс. Шанс найти ответы, которые она так отчаянно искала. Возможно, там, на Земле, она найдёт ключ к разгадке своей судьбы.             — Только попробуй сунуться в свой город, Вики, — сжимая её колено сильнее, прорычал Люцифер ей на ушко.       Но Уокер было всё равно, такую возможность было глупо упускать, тем более, когда по заданию уже всё было ясно.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

            — Ура, я свободна! — как маленький ребёнок, чуть не захлопала в ладоши Вики, и её глаза засияли от радости. Она быстро призвала водоворот – тот возник перед ней мерцающей воронкой, переливающейся всеми оттенками синего и серебристого. Не теряя ни секунды, она шагнула внутрь, чувствуя, как магический поток подхватывает её и переносит в до боли знакомый город.       Её родной город встретил прекрасной солнечной погодой – яркое солнце заливало улицы тёплым светом, а лёгкий ветерок шевелил листья деревьев. Воздух пахнул знакомыми запахами: свежеиспечённого хлеба из пекарни на углу, цветущих роз в городском парке. Даже спустя время на некоторых вывесках всё ещё мелькало её лицо – портреты в траурных рамках, фотографии на мемориальных досках. Город продолжал скорбеть, но в то же время все жили дальше: дети бегали по улицам, торговцы зазывали покупателей, влюблённые парочки гуляли у фонтана. Время не стоит на месте. Всё меняется. Кто‑то приходит, кто‑то уходит. Такова жизнь, в которой теперь не было ей места – она словно стала тенью, наблюдающей со стороны.       Использовав амулеты и произнося заклинание – тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушить хрупкую тишину этого места, – Вики стояла на крыльце родительского дома. Сердце бешено колотилось в груди, а руки слегка дрожали. Не теряя времени, она прошла внутрь. На неё нахлынула волна воспоминаний – те счастливые моменты, проведённые с отцом: совместные завтраки по выходным, долгие разговоры у камина, его тёплые объятия, когда она расстраивалась из‑за какой‑нибудь мелочи. Запах полированной древесины, едва уловимый аромат лаванды от маминых духов – всё это ударило по нервам, вызывая слёзы на глазах.       Уокер, как призрак, скиталась по дому – хотя, по сути, она и была им. Казалось, что время тут остановилось: всё осталось на своих местах, ничего не тронуто и не поменяно. Пылинки танцевали в лучах солнца, пробивающихся сквозь шторы. Её комната осталась такой, какой Вики её и оставила: на столе – незаконченный рисунок, на стуле – платье, которое она собиралась надеть на выпускной вечер, на полке – любимые книги.       Теперь в этом доме две комнаты существовали как музей, храня в себе частички былого счастья. Вики на мгновение замерла, коснувшись пальцами обложки альбома с семейными фотографиями. Стивен остался один, и всё, что ему оставалось, – лишь сохранять память о любимых ушедших девочках. Она представила, как отец ходит по этим комнатам, касается вещей, которые когда‑то принадлежали им, и её сердце сжалось от боли.       Вики хотела разреветься – слёзы подступали к глазам, жгли изнутри. До боли захотелось вернуться, обнять отца, почувствовать тепло родного дома. Не нужно ей бессмертие, в котором нет отца и любимого… Всё же Люциферу не удалось затмить первую любовь – ту чистую, детскую привязанность к месту, где она была счастлива, к человеку, который всегда был её опорой.       Она зашла в кабинет отца – обычно там он хранил самые важные документы. И обнаружила его там: он уснул за столом с бокалом в руке, а голова лежала на второй руке. Его лицо выглядело измождённым, под глазами залегли тёмные круги, седина в волосах стала заметнее. Мэр был убит горем, потеряв смысл своей жизни, свою принцессу, которая ничего не видела в этой жизни кроме счастья и надежд.       Вики осторожно подошла ближе, стараясь не разбудить отца, и заметила вырезки из газетных статей – они были наклеены на стену рядом с его рабочим столом. Кажется, всё‑таки она не была готова к подобному. Не читая сути, но в глаза кидались громкие заголовки, словно кричащие о трагедии:

«Жестокое убийство дочери мэра».

«Мир навсегда потерял восходящую звезду».

«Мир скорбит вместе с родственниками Виктории Уокер».

«Убийца Вики до сих пор не найден. Мэр продолжает поиски».

«Алекс Гербер убит горем. Помолвка так и не состоялась».

«Алекс Гербер отрицает свою причастность к убийству невесты и никак не комментирует обвинение мэра».

      Каждый заголовок был как удар ножом в сердце. Вики отступила на шаг, прижимая руку к груди. В голове крутились вопросы: кто это сделал? Почему? Что произошло в тот день? Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как страх и гнев смешиваются внутри. Но вместе с этим пришло и другое чувство – решимость. Теперь она точно знала: не уйдёт, пока не найдёт ответы. Пока не узнает правду о своей смерти.       Непризнанная не заметила, как по её щекам давно катятся слёзы, а сердце сжимается от боли – острой, почти физической. Её убили, и, судя по заголовкам, – жестоко убили. Но кому это было нужно? При жизни Вики была доброй натурой и стремилась всем помогать: она останавливалась, чтобы помочь старушке донести сумки, подсказывала заблудившимся туристам дорогу, всегда находила доброе слово для тех, кто в нём нуждался. Чисто физически не могла кому‑то перейти дорогу – она просто не умела враждовать, не умела накапливать обиды.             — Бред, это всё какая‑то нелепая шутка! — нервно вытерла слёзы Вики, её голос дрожал, срываясь на истеричные ноты. — Ну кому я нужна? Я не помню… ничего не помню! — чуть ли не прорычала она, плача. Обхватив голову руками, она отчаянно пыталась вспомнить хоть что‑то – хоть мельчайший фрагмент того дня. Но память молчала, словно кто‑то аккуратно стёр все записи о последних часах её жизни. В голове была лишь пустота – пугающая, давящая.       Поискав на столе и в шкафах, она вдруг вспомнила о скрытом сейфе – отец всегда говорил, что в нём хранятся самые важные документы. Проникнуть в него не составило труда: Вики знала комбинацию с детства. Там же она и обнаружила этот чёртов телефон – старый, с треснувшим экраном. Ей показалось странным, что отец хранил его: возможно, надеялся найти какие‑то зацепки, или просто не смог заставить себя избавиться от вещи, связанной с дочерью. Решившись, она разблокировала экран и нашла… нашла видео своей смерти.       Она смотрела на себя со стороны – хрупкую, связанную девушку, которая молила о пощаде. Слышала свои крики, полные отчаяния и боли, и тошнотворный ком подступал к горлу. Взрослые, сильные мужики издевались над ней – ржали, глумились, передавали «привет папочке» с мерзкими ухмылками. Каждый удар, каждый порез, каждое унижение – всё было запечатлено на камеру. Вики невольно касалась тех участков тела, на которых они оставляли следы, но память не возвращалась. Это так страшно – видеть, что с тобой сотворили, но не помнить об этом. Хотелось биться головой в стену, чтобы хоть что‑то прояснилось, чтобы мозг наконец выдал хоть крупицу информации.             — Если это правда… как папа смог это пережить? А Алекс? — прошептала Вики, оседая на пол. Её плечи дрожали, слёзы катились по щекам, но она даже не замечала их.       Вот теперь она понимала состояние своих любимых мужчин на кладбище. Поэтому им было так больно – они видели перед собой не просто могилу, а напоминание о чудовищной несправедливости. Поэтому они спорили, обвиняя друг друга: каждый винил себя в том, что не смог её защитить. За это и просил прощения Алекс – за то, что не оказался рядом в тот страшный момент, за то, что не предотвратил трагедию, хотя обещал ей беречь и оберегать.       Вики закрыла лицо руками, пытаясь унять внутреннюю бурю. Гнев, боль, отчаяние – всё смешалось в один клубок, который душил её, не давая дышать. Но среди этого хаоса появилось и что‑то ещё – холодная, чёткая решимость. Она найдёт тех, кто это сделал. Она заставит их ответить.       Непризнанная призвала водоворот – тот возник перед ней мерцающей воронкой, переливающейся всеми оттенками фиолетового и синего. Он перенёс её к пентхаусу Алекса. Стоя возле двери, она чувствовала присутствие любимого – едва уловимое, но отчётливое тепло его ауры смешивалось с горечью утраты. Вики не решалась проникнуть внутрь: весь запал куда‑то пропал, а внутри появилось неприятное, тянущее чувство, будто кто‑то сжал сердце ледяной рукой.       Может, хватит с неё? Достаточно того, что увидела в кабинете у отца? Картинки с экрана телефона до сих пор стояли перед глазами, вызывая тошноту и дрожь. Но нет – ей мало, хотелось именно вспомнить и понять, почувствовать, а пока – это всё не про неё. Ведь она узнала одного из мужчин на видео, но не помнила, кто он, откуда взялся в её жизни. Этот пробел в памяти мучил её, словно заноза, которую невозможно вытащить.       Сколько счастливых моментов тут провела… с ним… Алекс делал её счастливой – по крайней мере, она так помнила. Их прогулки по набережной, долгие разговоры за чашкой кофе, его смех, когда она рассказывала нелепые истории… А теперь она стоит тут и пытается вспомнить, кто её убил и за что. Почему именно она? Что в ней было такого, что вызвало такую жестокость?       Сделав глубокий вдох, Вики шагнула внутрь – и оцепенела. Затхлый запах перегара и сигарет ударил в нос, заставляя поморщиться. Буквально всё было в дымке – сизый туман висел в воздухе, словно застывшее облако отчаяния. Повсюду пустые бутылки из‑под алкоголя и её портреты: фотографии в рамках, разбросанные снимки, даже большой плакат на стене, где они с Алексом смеются, он обнимал её со спины. Словно он пытался окружить себя её образом, чтобы не чувствовать пустоту.             — О, Шепфа… — прошептала Вики, проходя дальше, и увидела Алекса.       Он сидел на полу, спиной облокотившись об диван. В руке – полупустая бутылка бурбона, а рядом – переполненная пепельница окурков, некоторые из них ещё дымились, выпуская тонкие струйки дыма.       Он так и не смог смириться с её потерей. Из-за него её убили – и теперь, он убивал себя день за днём – медленно, методично, с пугающей последовательностью.       Вики присела рядом с ним, как когда‑то, – они любили так сидеть вечерами, болтать ни о чём, мечтать о будущем. Положила голову ему на плечо, закрывая глаза. И слёзы вновь скатились по щекам – горячие, горькие, полные боли. Ей так хотелось забрать его боль, стереть следы страданий с его лица, чтобы он жил дальше – ради неё… ради них.             — Я скучаю по нам… — прошептала Вики. — Я так скучаю по нам, любимый… — приподняв голову, она посмотрела на угрюмый профиль Алекса. — Если бы я что-то могла изменить…       Он изменился до неузнаваемости: щетина покрывала подбородок и щёки, мешки и тёмные круги под глазами выдавали бессонные ночи, кожа приобрела нездоровый оттенок, а волосы, раньше аккуратно уложенные, теперь торчали в разные стороны. По нему было видно, что он пережил настоящее горе – не просто печаль, а сокрушительную бурю, которая сломала его изнутри.       Гербер отхлебнул алкоголь из бутылки и потянулся вперёд, к столику. И только сейчас Вики заметила – пистолет. Чёрный, холодный, он лежал рядом с пепельницей, словно часть повседневного набора.             — Не могу без тебя, лисичка, — прошептал Алекс, откладывая бутылку. Он взял пистолет и снял с предохранителя – тихий щелчок прозвучал в тишине, как приговор. Его взгляд устремился на портрет, висевший прямо над камином, напротив него. На нём были изображены они: такие влюблённые и счастливые. Он стоял позади неё, обнимая со спины, а она смеялась, запрокинув голову. — Люблю тебя. Люто, помнишь? Прости, что не уберёг…       Уокер с ужасом наблюдала за этим и ничего не могла поделать. Не могла остановить – её бесплотная форма не позволяла схватить его, встряхнуть, закричать: «Очнись!» Это всё походило на какую‑то злую шутку, неудачную постановку, где актёры переигрывают. Но нет, это жизнь, которая сейчас оборвётся – и она бессильна что‑либо изменить.             — Алекс, нет! Не смей, родной! — крикнула Вики, как только он начал подносить пистолет к своей голове, и резко схватила его за руку. Её пальцы прошли сквозь его запястье – бесплотная хватка, бесполезная попытка. От отчаяния она закричала громче, вкладывая в голос всю силу своей души: — Алекс, послушай меня! Остановись! Я здесь, я с тобой, любимый мой, пожалуйста, не делай этого!       Её голос дрожал, срывался, но она продолжала говорить – умолять, просить, напоминать о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что всё потеряно. Пусть её больше нет, но у него вся жизнь впереди и Алекс должен жить за них двоих.             — Ты что творишь, идиотка?! — позади неё послышался рык, и энергия наследника захлестнула всё вокруг, словно ударная волна. Вики вздрогнула, обернулась и увидела Люцифера – его глаза горели алым огнём, а вокруг фигуры мерцало тёмное сияние, выдавая крайнюю степень ярости.       Да, Люцифер предугадал, что Вики не упустит подобный шанс и заранее явился в эту квартиру, где ранее она жила с ним. Наследник сдерживался, чтобы не убить это жалкое создание. Ему было невыносимо видеть их вместе, внутри всё ломало. Но почему-то он просто наблюдал и не остановил её.       Демон слишком хорошо знал Уокер – её упрямую решимость, её жажду правды любой ценой. Они заранее с Геральдом поговорили, и тот, в свою очередь, договорился с Ребеккой об отмене индивидуальных заданий на Земле для Непризнанных. Именно из‑за неё было введено это ограничение – Серафим слишком хорошо понимала, к каким последствиям может привести погружение в прошлое.       Фенцио же поступил назло – пошёл против приказа и воли Серафимов, только ради того чтобы насолить Уокер‑старшей. Он знал, что Непризнанная пытается вспомнить забытую часть своей земной жизни. По сути, она не первая и не последняя: люди – слабые существа, поэтому смириться со своей смертью им слишком сложно. Они цепляются за обрывки воспоминаний, за призрачные надежды, за иллюзию того, что можно что‑то исправить.       И в этот момент рука Гербера замерла в воздухе – он так и не довёл пистолет до виска. Алекс повернул голову в сторону, где сидела Вики, и его взгляд на мгновение прояснился. В нём промелькнуло что‑то знакомое – будто он почувствовал её присутствие, хотя и не мог увидеть.             — Лисичка… — прошептал хрипло, с болью в голосе. — Моя любимая лисичка...       Люцифер подскочил к ним, его движения были резкими, почти агрессивными. Он схватил Вики за плечи и резко развернул к себе:             — Очнись! Ты не должна была сюда приходить! — в его голосе звучала не только злость, но и неподдельная тревога. — Блять, нет! — слишком поздно, она окунулась в пучину воспоминаний.       Она не реагировала больше. Её взгляд был прикован только к глазам Алекса, а тело начало потряхивать мелкой дрожью – как будто внутри неё шла какая‑то невидимая борьба. Вики словно застыла между мирами: она видела живого Алекса, чувствовала его боль, но в то же время осознавала, что сама уже мертва.             — Блядство, Уокер… — Люцифер сжал её плечи сильнее, пытаясь привести в чувство. Но было поздно. Стоило им соприкоснуться – не физически, а на уровне душ, – воспоминания обрушились на неё, как снежный ком, лавина из образов, звуков, запахов.       Демон не мог это остановить. Он лишь видел, как глаза Вики расширились от ужаса, как она схватилась за голову, пытаясь удержать этот поток информации, который грозил разорвать её сознание на части. Её губы беззвучно шевелились, словно она пыталась произнести имя того, кто отнял у неё жизнь.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

· · • • • ☆ · ⊳⊰ Прошлое ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Мужчина стоял лицом к панорамному окну, смотря на этот город с высоты своего нового царства – тридцать четвёртый этаж давал идеальный обзор: бесконечные улицы, сверкающие небоскрёбы, реки автомобилей, пульсирующие огнями.       Широкая спина была напряжена – его привычное состояние, будто он всегда готов отразить невидимую атаку. Руки покоились в карманах брюк, пальцы невольно сжимались в кулаки – привычка, выработанная годами борьбы, когда каждое решение могло стать последним. За стеклом раскинулся мегаполис, пульсирующий жизнью, но в этой жизни теперь задавал ритм только он.       Алекс Гербер – это имя всегда и у всех было на слуху в их городе. Он сумел подогнуть под себя весь бизнес, связанный с технологиями: от стартапов до корпораций, от программного обеспечения до аппаратных решений. Его империя росла стремительно, поглощая конкурентов и создавая новые рынки. Но у всего есть обратная сторона, точно так же, как и у медали…       В криминальных кругах его знали как Барона – титул, который не даруют просто так. Он не выкрикивал его сам, не требовал почёта, не разбрасывался угрозами. «Барон» прилипло к нему само – как клеймо, как предупреждение, как шёпот в тёмных переулках: «Осторожнее, этот человек опасен».       Это имя прогремело внезапно и слишком громко, когда никому не известный парень устроил кровавую расплату прежнему мэру и тем, кто десятилетиями занимал верхушку в криминальном мире, кто поддерживал систему, построенную на крови и страхе. Ему нечего было терять, не было слабостей, на него нельзя было надавить. Всё случилось в одну ночь – будто молния расколола небо, оставив после себя лишь пепел и вопросы без ответов. Доказать его причастность, конечно же, никому не удалось: по официальным сводкам, Гербера не было в стране в то время. Но разве это когда‑то было проблемой – обеспечить себе алиби? В мире, где деньги и влияние решают всё, создать безупречное прошлое было лишь вопросом ресурсов.       В углу тихо тикали старинные часы – единственный звук, нарушавший тишину кабинета. Их мерный ход напоминал о неумолимом течении времени, о том, что ничто не вечно. Алекс поднял взгляд на фото отца, который нежно приобнимает мать, – оно висело над камином, обрамлённое тёмным деревом. Лицо мужчины на снимке было строгим, почти суровым, но в глазах читалась теплота – та самая, которую Алекс давно научился скрывать за маской хладнокровия.

«Вряд ли бы вы гордились мной,» — мысленно хмыкнул он, но ответа не ждал. Они ушли слишком рано, оставив сына один на один с миром, где сила – единственный язык, который понимают все. Где милосердие – признак слабости, а сострадание – роскошь, которую он не мог себе позволить.

      Он вспомнил ту ночь – запах крови и гари, едкий дым, заполняющий лёгкие, звон разбитого стекла, крики, которые быстро смолкали, от которых по сей день просыпается в холодном поту. Сейчас он не испытывал ни страха, ни сожаления – только холодную, ясную решимость.

«Это не месть. Это восстановление баланса», — повторял он себе тогда, стискивая зубы.

      Но теперь, спустя годы, когда власть была в его руках, а город лежал у его ног, он чувствовал… пустоту. Не ту, что приходит после победы, когда усталость накрывает с головой, а ту, что рождается из осознания: ты стал тем, кого когда‑то ненавидел. Месть не принесла ему ровным счётом ничего… Родителей ему никто не вернёт, и не перечеркнёт испорченное детство, наполненное страхом и беспомощностью.       Гербер медленно провёл взглядом по силуэтам зданий, каждое из которых так или иначе теперь принадлежало ему. Небоскрёбы с его логотипом, заводы на окраине, торговые центры в центре – всё это было частью его империи.

«Вот он, мой город. Мой мир. Моя империя, возведённая на руинах чужих амбиций,» — мысленно произнёс он, и в уголках губ промелькнула горькая усмешка. — «И что дальше?»

      Он вспоминал, как всё начиналось. Семьи, веками державшие в руках нити власти, делившие территории как куски пирога, воюющие друг с другом ради лишнего квартала. Они считали себя непогрешимыми, неуязвимыми. Мэр, судьи, полиция – все были их марионетками, послушно исполняющими волю кланов.

«Они думали, что вечны,» — размышлял Алекс, сжимая кулаки ещё сильнее, так, что костяшки побелели. — «Но вечности не существует. Есть только сила, воля и готовность идти до конца. Они считали себя королями…»

      В памяти вспыхнули картины прошлого: искажённое от боли лицо матери, испуганное, избитое и бледное; отец, не смогший защитить; глухой выстрел, оборвавший всё. Потом – молчание властей, подкупленные свидетели, ухмыляющийся мэр, прячущий документы в сейф.

«Они считали, что я сдох. Что стану ещё одной забытой историей», — но он не сломался. Он выковал из своей боли оружие острое, безжалостное, неотвратимое.

      Пока другие колебались, теряли время на переговоры и компромиссы, Алекс действовал. Один за другим падали кланы: кто‑то соглашался на его условия, а те, кто нет, просто исчезал в ночи, уносимые в мусорных пакетах. Разговор с несогласными был короток – он не тратил слов на тех, кто не понимал языка силы. Но теперь, глядя на город, он вдруг осознал: победа не принесла радости. Она принесла лишь тишину – тяжёлую, гнетущую, заполненную эхом прошлого.       — Ты уверен, что это единственный путь? — однажды спросил его тот самый мальчишка, выросший вместе с ним в детдоме, глядя на горы документов с отчётами о «решении вопросов». Марк сидел в инвалидном кресле, его пальцы нервно теребили край пледа, укрывавшего ноги. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и далёким шумом города за окном. — Алекс, может, стоит остановиться? Ты отомстил…       Гербер повернулся к нему, скользя холодным взглядом по другу. В глазах Марка не было ни тени сомнения – только усталость и глубокая печаль. Они прошли через многое вместе: делили последний кусок хлеба в приюте, прикрывали друг друга в драках, мечтали о лучшей жизни. Но в переломный момент для Марка Алекса не оказалось рядом – он был слишком занят своей войной, слишком поглощён жаждой возмездия.             — А ты видишь другой путь? — холодно и цинично отчеканил Алекс, его голос звучал жёстко, почти безжалостно. — Они годами топтались на наших могилах. Покалечили тебя, уничтожили, думали, я сдох! Теперь их время закончилось, — он сделал шаг вперёд, его тень упала на документы, словно подчёркивая окончательность принятых решений. — Пойми, Марк, обратного пути нет, только вперёд ногами.       Он уже давно перечеркнул свою жизнь, поставив на ней крест. Место в Аду для него давно подготовлено – в этом он не сомневался. Никто не будет разбираться, что привело его к такой жизни, какие раны гноились годами, подталкивая к краю. Что в их мире можно жить лишь по волчьим законам – либо убей, либо умри сам, третьего не дано. Тогда к чему корчить из себя жертву? Одним трупом больше – одним меньше.       Марк помолчал, опустив взгляд на свои неподвижные ноги. Его плечи слегка дрогнули, будто от внутреннего усилия. Потом он тихо произнёс:             — Ты стал тем, кого ненавидят. И кого ненавидел когда‑то сам.       Да, Марк сломался, опустил руки. К большому сожалению, Алекс упустил этот момент – был слишком занят зарабатыванием денег, борьбой за власть, строительством империи. Он хотел обеспечить им будущее, но потерял самое важное – друга.             — Пусть ненавидят, — равнодушно пожал плечами Алекс. — Ненависть не убивает, а делает нас сильнее, Марк, — помолчал, а потом добавил. — В отличии от них – у меня есть принципы и тебе это известно.       В тот момент он понял, что переступил черту. Больше не было места сомнениям, жалости, привязанностям. Он сознательно выжег в себе всё, что могло стать слабостью: тёплые воспоминания, мечты о семье, надежду на счастье. Ни семьи, ни друзей, ни любви – только власть, только цель. Его сердце превратилось в камень, а душа – в пепел.       Сейчас, стоя у окна, он чувствовал странную пустоту. Город лежал перед ним, покорённый, но в этой покорности не было радости.

«Я победил. Но что дальше?» — эта мысль, редкая и оттого особенно тревожная, прокралась в сознание, царапая изнутри.

      Он провёл рукой по стеклу, словно пытаясь коснуться далёких огней. Где‑то там, внизу, люди жили своей жизнью, не зная, что их судьбы уже давно решены одним человеком.

«Я стал их богом. Или их Дьяволом?» — размышлял он. Но всё больше походил на карателя…

      О, да, роль карателя ему подходила больше. Первым делом он избавил этот город от борделей, где принуждали девушек работать, где торговали малолетками и продавали детям наркоту. В этом Гербер был не просто строг, но и жесток. Никакие оправдания не спасали нарушителей – ни слёзы, ни мольбы, ни связи. Он не слушал их – пуля в лоб, вот его ответ подобным мразям.       Он не святой и не претендовал на данную роль, но пережив изнасилование матери, у Алекса сложились чёткие взгляды: он был непримиримым противником принуждения и издевательств над женщинами. В его памяти навсегда застыл образ матери – бледной, дрожащей, с потухшим взглядом. Тот день сломал её, а заодно и его веру в справедливость. Теперь он сам вершил её – жёстко, беспощадно, без компромиссов.       Взгляд Алекса снова скользнул по городу. Где‑то там были люди, которые его боялись. Были те, кто молился на него, как на избавителя. А были и те, кто готовил нож в спину. Но ему было всё равно. Он уже давно перестал искать одобрение или понимание. Он был Бароном – карателем, вершителем судеб, хозяином этого города. И пусть душа его превратилась в пустыню – по крайней мере, он знал, что сделал мир чуть менее жестоким для тех, кто не мог защитить себя сам.       Холодный ветер из приоткрытой форточки коснулся лица, но Алекс не почувствовал холода. Его сердце давно превратилось в лёд – так было проще. Так было безопаснее. Он научился не чувствовать – ни холода, ни жара, ни боли, ни радости. Эмоции стали роскошью, которую он не мог себе позволить. Каждый раз, когда в груди что‑то ёкало, он усилием воли замораживал это ощущение, превращал в кристаллик льда и прятал в самый дальний угол души.       Он отвернулся от окна, и в отражении стекла на мгновение увидел не властелина города, не Барона, внушающего страх одним своим именем, а одинокого мальчика лет десяти – в потрёпанной куртке, с синяком под глазом, сжимающего в руке кусок чёрствого хлеба. Мальчика, который прятался по углам приюта, боялся старших ребят и каждую ночь шептал молитвы, чтобы мама поскорее его забрала. Видение было таким ярким, что на секунду Алекс даже ощутил запах сырых стен детдома и услышал далёкие голоса воспитателей. Но видение растаяло, словно дым, и снова остался только Гербер – жёсткий, холодный, бескомпромиссный. Мужчина, чьё слово здесь закон, чья воля – приговор.       Он бы хотел по‑другому. В глубине души, там, где ещё теплился крошечный огонёк, он мечтал о простом человеческом счастье: о доме с тёплым камином, о смехе детей во дворе, о женщине, которая будет ждать его вечером. Он представлял, как гуляет с кем‑то по набережной, держит за руку, смеётся над какой‑нибудь глупостью… Но эти мечты были опасны. Они делали его уязвимым. Мир жесток, а слабость – это смерть. Он знал это лучше многих.       Алекс медленно прошёл по кабинету, его шаги глухо отдавались в тишине. Взгляд скользнул по книжным полкам – дорогие издания в кожаных переплётах, трофеи с побед над конкурентами. На столе – стопка документов, ждущих подписи, рядом – чашка остывшего кофе, которую он забыл выпить ещё час назад. Всё идеально, всё на своих местах – как и должно быть в жизни человека его положения. Но почему тогда внутри такая пустота?       Он остановился у портрета родителей – тот самый, что висел над камином. Отец смотрел строго, мать улыбалась мягко, ободряюще. Алекс поднял руку, будто хотел коснуться её лица на холсте, но замер в нескольких сантиметрах.

«Простите, — беззвучно прошептал он. — Я хотел сделать мир лучше.

Для вас. Для всех нас. Но стал таким же, как они… монстром…»

      Тень его фигуры растворилась в темноте кабинета – свет от настольной лампы очертил силуэт, похожий на хищную птицу, готовую к броску. За окном мигали огни мегаполиса, гудели машины, где‑то далеко играла музыка. Город продолжал жить, не подозревая, что его повелитель уже давно не спит по ночам. Что каждую ночь он лежит с открытыми глазами, считая минуты до рассвета, и слушает, как тикают часы – секунды, минуты, часы его бессмертной, но такой пустой жизни.       В голове крутились обрывки воспоминаний: смех Марка в детдоме, запах свежей выпечки по утрам, первый заработанный доллар, клятва отомстить… И Мама. Её улыбка, её голос, её тепло. Он так и не смог её забыть. Но и позволить себе вспомнить тоже не мог. Потому что если начнёт – лёд растает, боль вернётся, и он больше не сможет быть Бароном. Не сможет карать, вершить правосудие, держать город в кулаке.       Алекс резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Поднял бокал с виски, сделал глоток – алкоголь обжёг горло, вернул в реальность. Он подошёл к окну, снова посмотрел вниз, на огни мегаполиса.             — Алекс, новый мэр наотрез отказывается идти навстречу, — Ник влетел в кабинет, распахнув дверь с таким размахом, что та ударилась о стену с глухим стуком.       Он устало плюхнулся в кресло напротив, швырнул папку на стол и развёл руками, дыша тяжело, словно после долгого бега. На его лице читалась смесь досады и бессилия, капли пота выступили на лбу, а волосы растрепались.             — Принципы у него, видите ли! — в его голосе звенела досада, почти обида. — Все предыдущие хоть какие‑то точки соприкосновения находили, а этот… Я к нему и так, и этак, а этот вообще ни в какую!       Гербер медленно повернулся, хмыкнул – не разделял бушующих эмоций помощника. В его взгляде скользнула тень снисходительности, но в глубине глаз мелькнуло что‑то ещё: усталость от бесконечных переговоров, от необходимости каждый раз искать слабые места в чужой броне. Он опустился в своё кресло, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Пламя на мгновение осветило резкие черты лица, подчеркнув холодную сосредоточенность, тени под глазами, едва заметные морщины у висков. Затянулся, выпустил дым вверх, наблюдая, как тот расплывается в воздухе причудливыми кольцами, тает, словно иллюзии о нормальной жизни.             — Досье на него, — произнёс он ровным тоном, не глядя на Ника. В его голосе не было раздражения – лишь твёрдая уверенность человека, который знает: любой принцип можно переломить. Он и не таких ломал.       Ник молча подвинул папку. Алекс раскрыл её, бегло пробежал глазами по строчкам, впитывая информацию, как губка.             — Стивен Уокер, сорок шесть лет, вдовец. Жена Ребекка Уокер скончалась от рака мозга тринадцать лет назад, — чеканил Ник без единой эмоции, но потом его губы растянулись в похотливой усмешке. — Дочь Вики Уокер, восемнадцать лет, балерина. Кстати, скоро большой дебют. Ей пророчат большой успех. Сам посмотри, какая сладкая куколка, — он подвинул к Алексу несколько фотографий девушки.       Алекс взял снимки, внимательно вглядываясь. Рыжеволосая девчонка, миниатюрная, словно фарфоровая кукла, с большими зелёными глазами и неизменной улыбкой на лице. На одном фото она стояла у балетного станка, вытянув ногу в идеальном арабеске, на другом – в сценическом костюме, залитая светом софитов, с грациозно изогнутыми руками. В её взгляде – ни тени тревоги, ни намёка на тяжесть мира за кулисами. Она казалась воплощением лёгкости, чистоты, чего‑то такого, что давно исчезло из жизни Алекса.       Он пробежался по информации дальше, подмечая детали: всё чисто, легально, без единого тёмного пятна.

«М‑да, такого экземпляра давно не встречал», — подумал он. Подкупить не получится – придётся потрудиться, чтобы прогнуть.

      Но когда он снова взглянул на фото Вики, в груди шевельнулось нечто непривычное. Не желание давить, не расчётливый интерес, а… сомнение. Впервые за долгие годы Алекс почувствовал, что не хочет использовать дочь как рычаг давления. Перед глазами всплыло лицо матери – такая же светлая, хрупкая, с улыбкой, которая могла согреть в самый холодный день. Он резко отогнал воспоминание.

«Всегда можно просто припугнуть», — мелькнула мысль, но тут же растаяла. Что‑то в этой девушке не позволяло относиться к ней как к инструменту.

            — Наведаться к девчонке? — предложил Ник, прищурившись. Он давно положил на неё глаз, но действовать, не согласовав с Алексом, не решался. В его тоне сквозила алчность, предвкушение лёгкой добычи.             — Только попробуй, — рыкнул Алекс, сурово сводя брови. Голос прозвучал резко, почти угрожающе. В глазах вспыхнул холодный огонь, которого друг давно не видел – тот самый, что заставлял врагов отступать без лишних слов. — Мэром займусь сам. Ты больше года не можешь найти к нему подход.       Он потушил сигарету о пепельницу, резко поднялся, поправляя рубашку. Движения были чёткими, выверенными – как у человека, который уже принял решение и готов действовать.             — Закажи билеты на балет. Посмотрим, что она из себя представляет, — произнёс он, глядя в окно. Город раскинулся внизу, словно карта его владений, но сейчас мысли были далеко. — И запиши‑ка меня на приём к мэру. Пора познакомиться лично.       Ник кивнул, но в его взгляде читалось несогласие, даже лёгкое презрение. Алекс проигнорировал его. Он знал: с представителями власти всегда старался договариваться мирно, без угроз. И до этого времени ему это удавалось. Но Стивен Уокер… был иным. В нём чувствовалась несгибаемость, которой не сломишь одним лишь напором.

«Или кто‑то явно не желает Уокеру добра», — мелькнула мысль. Алекс нахмурился.

      Возможно, за отказом мэра скрывалось нечто большее, чем просто принципы. Возможно, кто‑то уже пытался надавить – и не преуспел. Или, наоборот, преуспел, и теперь Уокер осторожничает.       Он подошёл к окну, скрестив руки за спиной. Внизу, в лабиринте улиц, кипела жизнь: машины мчались по проспектам, люди спешили по делам, витрины магазинов манили яркими огнями. Но здесь, наверху, царила тишина – тишина власти, одиночества и бесконечного расчёта. Тишина, в которой каждый шаг должен быть продуман, каждое слово взвешено.

«Пора выяснить, что за человек этот Уокер. И чего он действительно стоит», — твёрдо

решил Алекс.

      Он чувствовал, что эта встреча может стать поворотной точкой – не только в борьбе за влияние в городе, но и в чём‑то большем. В нём самом.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Алекс умел ждать, и был достаточно терпелив – годами выработанная привычка, необходимая в его мире. Но мэр знатно играл ему на нервы. По слухам, попасть к нему на приём – не так сложно: Стивен Уокер всё рассматривал и проводил встречи сам, не перекладывая это на своих помощников. Он позиционировал себя как открытого политика, доступного для граждан. Но по каким‑то неведомым обстоятельствам для Гербера всё никак не находилось свободного времени – будто кто‑то намеренно ставил невидимый барьер.       Три грёбанных месяца он самолично оббивал пороги мэрии. Алекс приходил в разное время – и ранним утром, когда город только просыпался, и ближе к вечеру, когда чиновники уже собирались домой. Он пытался договориться через секретарей, намекал на «взаимовыгодное сотрудничество», даже задействовал свои связи в городской администрации – безрезультатно. Каждый раз ему вежливо сообщали: «График мэра расписан на недели вперёд» или «К сожалению, в ближайшее время свободных слотов нет».       Алекс уже всерьёз задумывался грохнуть к чёрту этого Уокера – мысль вспыхивала в голове яркой искрой, обжигала разум, но он старался держать себя в руках. Гнев, конечно, был привычным спутником, но опыт подсказывал: импульсивные решения ведут к ошибкам. А ошибки в его положении могли стоить слишком дорого.             — Ты в курсе, что мэр копает на тебя? — Марк сидел в кресле напротив, его пальцы порхали над клавиатурой ноутбука, а глаза не отрывались от трёх мониторов, мерцающих разными оттенками синего. Он прожигал друга взглядом – в нём читалась не просто озабоченность, а настоящая тревога. — Честно говоря, я запарился подчищать информацию о тебе в базе данных. За последние две недели запросы на доступ к твоим файлам поступали уже семь раз – и все через закрытые каналы мэрии.       Пока Алекс сбивал руки в кровь об боксёрскую грушу, участвовал в боях без правил и зарабатывал на этом первый капитал, Марк работал головой. В отличие от Гербера, он не искал выхода для боли в физическом противостоянии – его оружием были код, алгоритмы и доступ к самым защищённым системам. Он достаточно неплохо разбирался в компьютерах и программах, обладал почти сверхъестественной способностью находить уязвимости в любой сети.       И без зазрения совести Гербер вкладывался в обучение друга – оплачивал курсы, покупал новейшее оборудование, находил лучших наставников в даркнете. Он видел потенциал Марка и понимал: в современном мире информация – это власть. И как оказалось, не зря. И он стал его невидимым щитом, его личным ангелом‑хранителем в цифровом мире. Он отслеживал угрозы, стирал следы, создавал ложные маршруты и защищал их империю от любопытных глаз.       А вспомнить как они начинали с самых низов. У них не было ничего, даже за кусок хлеба приходилось драться…       После смерти родителей, его ждала череда побоев и унижений. Детский приют встретил его холодом, равнодушием, жестокостью. Стены с облупившейся краской, скрипучие кровати, вечно холодные полы – всё здесь словно кричало о заброшенности. Воспитатели смотрели сквозь пальцы на то, как старшие ребята издевались над младшими: толкали в коридорах, отбирали еду, били по ночам, когда все якобы спали. Алекс стал очередной мишенью – его били, обзывали, отнимали еду. Но каждый удар, каждое оскорбление лишь закаляли его.

«Всё, что не ломает, делает нас сильнее», — эта мысль стала его мантрой, его щитом против мира, который решил, что Алекс – никто.

      В приюте он познакомился с другим мальчиком – Марком. Они были похожи: оба потеряли всё, оба знали, что такое боль. На фоне общего горя они подружились. Вместе сбегали из приюта, прятались в заброшенных домах, вместе воровали еду в магазинах — не из жадности, а чтобы просто не голодать. Вместе противостояли жестокости тех, кто постоянно их избивал, поддерживая друг друга в самые тяжёлые минуты.             — Мы не одни, — сказал однажды Марк, глядя на звёзды, рассыпанные по ночному небу. Они сидели на крыше старого сарая, кутаясь в одно пальто на двоих. — Пока мы есть друг у друга, мы справимся.       Алекс кивнул, но в его глазах не было надежды – только холодная решимость. Он уже тогда решил, что никому больше не позволит себя сломать.       Марк всегда работал головой, пока Алекс буквально пробивал им путь к будущему…       Время шло, мальчики росли. Они начали ходить в тренажёрный зал неподалёку – туда пускали бесплатно по вечерам, если помогали потом убираться. Потом записались в секцию бокса. Алекс быстро научился бить – сначала неуклюже, потом всё точнее, всё сильнее. Его удары становились безжалостными, его взгляд – пустым, отстранённым. Он тренировался до изнеможения, пока руки не начинали дрожать, пока ноги не подкашивались, пока тренер не начинал кричать: «Хватит, Гербер! Ты себя убьёшь!» Но Алекс не останавливался. Боль была его учителем, а усталость – платой за силу.       Потом его занесло в бои без правил. Там он нашёл выход для своей боли – выплескивал её в каждом ударе, в каждом поединке. Он не боялся травм, не боялся смерти. «Пусть бьют меня. Пусть ломают. Главное – чтобы я мог ломать их», — повторял он про себя, выходя на ринг. Его прозвали «Бездушным» – за бесстрастие, за то, что никогда не показывал слабости, даже когда кровь текла по лицу.       Он поставил себе цель – не просто выжить. Найти. Добраться. Уничтожить того, кто убил его родителей. Каждую ночь он видел один и тот же кошмар: как насилуют его мать, как отец, избитый и связанный, плачет, не в силах ничем помочь. Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось так, что казалось, готово было вырваться из груди. Дыхание сбивалось, руки дрожали, но он вставал и шёл в свою студию – маленькую комнату с боксёрской грушей в подвале старого дома.       Там он начинал бить. Бил до тех пор, пока руки не покрывались кровью, пока дыхание не превращалось в хрип, пока силы не покидали его окончательно. Груша становилась его врагом, его болью, его прошлым. Она не могла ответить, не могла ударить в ответ – и в этом была её ценность.             — Это не конец, — шептал он, сжимая кулаки, чувствуя, как костяшки горят от ударов. — Я найду тебя. И ты заплатишь.       Тот вечер навсегда врезался в его память – не только как трагедия, но и как точка отсчёта. Точка, после которой Алекс перестал быть ребёнком. Точка, после которой он стал тем, кого все боялись – Бароном.       Но иногда, в редкие минуты тишины, он закрывал глаза и вспоминал тепло маминых рук, её голос, напевающий колыбельную. Тогда он чувствовал, как внутри что‑то дрожит – что‑то человеческое, что‑то, что он так долго пытался убить. Запах её духов, ощущение её ладони на лбу, её улыбку… И это пугало его больше всего. Потому что слабость могла стоить ему жизни.       Он стал тем, кем стал – человеком которого боялись и уважали – Бароном. Не потому, что хотел власти. А потому, что знал: в этом мире либо ты диктуешь правила, либо тебя ломают по чужим.       Теперь Марк был одним из лучших системников в их городе и работал только на Алекса, прикрывая его тыл технологиями.       Гербер не позволял Марку пачкать руки в крови, старался держать его подальше от всего этого. Родители Марка погибли в автокатастрофе, а сам он еле выжил – мстить было некому. А поскольку был младше, Алекс заботился о нём как о младшем брате, оберегал, давал лучшее из того, что мог.       Всего один раз Алекс облажался – и тем самым подставил под удар брата. Они только выстраивали свою империю, и не было у них в распоряжении таких ресурсов, как сейчас. Квартира, где они жили, была совсем не защищена. Их отследили – враги нашли их логово. В последний момент Гербер выскочил из окна; благо, квартира была на втором этаже. А Марку повезло хуже: взрывной волной его отбросило в стену с такой силой, что позвоночник не выдержал.       А дальше всё как в тумане. Лютая ярость бушевала в нём, вытесняя последние остатки его человечности. Он винил во всём себя – каждую секунду, каждую минуту. Пока Марк находился в тяжёлом состоянии в реанимации, Гербер не покидал зал и ринг. В него как будто вселился бес: он стал неудержим. Соперники не успевали не то чтобы нанести удар – они не успевали ставить блоки. Он дрался так, будто каждый противник был виновен в его травме.       Самые лучшие бойцовские клубы хотели заключить с ним контракт, предлагали славу, деньги, будущее. Но Алекса это не волновало. Он занимался боями не ради славы, а ради денег – больших и быстрых. Он думал, что деньгами всё можно исправить, что найдёт лучших врачей, лучшие клиники, лучшее лечение.       Но диагноз врачей прозвучал как смертный приговор: необратимое повреждение позвоночника, шансы на восстановление минимальны. Алекс стоял в коридоре больницы, сжимая в кармане купюры, которые ещё час назад казались ему всемогущими, и впервые за много лет почувствовал, как к горлу подступают слёзы. Он сжал зубы так сильно, что заскрипели челюсти, и отвернулся к окну. Деньги не могли вернуть Марку здоровье. Они не могли стереть вину Алекса. Они не могли исправить то, что уже случилось…             — Копает, значит… — Алекс замер у окна, сжимая кулаки. Его взгляд скользил по улицам внизу, но он не видел ни машин, ни прохожих – перед глазами всплывали фрагменты прошлого: тёмные переулки, окровавленные кулаки, шёпот за спиной. — Интересно, что он надеется найти?       Гербер считался самым богатым человеком не только в их городе, но и в ближайших. Все знали, что такие деньги легальным путём не заработаешь. И это правда. Всем заправляет именно он – нынешний Барон. Весь теневой бизнес – его. Он отмывает бабки и превращает их в легальные. Не позволяя Марку пачкаться в этой грязи.             — Всё, — коротко бросил Марк, не отрываясь от экрана. — От первых боёв без правил до последних «решений вопросов». Пробивает бизнес и на чём ты заработал свои миллионы, — специально сделал паузу. Ведь то, что видят другие – это всего лишь малая часть его капитала. Гербер не дурак светить всем, что имеет. — Он ищет зацепку, Алекс. Слабое место. Что‑то, что позволит ему надавить. Уокер не доверяет тебе, а нам нужно, чтобы он подписал с нами тендер.       Гербер усмехнулся – сухо, без радости.             — И что, нашёл? — риторический вопрос. Они слишком долго прорабатывали все схемы и хорошо обезопасили себя.       Марк наконец оторвался от мониторов, посмотрел прямо на друга. В его глазах читалась усталость, но и самодовольство. Конечно же он был доволен, Мэру не удастся ничего накопать, пока за спиной Алекса стоял он..             — Ничего. Но он настойчив. И осторожен. Работает через третьи руки, маскирует запросы. Кто‑то в мэрии ему помогает – очень хорошо помогает.       Алекс медленно выдохнул, пытаясь унять нарастающее раздражение. Он подошёл к столу, налил себе виски, сделал глоток – алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения. Время поджимало, ему нужно было запустить свою программу слежения по городу. Это было крайне важно.             — Значит, придётся пойти другим путём, — произнёс он, глядя в янтарную жидкость в бокале. — Если он не хочет встречаться со мной официально, встретимся неофициально. Где‑нибудь там, где нет камер и свидетелей.       Марк покачал головой:             — Опасно. Он не дурак. Наверняка предусмотрел такой вариант.             — Зато я не буду предупреждать, — Алекс поднял взгляд, и в его глазах сверкнуло то самое ледяное пламя, которое когда‑то сделало его Бароном. — Иногда лучший ход – тот, которого никто не ждёт.       Он поставил бокал на стол, подошёл к окну и снова посмотрел вниз. Город жил своей жизнью, не подозревая, что прямо сейчас решается его судьба. Две фигуры – мэр и Барон – стояли на пороге столкновения, и исход этой битвы мог изменить всё.

«Пора показать Уокеру, кто здесь устанавливает правила», — подумал Алекс, и его губы тронула холодная улыбка.

      Мэр не представлял какими последствиями для него обернутся игры с Гербером…

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Что ж, теперь игра продолжалась, вот только правила диктовал Гербер, а мэр ещё был не в курсе. Терпение – очень хороший инструмент в подобных играх, почти оружие: оно позволяло выжидать, анализировать, просчитывать ходы наперёд. Эмоции тут явно ни к чему – они, словно мутная пелена, затуманивают разум, мешают видеть истинную картину. Алекс хорошо это понимал, но всё равно ловил себя на том, что внутри него разгорается странное, непривычное чувство – не просто расчётливый интерес, а что‑то более живое, тёплое.       Приятным бонусом стала дочурка мэра – балерина. Алекс никогда не находил времени для посещений театров и выставок, считая их пустой тратой часов, которые можно потратить на дела поважнее. Но теперь он вдруг осознал, как много упускал: в движениях танцовщиц была какая‑то магия, невесомая красота, заставляющая сердце биться чуть чаще. А Вики… она словно светилась на сцене – лёгкая, воздушная, будто не касалась земли. В такие моменты Алекс забывал обо всём: о игре, о мэре, о целях, которые когда‑то казались единственно важными.       Именно Ник по его приказу подарил букет из чётного количества чёрных роз – мрачный, загадочный жест, призванный намекнуть на нечто большее, чем простое восхищение. Алекс ожидал, что это вызовет хотя бы любопытство, заставит Вики задуматься, поискать связь между цветами и таинственным дарителем. Но желаемого эффекта он не добился. Вики не рассказала отцу и, кажется, вообще не придала большого значения подобному жесту – просто поставила розы в вазу, улыбнулась и забыла.

«Либо она дура…» — пронеслось в голове Алекса, и он тут же поморщился от собственной резкости. Хотя все сведения, которые они достали о ней, говорили об обратном: умная, наблюдательная, с острым, цепким умом. — «Либо отец настолько её оберегает, что она не знает, в каком мире живёт…» — эта мысль заставила его задуматься. Возможно, Вики действительно жила в каком‑то своём, идеальном мире, где не было места интригам и опасности. И от этого она казалась ещё более хрупкой и притягательной.

      Теперь он не пропускал ни единого выступления Вики Уокер. Даже иногда караулил возле университета: сидел в машине, припаркованной у обочины, и просто наблюдал со стороны. В эти моменты он чувствовал странное умиротворение – будто время замирало, а весь мир сужался до силуэта девушки, спешащей по тротуару. Алекс покупал билеты на одно и то же место в зале – в третьем ряду, слева, откуда был идеальный обзор. Ему нравилось наблюдать за ней, и он почти не замечал происходящего на сцене: всё его внимание было приковано только к ней. Как она улыбается, как поправляет локон, как слегка хмурится, сосредотачиваясь на движении… Эти мелочи заполняли его мысли, вытесняя холодный расчёт.       Алекс поймал себя на мысли, что пора бы им уже встретиться, пообщаться по‑настоящему. Но с ней всегда была охрана – молчаливые тени в костюмах, неотступно следующие за ней. Папочка следил за дочуркой так тщательно, что просто так к ней не подобраться. И чёртов Ник, как обычно, решил действовать по‑своему. В последнее время его помощник совершал ошибку за ошибкой, и сейчас отчаянно хотел оправдаться в глазах Барона.       Проблема Ника заключалась в нежелании подчиняться. Он действовал самостоятельно, поддаваясь эмоциям, – импульсивные решения приносили немало проблем. В делах с мэром так нельзя: здесь нужны терпение, расчётливость, и каждый шаг должен быть выверен до миллиметра.       Алекс это понимал, а Ник – нет. И это раздражало.       Ник поджидал её у театра. Очередная репетиция, и как раз сегодня она была одна – без охраны, без лишних глаз. Звёзды удачно сошлись для него, и он едва сдерживал ликующий огонёк в глазах. Барон точно будет доволен. Сложно было не заметить, что его босс запал на неё – в его взгляде, когда он смотрел на Вики, проскальзывало что‑то слишком личное, слишком горячее. Но озвучить это вслух он не осмеливался: Гербер мог одним резким словом поставить его на место, а то и чем‑то похуже. Поэтому Ник решил преподнести «подарочек» – быстрый, решительный ход, который должен был закрыть вопрос с мэром раз и навсегда.       Перегородив ей путь, он тем самым сильно напугал Вики. Она вздрогнула, отшатнулась, в глазах мелькнул неподдельный страх. Ник на мгновение замер, почувствовав укол вины, но тут же отогнал это чувство.

«Дело есть дело», — напомнил он себе.

      Пока она копалась в сумочке, пытаясь отыскать ключи от машины, руки его действовали почти автоматически: быстрый укол в шею – и вот она уже теряет сознание, обмякает в его руках. Он подхватил её на руки, стараясь не думать о том, как хрупко и беззащитно её тело. Положив её на заднее сидение своей машины, Ник на всякий случай огляделся, чтобы удостовериться, что его никто не видел. Сердце билось часто, почти панически, но он заставил себя успокоиться. Всё шло по плану. Почти.       Он просто притащил девушку в бессознательном состоянии в его второй офис, который не имел ничего общего с официальной компанией. Это здание принадлежало Барону – Алекс чётко разграничивал эти две его жизни. И тут, в этом кабинете этой балерине было не место. Слишком чистая и невинная.             — Что ты ей ввёл? Губы синеют, ты её сразу решил прикончить? — зло прорычал Гербер, склонившись над девушкой. Его пальцы дрожали, пока он пытался нащупать пульс на тонком запястье. В груди клокотала ярость – холодная, острая, готовая вырваться наружу.       Он с трудом сдерживал себя, чтобы не схватить Ника за грудки и не встряхнуть как следует. Перед глазами невольно всплыло лицо мэра – жёсткое, непреклонное, – и Гербер мысленно выругался. Если с его дочерью что‑то случится, все их планы пойдут прахом. И пытался вбить себе в голову, что дело именно в этом, только бизнес. Но от мысли, что она может не очнуться – в груди что-то странно жгло, хотелось растереть кулаком. Он не успел ещё ей насладиться, даже запах её ни разу не вдохнул…             — Всё как обычно. Седативный нейролептик, — немного растерянно ответил Ник, отступая на шаг.       Обычно он доставлял взрослых мужиков – крепких, выносливых, привыкших к боли. А тут – хрупкая девушка с тонкими запястьями и бледным лицом, почти прозрачная на вид. Её безжизненно раскинутые руки, едва заметное дыхание вызывали в нём странное чувство – смесь тревоги и раскаяния.             — Возможно, из‑за того, что она весит мало, доза для неё великовата. Блять, Алекс, я не грёбаный врач и не могу всё просчитать, — он раздражённо развёл руками в воздухе, пытаясь оправдаться. Взгляд невольно скользнул по её лицу: ресницы трепетали, губы действительно приобрели синеватый оттенок.             — В том‑то и дело, ты должен, Ник! Тогда какой от тебя толк? — Гербер резко поднял взгляд, и его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас пылали гневом. Он выпрямился, нависая над помощником, словно скала, подавляя его одним своим видом. — Если ты ещё не понял, то мэр – упрямый человек. Она – единственное, что у него осталось. Если она сейчас откинется, то мы его точно не прогнём, — он сделал шаг к Нику, сжимая кулаки. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое. — Останется только замочить, а это пока в мои планы не входит. Нам нужен рычаг давления, а не война с городской администрацией и её покровителями. Ты понимаешь это или нет?       Как мэр – Стивен был неплох. Он боролся с преступностью и мелкими группировками, которые пытались нелегально легализовать свой бизнес. Да, вот такой маленький каламбур. Но одно дело – открывать стриптиз‑клуб и брать туда девушек только по согласию, с официальными контрактами, медицинской страховкой, возможностью уйти в любой момент. А другое – заниматься кражей и торговлей людьми: выслеживать наивных провинциалок, приехавших покорять город, заманивать их обещаниями модельной карьеры, а потом подставлять и обманным путём вынуждать подписывать кабальные договоры на «использование тела».       Да, к сожалению, мир прогнил настолько, что люди не хотят трудиться, напрягаться, а наоборот – мечтают о больших и лёгких деньгах. Но такого не бывает. Деньги – нескончаемый источник бед, раздоров, предательств. Всё решают эти бумажки – или цифры на счетах. Они диктуют правила, ломают судьбы, превращают людей в хищников.       Молоденькие девушки всё чаще предпочитали продавать своё тело за деньги. Кто‑то выбирал сцену – крутить голым задом у шеста под одобрительные крики и свист. Кто‑то шёл дальше и предпочитал приваты – закрытые комнаты, где богатые дядьки с извращёнными причудами готовы были выложить огромную сумму. Но деньги шли не девушке, а хозяину клуба – она оставалась с крохами, да ещё и под полным контролем.       А торговля запрещёнными препаратами? Алекс мог понять, когда продажа шла богатеньким дядям, которые уже не знали, куда девать деньги, искали острых ощущений. Но ведь эти твари старались подсадить малолеток – подростков, которым хотелось попробовать всё, испытать запретное. И они ни в чём себе не отказывали. Сначала бесплатные дозы – «попробуй, это круто», потом – зависимость. А когда они подсаживались и не могли заплатить, их продавали в бордели либо в стриптиз‑клубы «для отработки долга». Все прекрасно знали, что живыми оттуда они не выходили – либо ломка, либо побои, либо что похуже.       Всё в этом мире продаётся и покупается. У всего есть своя цена – даже у человеческой жизни.       Уокер боролся именно с этим отребьем, и это было на руку Алексу. Он постоянно тратил своё время и ресурсы на уничтожение подобного бизнеса. Для него это был принципиальный вопрос: всё должно быть только по согласию. Женщины и дети не должны страдать из‑за алчности и жестокости других. Он не мог спокойно смотреть на то, как ломают судьбы – особенно тех, кто слабее.       Никто не знал, кроме Марка, о том, что Гербер отстроил большой кризисный центр для помощи женщинам и детям. Туда обращались жертвы как домашнего насилия, так и уличного – обманутые, проданные, сломленные. Там работали не просто лучшие психологи и психиатры, но и учителя, логопеды, социальные работники. Детская травма слишком глубоко засела внутри – она искажала личность, мешала доверять, любить, строить будущее. В центре давали не просто крышу над головой, а шанс начать заново.       Ник сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается волна раздражения. Опять он со своими нравоучениями. Ему никогда не нравилось, когда его отчитывали, словно мальчишку, будто он какой‑то неопытный юнец, не видевший жизни. Раньше Алекс не церемонился ни с кем – действовал жёстко, бесцеремонно и без оглядки на последствия. Их уважали и боялись, и это было правильно: в мире, где правят сила и страх, мягкость воспринимали как слабость.       Но теперь… Теперь Гербер осторожничает, будто боится испачкать руки. Он выстраивает сложную сеть контроля, внедряет системы слежения, договаривается с властями – и всё ради того, чтобы минимизировать жертвы, чтобы не проливалась кровь невинных. Ник не понимал этого. Для него мир делился на чёрное и белое, а Алекс всё чаще искал оттенки серого.             — Ты слишком много думаешь, — буркнул Ник, не скрывая раздражения. — Раньше мы решали проблемы быстро. А теперь что? Бумажки, переговоры, какие‑то центры…       Алекс поднял глаза, и в них мелькнуло что‑то холодное, твёрдое, хищное и опасное. Помощник испугался, поднял руки в знак капитуляции. Он как никто знал, что лучше не злить его, если конечно не хочешь получить пулю в лоб.             — Почему мы не можем просто убрать мэра? — наконец решился озвучить вопрос, который мучил его уже давно. Слова вырвались сами собой, и Ник тут же пожалел о сказанном, но пути назад уже не было. В его понимании проще было убрать мэра и на его место посадить того, кто будет более сговорчивым.             — Вот скажи мне, ты идиот? Ты живёшь в девяностых? — вызверился Гербер, и Ник невольно отшатнулся, словно от пощёчины. Голос Гербера звучал жёстко, беспощадно, и в этот момент он снова стал тем самым Алексом, которого Ник когда‑то уважал. — Убрать одного мэра, второго… Это же так легко. Мэром больше – мэром меньше. И это совершенно не привлечёт внимание, да? — он сделал паузу, давая Нику прочувствовать всю абсурдность его идеи. — Включай голову, Ник. Уокера не просто так посадили на это место – за ним стоят люди, связи, ресурсы. Убери его – и на его место придёт другой, ещё более опасный, а мы окажемся под прицелом. Я не хочу сейчас тратить свои силы и ресурсы для того, чтобы посадить своего человека на его место. Пока ещё не время. Тебе ясно!?             — Более чем, — буркнул Ник себе под нос, опустив взгляд. Он чувствовал себя униженным, но не мог не признать правоту слов Гербера. В глубине души он понимал: тот прав. Но смириться с этим было тяжело.       В понимании Ника, у Барона были и финансовые ресурсы, и связи, чтобы всё это провернуть. Он не понимал, почему Алекс медлил. Город, казалось, и так ему принадлежал – для чего скакать на задних лапках перед мэром, когда всё можно было давно решить по‑другому? Эта неопределённость терзала его, заставляя сомневаться в собственных суждениях.       Гербер, заметив смятение на лице помощника, слегка смягчился. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять гнев, и тихо произнёс:             — Пойми, Ник, сила – не только в том, чтобы ломать. Иногда куда важнее уметь ждать, просчитывать, использовать то, что есть под рукой. Она, — он кивнул в сторону девушки. — ключ. И я не позволю тебе всё испортить.       Ник молча кивнул, чувствуя, как раздражение постепенно уступает место осознанию. Возможно, он действительно смотрел на ситуацию слишком поверхностно.       Девушка на диванчике тихо застонала, её ресницы дрогнули, а губы, всё ещё синеватые, слегка приоткрылись. Гербер тут же обернулся – его взгляд метнулся к ней, и на мгновение в нём промелькнула тень беспокойства, почти нежности, тут же сменившаяся жёсткостью. Он стиснул зубы, пытаясь отогнать непрошеные чувства: слабость сейчас была непозволительной роскошью.             — Проваливай и не появляйся, пока я сам тебя не вызову, — процедил Гербер, не глядя на Ника. Его голос звучал глухо, но в нём чувствовалась несокрушимая твёрдость, словно сталь, отлитая в огне. Внутри всё кипело: план рушился на глазах, а он ненавидел хаос больше всего на свете.       Всё идёт не так. Всё летит к чертям. Эти мысли бились в голове, как птица в клетке. Ник молча кивнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Внутри уже зрело недовольство – не только на Гербера, с его вечными нравоучениями, но и на себя. Надо было проверить дозировку. Надо было подумать. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «В следующий раз буду осторожнее. В следующий раз…       Гербер остался один. Он снова склонился над девушкой, внимательно изучая её лицо. Она совсем юна, ей всего лишь восемнадцать, совсем невинна – и это только усиливало его раздражение. Её кожа была бледной, почти прозрачной, под глазами залегли тени, а тонкие пальцы безвольно лежали вдоль тела. Почему она? Почему именно она стала ключом к этому чёртовому мэру?       Он снова посмотрел на девушку. Её дыхание стало ровнее, а цвет губ постепенно возвращался к нормальному – сначала появился лёгкий розовый оттенок, потом он становился всё ярче. Но сколько времени осталось до того момента, когда ситуация выйдет из‑под контроля? Её папочка скоро забьёт тревогу… Гербер представил, как мэр поднимает всех на ноги, как сыщики начинают прочёсывать город, как давление нарастает с каждой минутой.       В голове крутились мысли – быстрые, хаотичные. План. Нужно скорректировать план. Найти другой подход. Не допустить ошибки. Но каждая попытка сосредоточиться разбивалась о тупую, ноющую тревогу, засевшую где‑то под рёбрами. Чёртов Ник – по плану было только припугнуть, заставить её передать отцу, что за ней следят, что она не в безопасности. А теперь? Теперь она лежит тут, едва живая, а он должен решать, как выкручиваться.       Подобраться к ней оказалось не так просто – папочка оберегал её с маниакальной тщательностью. Охранники на каждом углу, прослушка в телефоне, даже в личных сообщениях наверняка рылись его люди. Но сегодня, впервые за несколько месяцев, она была одна. Случайность? Алекс не знал, но инстинкт кричал: ловить момент. Он поймал себя на мысли, что в какой‑то степени даже восхищается мэром – тот умел защищать своё. Жаль, что они оказались по разные стороны баррикад.       Алекс снял с себя пиджак, повесив на спинку кресла. Движения были механическими – он всё ещё переваривал ситуацию, взвешивал риски, искал слабые места в новой схеме. Взгляд то и дело возвращался к девушке на диванчике. Не ясно, через сколько она очнётся… и очнётся ли вообще. В висках стучала тревожная мысль: а что, если Ник всё‑таки переборщил с дозой? Он подошёл ближе, наклонился, прислушиваясь к дыханию. Оно было ровным, но слишком тихим.       Жалко было пускать её в расход – совсем ещё ребёнок. И он готов был голову дать на отсечение: она была девственницей. Не из‑за каких‑то моральных принципов – просто это чувствовалось. В каждом движении, в запахе кожи, в том, как она сжимала пальцы, даже находясь без сознания. Как он это понял? Да чёрт его знает. Можно назвать мужской интуицией, можно – звериным чутьём. За свои тридцать с небольшим он повидал многое: девушки с развязными ухмылками, с холодным расчётом в глазах, с циничными шутками на губах. Но тут… тут было что‑то другое. От неё разило этим сладковатым запахом – не парфюмом, не косметикой, а чем‑то первозданным, чистым, будто первый снег. Это сбивало с толку, мешало мыслить трезво.       Он, как тигр, метался в клетке, только по своему кабинету. Три шага влево, разворот, три шага вправо. Ковёр приглушал звук шагов, но напряжение в воздухе можно было резать ножом. Каждая секунда тянулась, как час. Он пытался просчитать варианты: отпустить её прямо сейчас? Подождать, пока очнётся, и поговорить? Или всё же использовать как рычаг, несмотря на риски?       Грёбаный мэр. Пошёл бы навстречу – дочурка была бы дома, а не тут. Алекс провёл рукой по волосам, пропуская пряди между пальцами. Почему всё всегда так сложно? Почему нельзя просто взять то, что хочешь, без этих игр? Он остановился у окна, глядя на улицу, где жизнь шла своим чередом – люди спешили по делам, дети смеялись, машины гудели. А у него здесь – девушка без сознания и миллион вопросов без ответов.       Он достал телефон, чтобы вызвать своего человека – врача, которому можно доверять, – и ещё раз бросил взгляд на девушку. Та слегка пошевелилась во сне, вздохнула и чуть приоткрыла глаза и он убрал его обратно в карман.

«Всю свою жизнь я привык рассчитывать лишь на себя. Мне ничего не давалось легко и просто – ни первый цент, ни первый серьёзный контракт, ни уважение в этом жестоком мире. Всё приходилось выгрызать с мясом, пробиваться сквозь стену непонимания и враждебности, доказывать, что я лучший, снова и снова, день за днём. Каждый шаг вверх по лестнице успеха стоил пота, крови, бессонных ночей. Все, что имею сейчас, – особняк на холме, влияние в городе, людей, готовых идти за мной, – добился волей и упорством. Я наперёд продумываю каждый шаг, выверяю каждое слово, потому что от меня, от моих решений зависят люди. Десятки, может, сотни людей. Они верят в меня, рассчитывают на мою твёрдость, на мою дальновидность.

В моём мире не существовало правил. Я и есть закон. Самый страшный кошмар для тех, кто встаёт на пути, кто пытается играть не по моим условиям. Я сам устанавливал правила, сам их менял, когда нужно. И никто не смел возражать – знали, чем это закончится.

Зависимость – это слабость. От этого нужно избавляться, вырывать с корнем, не позволять ничему и никому управлять собой. Работать над собой, закалять волю, держать эмоции в кулаке. В моей жизни не было ни одной зависимости – ни от денег, ни от власти, ни от женщин. Я брал, что хотел, и шёл дальше. Никаких привязанностей, никаких «навсегда».

Пока в ней не появилась Вики Уокер.

Сам не понял, как она в кровь попала. Торкнуло пиздец как – резко, внезапно, без предупреждения. Будто кто-то ударил под дых и лишил воздуха. Сам не знал, что так бывает. Не какая‑то мимолётная страсть, а что‑то более глубокое, всепоглощающее. Лисичка заполнила собой все мои мысли, словно ей там самое место, будто до неё там была зияющая пустота, которую она идеально закрыла. Я ловил себя на том, что думаю о ней в самые неподходящие моменты – во время переговоров, за рулём, посреди ночи, когда должен был спать. Её улыбка, взгляд, лёгкое движение руки – всё это крутилось в голове, как заевшая пластинка.

Я помню, когда увидел её вживую первый раз. Вики сидела на ступенях университета и улыбалась солнцу. Солнцу, блять! Не кому‑то из ухажёров, не телефону с селфи – просто солнцу, небу, миру вокруг. Красивая настолько, что стало больно дышать. Грудь сдавило, в висках застучало. Я столько баб видел, стольких трахал – холодных, расчётливых, опытных, умеющих играть и соблазнять. Но такой реакции ни на кого не было. В тот момент захотел её себе – не на ночь, не на неделю, а навсегда. Но понимал, что нельзя. Маленькая слишком, неопытная, девчонка совсем, особенная такая малышка. Не из этого мира грязи и жестокости. Моя принцесса. Моя лисичка.

Старался выбросить из головы. Повторял себе: пусть живёт спокойно, без меня, без моей тёмной тени. Обойдусь без неё, и так дадавлю мэра – у меня есть план, есть ресурсы, я справлюсь. Думал, что прошло наваждение, что смогу выкинуть её из головы, как выкидывал всё лишнее. А потом увидел, как к ней какой‑то хмырь решил подкатить – смазливый парнишка с цветами, улыбкой до ушей. И мне сорвало все стоп‑краны. Внутри всё вскипело, кровь закипела, кулаки сами сжались. Я едва сдержался, чтобы не подойти и не сломать ему что‑нибудь.

Такая нежная и желанная. Каждая эмоция настоящая, открытая, честная – без масок, без игр. Улыбка не ради выгоды, смех не рассчитанный, взгляд не оценивающий. Такой кайф! Ложками жрать их захотел – эту искренность, эту чистоту, этот свет. Я уже тогда знал, что моей будет. И похер на всё и всех. Готов был убивать любого, кто встанет на моём пути, настолько свихнулся на ней. Странные желания у такого морального урода, как я – хотеть не просто обладать, а защищать, оберегать, оградить от всего мира.

Я бы мог взять её силой, и мне было бы плевать. У меня хватало власти, влияния, людей – никто бы не посмел возразить. Я бы не мучался угрызениями совести – по рассказам праведников, грешники мучаются угрызениями совести. Нет. Мудаки прекрасно спят по ночам и им похер на всё. Но с ней… с ней я не мог так. Не хотел. Впервые в жизни мне захотелось не брать, а добиваться. Чтобы сама пришла. Чтобы сама выбрала. Чтобы в её глазах был не страх, а что‑то другое – то, что я пока не мог назвать, но отчаянно хотел увидеть.

И это пугало больше всего. Потому что зависимость – это слабость. А я не имел права быть слабым. Особенно сейчас, когда игра с мэром в самом разгаре».

      Он был против принуждения, насилия – по крайней мере, в отношении неё. Но заполучить её любой ценой стало главной целью, затмив всё остальное. С ней он хотел всего: видеть её улыбку каждое утро, слышать смех, чувствовать тепло её тела рядом. Но хотел, чтобы она сама пришла, сама отдалась – без угроз, без давления, по доброй воле стала его. Эта мысль, непривычная и оттого ещё более желанная, засела в голове гвоздём.       Поддавшись порыву, он опустился на корточки рядом с диванчиком. Взгляд задержался на её лице – таком беззащитном, таком спокойном. Даже во сне она была красива: дыхание едва заметно вздымало грудь, ресницы чуть подрагивали, а губы, уже вернувшие естественный розоватый оттенок, были слегка приоткрыты. Осторожно, почти благоговейно, он провёл кончиками согнутых пальцев по её скуле. Кожа была нежной, как шёлк, и тёплой – жизнь ещё теплилась в этом хрупком теле, пульсировала под кожей, напоминала, что перед ним не кукла, не инструмент, а живой человек.

«Фарфоровая кукла», — мелькнуло в голове.

      Точно такая же стояла у них дома на книжном шкафу – маленькая, изящная балерина в виде ангела, с тонкими ручками и невесомым платьем. Вики была в точности как она: рыжие волосы, пушистые ресницы, пухлые губы. А глаза… большие и зелёные, как у кошки – яркие, живые, способные, казалось, заглянуть в самую душу. Он видел её на сцене, в свете софитов, и уже тогда не мог оторвать взгляд. Но сейчас, вблизи, дух захватывало от её красоты. В ней не было ни капли той жёсткости, ни тени цинизма, что Алекс привык видеть в людях её круга. Ни намёка на расчёт, ни игры – только чистота и какая‑то первозданная искренность, от которой внутри что‑то ёкало.       Он задержал руку у её виска, чувствуя, как под пальцами пульсирует тонкая жилка. Жива. Но сколько это продлится? Сколько ещё он сможет удерживать ситуацию под контролем, прежде чем всё полетит в тартарары? Эти вопросы переплетались, сталкивались, разрывали сознание на части. Он знал: если мэр узнает, что его дочь в руках Гербера, начнётся война. А если она не очнётся… Алекс сжал челюсти, отгоняя эту мысль. Нет. Он не допустит. Не сейчас, когда всё так близко к развязке.       Он не боялся Стивена Уокера – убрать его не составит большого труда, в особенности с его связями. Мэр – всего лишь человек. Человек, которого можно сломать, запугать, купить, в конце концов. В голове уже прокручивались варианты развития событий: шантаж, давление на союзников, утечка компромата, внезапное «исчезновение» ключевых фигур его окружения. Всё это было знакомо, отработано годами.       Помимо своих, буквально выдрессированных людей – дисциплинированных, преданных, знающих цену молчания – Алекс сотрудничал и с наёмниками. А вот эти люди не подчинялись правилам, человечность была давно забыта. Они не знали жалости, не ведали сомнений. Их мир состоял из заказов и гонораров, а мораль давно растворилась в крови и грязи. Алекс помнил последнюю встречу с их лидером – сухим, седым мужчиной с глазами цвета стали. Тот говорил спокойно, почти равнодушно: «Задача? Сроки? Оплата? Остальное меня не касается». И в этом была своя пугающая красота – абсолютная предсказуемость.       Если Алекс придерживался принципов – не трогать женщин и детей, не переходить определённые границы, не опускаться до откровенной жестокости без крайней нужды – то для наёмников не существовало пола, возраста, оправданий. Был приказ, за который им платили. И они выполняли его с холодной, механической точностью. Они – инструмент. Опасный, но необходимый.       Алекс снова посмотрел на Вики. Её ресницы дрогнули, дыхание чуть сбилось, будто она что‑то видела во сне. И в этот момент он понял: он не пустит наёмников в эту игру. Не позволит им даже близко подойти к ней. Пусть это противоречит логике, пусть усложняет задачу – но он найдёт другой путь. Путь, где она останется целой и невредимой. Где она, возможно, однажды посмотрит на него не со страхом, а с доверием. Где она сама сделает шаг навстречу.       Он осторожно убрал прядь волос с её лица, задержал пальцы на виске ещё на мгновение, а затем медленно поднялся. В груди что‑то сжалось – странное, непривычное чувство, похожее на нежность. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать его.       Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение, словно смахнуть паутину, липнущую к коже. Почему я вообще об этом думаю? Взгляд снова скользнул к девушке – будто магнитом его тянуло к ней. Она всё ещё была бледной, почти прозрачной, но дыхание выровнялось, стало глубже, а ресницы чуть подрагивали – признак того, что сознание постепенно возвращается из тёмной бездны. В груди что‑то ёкнуло: облегчение смешалось с тревогой.       Мужчина выпрямился, отходя на шаг, и невольно сжал кулаки. Взгляд скользнул по её рукам – тонкие запястья, хрупкие пальцы, на которых едва проступали вены. Он заметил крошечный шрам на внутренней стороне ладони, будто след от давней царапины, и почему‑то это сделало её ещё более реальной, живой. Он снова посмотрел на дверь, за которой скрылся Ник. Надо было быть осторожнее, и самому проверить дозировку, пересчитать всё до миллиграмма, убедиться, что риск минимален. Но теперь поздно. Теперь остаётся только ждать – и надеяться, что она очнётся. Что он успеет сделать то, что должен, прежде чем ситуация выйдет из‑под контроля.       Гербер вернулся к креслу, опустился в него, сжимая подлокотники так, что костяшки побелели. Но мысли разбегались, как испуганные мыши, а в груди росла тяжесть – странная, незнакомая, давящая, будто на плечи навалили невидимый груз. На его руках было много крови, но ни одна капля не принадлежала женщине. Если Вики не очнётся, то её смерть ляжет грузом на него – не просто виной, а чем‑то более глубоким, личным. Тогда он будет наравне с теми, кто убил его мать, кто оставил его сиротой, кто лишил детства и веры в справедливость. Эта мысль обожгла изнутри, заставила сжать зубы.       Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, выстроить в голове чёткий план, разложить всё по полочкам. Но перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо – такое беззащитное, такое прекрасное, с этими рыжими прядями, разметавшимися по спинке диванчика, с подрагивающими ресницами, с чуть приоткрытыми губами. Что ты делаешь со мной? – мысленно спросил он, сам не понимая, к кому обращается: к ней, к судьбе или к той тёмной части себя, что вдруг пробудилась.       Внезапно её ресницы дрогнули сильнее, а губы слегка шевельнулись. Алекс замер, впиваясь взглядом в её лицо, забыв обо всём на свете. Она тихо вздохнула, брови слегка сдвинулись, будто ей снилось что‑то тревожное, какое‑то воспоминание, пытающееся прорваться сквозь туман забвения. Он подался вперёд, не замечая, как сам задерживает дыхание, как сердце забилось чаще, отсчитывая секунды.       Голова девушки буквально раскалывалась – каждый удар пульса отдавался в висках острой, пульсирующей болью, словно кто‑то методично вбивал гвозди в череп. Во рту пересохло так, что даже язык прилип к нёбу, а горло саднило, будто она кричала долго и беззвучно. Попытка открыть глаза оказалась безнадёжной: веки казались свинцовыми, неповоротливыми, а свет, пробивавшийся сквозь ресницы, резал, словно нож, заставляя морщиться. Ей никак не удавалось выйти из этого вязкого, полусонного состояния – тело было чужим, неповоротливым, наполненным свинцовой слабостью, будто каждая мышца отказалась подчиняться.       Остро захотелось домой, к папе. Она почти ощутила его тёплые руки, его низкий, успокаивающий голос: «Всё хорошо, принцесса, я рядом». Он обязательно защитит свою принцессу, укроет от всех бед и опасностей, согреет, как в детстве, когда она просыпалась от кошмаров. Эта мысль согревала, дарила иллюзию безопасности, но тут же рассыпалась в прах – реальность пробивалась сквозь туман, принося с собой тревожные ощущения. Запах чужого помещения, жёсткость поверхности под спиной, непривычная тишина – всё кричало о том, что она не дома.       Несмотря на состояние, разум медленно начинал проясняться, как мутная вода, оседающая в стакане. Дымка перед глазами понемногу рассеивалась, и на задворках сознания возникло острое понимание: в помещении она не одна. Чувствовался чей‑то весьма ощутимый, тяжёлый, изучающий взгляд – будто невидимые пальцы скользили по её коже, запоминая каждую линию, каждый вздох, оценивая, анализируя. Холодок пробежал по спине, заставляя кожу покрыться мурашками. Вопросы роились в голове, сталкивались, путались:

«Где я? Кто здесь? Что происходит?», но не находили ответов. Она сжала пальцы, пытаясь собраться с силами, чтобы наконец открыть глаза и посмотреть в лицо неизвестности.

            — Вот, попей, должно стать легче, — раздался холодный, почти ледяной голос. Он доносился словно из‑под толщи воды, приглушённый и размытый, но в нём чувствовалась стальная твёрдость, не допускающая возражений.       Кто‑то помог ей приподняться, аккуратно поддержал за плечи – прикосновения были осторожными, но уверенными. Поднёс к губам бокал. Она сделала глоток – вкус остался незамеченным, лишь прохладная влага слегка смягчила сухость во рту, дала крошечное облегчение. Горло перестало саднить, и это позволило чуть прояснить мысли.       Он долго боролся с собой, наблюдая за балериной, пока та находилась без сознания. Сейчас она была в его руках – хрупкая, беззащитная, полностью в его власти. Он мог сделать то, что, собственно, и собирался: запугать, показать, кто здесь главный, использовать её как рычаг давления на мэра.

«Дай я заднюю – все многолетние труды канут в бездну», — мысленно повторял он, стискивая зубы. А этого Алекс не может допустить. Слишком много поставлено на кон: репутация, влияние, будущее.

      Но что‑то внутри него дрогнуло – будто струна в груди натянулась до предела и вот‑вот лопнет. «Ничего же не случится, если я внесу коррективы в свой же план? — размышлял он, скользя взглядом по её лицу. — Возможно, так оно будет лучше…» То, что взбрело ему в голову, казалось безумным, почти нелепым – но в то же время гениальным. «Я убью двух зайцев сразу: не стану ломать её, но и не отступлю. Покажу силу – и одновременно дам надежду. Пусть видит, что я могу быть разным».       Уокер медленно начала открывать глаза. Всё плыло, контуры размывались, голова раскалывалась так, что казалось, будто череп вот‑вот треснет, а боль вырвется наружу. Она попыталась сфокусироваться – и первое, что увидела, был мужчина. Он сидел на корточках перед ней, пугающий и огромный, словно скала, закрывающая весь горизонт. Его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света, черты лица казались резкими, почти хищными.       Вскрикнув, не отдавая себе отчёт, она резко села и попыталась отползти в другой конец дивана, подтягивая ноги к груди. Страх сковал её, превращая каждое движение в мучительную борьбу. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди. В горле пересохло, ладони вспотели, а пальцы дрожали.       Гербер усмехнулся. В принципе, другой реакции он и не ожидал. В больших зелёных глазах отражался лишь страх – она была похожа на маленького испуганного зверька, загнанного в угол, который не знает, куда бежать. Её грудь часто вздымалась, а дыхание вырывалось короткими, рваными вдохами. «Совсем ребёнок», — мелькнуло в его голове, и на мгновение он почувствовал укол чего‑то похожего на вину. Ей бы в куклы играть, но его крыло такой чернотой. Он хотел её люто. Такого ещё никогда и ни к кому не испытывал.             — Не бойся меня, лисичка, не обижу, — произнёс он достаточно мягко, но не предпринимал попытки приблизиться или подняться. Его голос звучал ровно, почти убаюкивающе, но в нём таилась скрытая сила – как у змеи, готовой к броску. Он знал: одно резкое движение – и она совсем замкнётся в себе.             — Кто Вы? Где я? И что Вам от меня нужно? — её голос был тихим, дрожащим от страха.       Каждое слово давалось с трудом, будто она боялась, что он услышит не только их, но и её бешеный пульс, стучащий в ушах, и мысли, хаотично мечущиеся в голове. Она сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, но руки всё равно предательски подрагивали.             — Я Алекс, — он протянул дружелюбно руку, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе. Но Вики затравленно покосилась на неё и отрицательно покачала головой.       Так, в этой позе – сжавшись в комок, подтянув колени к груди, – она чувствовала себя куда защищённее. Хотя ни черта бы её это не спасло, он это понимал, и она, наверное, тоже где‑то в глубине души.       Вики медленно осмотрела помещение, цепляясь взглядом за дверь. Расстояние до неё казалось огромным – несколько метров, которые нужно преодолеть, пока этот человек не решит, что игра окончена.             — Не успеешь, — хмыкнул Гербер, выпрямляясь. Его движения были плавными, почти кошачьими, но в них чувствовалась неумолимая сила, уверенность человека, привыкшего контролировать любую ситуацию. Он не угрожал, не давил – просто констатировал факт, и от этого становилось ещё страшнее.       Она с трудом сглотнула, горло было всё ещё сухим, пыталась унять дрожь. Лишь страх – холодный, липкий, проникающий в каждую клеточку тела, сковывающий движения, затуманивающий разум.       Алекс медленно обошёл диван, останавливаясь в нескольких шагах от неё. Его взгляд скользил по её лицу – по дрожащим губам, по ресницам, вздрагивающим при каждом неровном вздохе, по рукам, вцепившимся в край дивана так, будто от этого зависела её жизнь. Она красива. Даже сейчас, в страхе, с расширенными зрачками и бледными щеками. Но эта красота не успокаивала его – наоборот, будила что‑то тёмное, неукротимое, заставляла кровь быстрее бежать по венам. Нельзя поддаваться. Это лишь часть плана. Он стиснул зубы, усилием воли гася внутренний жар.             — Ты в безопасности, — сказал он, делая шаг вперёд. Голос звучал ровно, почти убаюкивающе, но в глубине глаз таилась сталь. — Пока ты со мной, тебе ничего не угрожает.             — Почему я должна Вам верить? — прошептала она, поднимая на него глаза. В них всё ещё плескался страх, глубокий и первобытный, но к нему примешивалось что‑то ещё – слабый проблеск любопытства, попытки понять, разгадать этого человека. — Вы похитили меня!             — Потому что у тебя нет выбора, девочка, — ответил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая правда, жёсткая и беспощадная. — Тебе всего лишь нужно побыть послушной.       Он замолчал, давая ей время осмыслить его слова. Воздух между ними сгустился, стал почти осязаемым. Это начало. Начало игры, в которой победитель может быть только один. И он не собирался проигрывать.             — Зачем я Вам? — спросила она, и этот глупый вопрос, произнесённый дрожащим голосом, лишь подчёркивал её невинность, её оторванность от жестокого мира, в котором он жил. Вики начала судорожно искать в карманах джинсов телефон, но его, конечно, не оказалось. Она на мгновение замерла, сжала пальцы, потом снова зашарила по карманам, будто надеялась, что устройство вдруг материализуется. Глупо было надеяться, что он оставил его. — Отпустите меня.       Алекс с иронией смотрел на девушку, ожидая, когда же она всё‑таки упомянет папочку‑мэра, но она молчала.

«Интересно, — подумал он, — принципиально не хочет о нём говорить? Или просто не до конца понимает, что происходит?»

            — Лисичка, вообще‑то я жду свою благодарность, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Она непонимающе уставилась на него, брови слегка сдвинулись, в глазах читалось искреннее недоумение.       У него было достаточно времени, чтобы всё продумать до мелочей. Из‑за ошибки Ника пришлось скорректировать план, но он уже нашёл выход – пусть и не самый прямой, зато более тонкий.             — Я был на твоём дебюте, — начал он, тщательно подбирая слова, — но мне не посчастливилось поздравить тебя лично. К тебе было не пробраться – охрана, поклонники, журналисты… А сегодня ехал со встречи мимо театра и случайно увидел, как к тебе подошёл какой‑то мутный тип, и ты рухнула ему не руки, — сделал паузу, наблюдая за её реакцией. — Он убежал, когда я спугнул его, а я не знал, что с тобой делать – ты долгое время была без сознания. Вот и привёз тебя в свой офис, — достаточно правдоподобно прозвучало. Что только не придумаешь ради достижения цели. — Считаешь нужно было проехать мимо?       Девушка хлопала глазами и пыталась вспомнить. Обхватив себя руками, стараясь защититься от его взгляда, от ситуации, от всего мира. Она не помнила – и от этого было страшно. Этот мужчина пугал её: его размер, его голос, его глаза, которые, казалось, видели насквозь.             — Спасибо… Так Вы меня отпустите? — в её зелёных глазах читалась наивность, почти детская вера в то, что добро всегда побеждает.       От пристального взгляда Алекса Вики значительно начала нервничать, закусывая при этом губу, а пальцы непроизвольно теребили край футболки. Он буквально пожирал её глазами, стало ещё более страшно и некомфортно.             — Конечно, если ты себя хорошо чувствуешь, — улыбнулся он, но в этой улыбке не было искренности. На самом деле он совершенно не хотел её никуда отпускать – напротив, хотел удержать рядом как можно дольше, изучать, узнавать, приручать. — Но с тебя номер телефона, — добавил он, хотя этот номер он уже знал. — и ужин в качестве благодарности за своё спасение. Договорились?       Она какое-то время молчала. Не он походил к ней у театра, а если мужчина действительно спас её?             — Договорились, — смущённо улыбнулась она.       Напряжение понемногу отпускало её плечи, она чуть расслабилась, хотя всё ещё была скована в своих действиях, движениях, словах. В её улыбке промелькнуло что‑то светлое, почти робкое – будто она действительно поверила, что всё обошлось, что этот страшный мужчина оказался спасителем.       Алекс едва заметно усмехнулся про себя. «Игра только начинается, лисичка», — подумал он, но вслух сказал совсем другое:             — Вот и отлично. Тогда давай помогу тебе встать, — протянул ей руку.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Новый знакомый оказался интересным собеседником – начитанным, с тонким чувством юмора, а главное – ненавязчивым и очень весёлым. Он умел рассмешить парой фраз, рассказать что‑то увлекательное так, будто это самая важная история на свете.       Сначала Вики очень сомневалась, стоит ли ей продолжать общение с мужчиной. Он явно значительно старше её, и что‑то в нём настораживало, и даже пугало – какая‑то внутренняя сила, скрытая за вежливыми улыбками и мягкими интонациями. Она ловила себя на мысли, что в его взгляде порой мелькает что‑то хищное, почти звериное, но тут же он снова становился обаятельным и галантным.       Алекс не настаивал на встрече, дабы не спугнуть её, но вопреки своим принципам начал с ней переписываться. Поначалу это были скупые смс‑ки – пожелания хорошего дня, короткие вопросы о том, как она провела время, чем занималась. Постепенно сообщения становились длиннее, а паузы между ответами – короче. Вики и сама не поняла, в какой момент стала зависимой от их общения. Она ждала от него смс, каждый раз проверяла телефон, невольно улыбалась, когда экран загорался его именем, и глупо улыбалась, читая его сообщения. В груди появлялось тёплое, щекочущее чувство, которого она раньше не испытывала.       О да, Гербер, как паук, плёл свою паутину – методично, терпеливо, с холодной расчётливостью. И она с лёгкостью попалась в неё, как та глупая бабочка, летящая на огонь. Он знал, как подать себя, какие слова подобрать, как создать иллюзию непринуждённости, хотя каждое действие было продумано до мелочей.       Ужин всё‑таки состоялся, и Вики поймала себя на мысли, что не хочет прекращать их общение. Ей нравилось проводить с ним время – его внимание, манера говорить, слушать, смотреть на неё так, будто она – центр вселенной… Его Вселенной… Нравилось, как он открывает перед ней новый мир – рестораны с изысканной кухней, выставки, театры, прогулки по вечернему городу. Это конечно было и раньше, и сложно было чем-то удивить, но с ним всё заиграло новыми красками. Она и сама не заметила, как влюбилась в этого взрослого мужчину – в его уверенность, харизму, даже в эту пугающую силу, которая теперь казалась ей защитой.       Их отношения стремительно развивались: от осторожных встреч – к долгим разговорам до утра, от вежливых прикосновений – к объятиям, от симпатии – к глубокой привязанности. Теперь она не представляла своей жизни без него. Он стал её миром.       Как и обещал, Гербер забрал её в пятницу из отчего дома. Всё самое необходимое уже находилось у него… а точнее, уже у них в квартире. Эта неделя была не просто продуктивной для него, но и прибыльной. Он успел закрыть все свои вопросы и наконец‑то мэр соизволил принять его. Переговоры длились долго, напряжение висело в воздухе, но Стивен уступил, согласился подписать тендер, ведь так и не нашёл нареканий в их системе. Предложение «AM Grupp» действительно было выгодным для города – современные технологии, прозрачные условия, долгосрочные перспективы. Алекс одержал победу, но понимал: главное – получил её.       Как бы Вики его ни любила, даже несмотря на то, что доверяла и теперь они жили вместе, она пока не представляла, как появляться на светских приёмах вместе с ним. Новый статус в их отношениях как раз вёл к этому. Алекс был успешным бизнесменом, и это обязывало его посещать разного рода мероприятия – гала‑ужины, благотворительные вечера, презентации. Но на них же присутствовал и мэр… Её отец.       Она до сих пор не представляла, как отреагирует отец на подобный выбор. Вики хотела рассказать сама, но не знала как – боялась его разочарования, осуждения, может быть, даже гнева. Приближался день её рождения, и оба мужчины хотели устроить грандиозный праздник в её честь. Мысль о том, что они могут встретиться, вызывала в ней панику.             — Кто расстроил мою лисичку? — Алекс обнял её со спины, прижимая к своей груди. Его голос звучал мягко, но Вики почувствовала напряжение в его руках – они были чуть крепче обычного.       Она как обычно стояла на лоджии и смотрела на город. Вечерний летний ветерок обдувал тело, принося с собой запахи цветов и свежести. Она прикрыла глаза и растворилась в его объятиях, пытаясь забыть обо всех тревогах.             — Не слышала, как ты пришёл, — откинула голову на его плечо и слегка повернула, чтобы он смог поцеловать её.       Гербер хмыкнул и не заставил долго ждать. Накрыл пухлые губки своими – нежно, но властно, напоминая, кто здесь главный.             — Папа тоже хочет устроить вечер в честь моего дня рождения, — сказала тихо, на выдохе. — Завтра как раз будет благотворительный вечер, нас с ним пригласили, и я хочу рассказать о нас, — Вики чувствовала свою вину перед отцом и перед Алексом. Живя с ним, она скрывала их отношения, а точнее – его. Она боялась реакции отца, боялась разрушить то хрупкое счастье, что построила с Гебером.             — Вообще‑то, я тоже приглашён со своей спутницей, — произнёс укоризненно и развернул её к себе, заглядывая в глаза. — Мне это надоело, Вики. Такое ощущение, я делю тебя с твоим же отцом, — она чувствовала его злость, которую он постоянно скрывал от неё, стараясь не пугать. Но сейчас она прорвалась – в сжатых челюстях, в прищуре глаз, в жёсткой линии губ.             — Алекс, прошу, — обхватила его лицо руками, встала на цыпочки. — Я пойду с тобой, и завтра всё расскажу. Обещаю, — быстрыми, лёгкими поцелуями покрывала его щёки, бороду и шею, успокаивала, старалась разрядить напряжение, которое возникло между ними. — Пойдём, пока ужин не остыл.       И в этот раз Гербер уступил ей, только лишь потому, что не хотел ломать её. Вики и так шла ему на уступки – меняла привычки, подстраивалась под его график, училась понимать его настроение. Он знал, что характер у него не сахар, и она, как могла, сглаживала углы, подстраивалась под него. В силу возраста она была мягкой и податливой, как пластилин – лепи что хочешь. Но в этой податливости была своя сила: она умела смягчить его, заставить прислушаться, найти компромисс там, где он привык давить. Алекс вздохнул, провёл рукой по её волосам и тихо сказал:             — А потом я сожру тебя, — от подобного обещания по её телу пробежали мурашки.       По сути, всё прошло лучше, чем он мог ожидать. Стивен сам подписал с ним договор о длительном сотрудничестве – без давления, без угроз, без необходимости использовать Вики как рычаг. При этом не пришлось вмешивать в свои дела девушку, чему Алекс был несказанно рад. На выходе он получил и договор, и дочь мэра – пусть пока неофициально, но она уже жила с ним, делила его жизнь, его дом, его постель. В глубине души он испытывал странное удовлетворение: всё сложилось так, как он и не смел надеяться.       Стивен всё равно настороженно относился к Герберу и не скрывал этого. Алекс чувствовал на себе его оценивающий взгляд всякий раз, когда они пересекались – холодный, изучающий, будто мэр пытался разглядеть в нём что‑то, что ускользало от его понимания. За его спиной Стивен продолжал пытаться найти информацию о том, кем же всё‑таки на самом деле является Алекс Гербер. Откуда столько денег, связей, влияния? И больше всего его смущало, что не было информации о его семье – ни родителей, ни братьев, ни сестёр. Буквально чистый лист, как будто человек просто возник из ниоткуда, материализовался в этом городе с готовым капиталом и амбициями.       И ещё мэру не давал покоя некий Барон, о котором были наслышаны все, но никто его не видел, никто не знал его настоящего имени, только лишь малый круг приближённых знал, кто он такой. И именно ему принадлежал этот город – не формально, не по документам, а по сути. Он был серым кардиналом, тенью за троном, тем, кто дёргал за ниточки, оставаясь невидимым.       Да, Гербер не дурак и всегда держался в тени. Помимо Ника и Марка, у него был ряд поверенных лиц, которые от его лица вели переговоры – люди надёжные, проверенные годами, о которых Алекс знал всё: их слабости, страхи, амбиции. Он редко выходил из тени, только в необходимых ситуациях, и обычно люди, которые узнавали о нём слишком много, просто исчезали – бесследно, без шума, будто их никогда и не было. Это была часть его стратегии: меньше знают – крепче спят.       Сейчас Алекс стал ещё осторожнее. Он не мог позволить себе облажаться, тем более когда рядом с ним есть она. Теперь он отвечал не только за себя и за Марка, но и за Вики. Её безопасность стояла в приоритете для него – выше бизнеса, выше амбиций, выше всего остального. Он ловил себя на мысли, что впервые в жизни готов был поступиться принципами ради кого‑то. Раньше он считал это слабостью, но теперь понимал: это новый уровень силы.       По вечерам, когда Вики засыпала, уткнувшись носом ему в плечо, Алекс лежал без сна и продумывал ходы наперёд. Он проверял системы безопасности в доме, менял пароли, усиливал охрану. В голове крутились схемы, комбинации, возможные угрозы. Он знал: чем выше поднимаешься, тем больше желающих столкнуть вниз. И теперь, когда у него было что терять, ставки выросли многократно.       Однажды, просматривая отчёты, он заметил странную активность вокруг одного из своих офшоров. Ничего критичного, но достаточно, чтобы насторожиться. «Кто‑то опять копает под меня», — подумал он, сжимая челюсть. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он поднял трубку и набрал номер Марка:             — Проверь всё по цепочке. Кто запрашивал данные, кто интересовался, кто мог получить доступ. И сделай это тихо.       Марк коротко ответил:             — Понял. Будет сделано. Но не думаю, что они что-то нашли, но лучше перестраховаться.       Алекс положил трубку и посмотрел на Вики, которая в этот момент вошла в кабинет с чашкой кофе. Её улыбка, лёгкая, доверчивая, мгновенно смягчила его лицо. Она подошла, поставила чашку на стол, обняла его за плечи и поцеловала в макушку.             — О чём задумался, Алекс? — спросила она, и в её голосе звучало столько тепла, что внутри что‑то дрогнуло.       Он накрыл её руку своей, слегка сжал.             — Ни о чём важном, лисичка. Просто рабочие моменты.       Но про себя он твёрдо решил: никто и ничто не потревожит её покой. Ни мэр, ни его мир, ни кто‑либо ещё. Он защитит её – чего бы это ни стоило, от всех и даже от самого себя.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      И вот опять, то, что они так оба не любили. Вспышки камер, пристальное внимание и повсюду журналисты. Их пара уже завтра утром будет во всех новостных лентах, на первых страницах журналов и конечно же станут темой сплетен номер один.       Их машина подъезжала к главному входу. Вики значительно нервничала, и постоянно теребила платье. Алекс же был спокойный, ей бы поучится у него.       Машина остановилась, водитель вышел и открыл дверь, тут же набежали репортёры, его охрана старалась хоть как-то сбавить их натиск, но это было невозможно. Алекс вышел и галантно подал руку своей спутнице. Тяжело вдохнув, натянула улыбку и вложила свою ручку в его. Вики вышла, и он тут же по-собственнически прижал её к себе, и поцеловал в висок. Так давал почувствовать, что он рядом.             — Господин Гербер, мисс Уокер, это можно понимать как новый роман? Или вас связывают деловые отношения? Говорят на днях вы подписали контракт с мэрией… — отовсюду сыпались вопросы, из фотографировали, и всё что паре оставалось – только позировать. — Ответьте пожалуйста…             — Мисс Уокер, я – Кайли, пару слов для журнала Vogue. Мы правильно понимаем, это тот самый ваш таинственный избранник, о котором Вы упоминали ранее в интервью, — эта уже другой корреспондент, и Вики её ранее видела, как раз ей то она и сказала, что находится в отношениях.             — Всё верно, Кайли, — Вики влюбленно посмотрела на Алекса, да, он давно ждал, когда же она всем обозначит, что находится в отношениях. — Это мой любимый мужчина с которым мы с недавних пор живём вместе.             — Мистер Гербер, ответьте нам наконец-то Вики Уокер та самая? В скором времени нам ждать свадьбы? — не унималась Кайла.       Вики затаила дыхание, он никогда не говорил о своих чувствах, но давала ощутить себя желанной, нужной и любимой. Алекс всегда был рядом, поддерживал и давал советы. Да, в чем-то был не согласен с ней, и говорил свое твёрдое нет, в чем-то ограничивал её, но всегда компенсировал ограничения в чем-то другом.             — Да, однозначно, Вики та самая, — притянут ближе к себе, хотя куда ближе, и нежно коснулся её губ, стараюсь не испортить макияж. Девичье сердца сделала кульбит. — О свадьбе говорить ещё рано, но постараемся надолго не затягивать. А теперь извините нас, нам пора.       Алекс взял её за руку и повёл вверх по ступеням. Глупая улыбка не сходила с её губ, и даже удалось расслабиться. Он предавал ей уверенности, но только до того момента пока они не вошли в просторный зал и Вики не заметила помощника своего отца и его самого. Охрана прибывшая с ними, рассредоточилась по помещению.       Ей нужно было представить своего избранника отцу – и чем быстрее, тем лучше, пока ему не донесли новость о её появлении на приёме в компании Гербера. Она хотела, чтобы он узнал всё от неё, из первых уст, без искажений и сплетен, которые уже наверняка ползли по залу, перешёптываясь с каждым бокалом шампанского. Алекс как будто прочитал её мысли – он уверенно повёл её в сторону мэра, который никогда не был один: вокруг него всегда крутились советники, бизнес‑партнёры, журналисты. Возможно, оно и к лучшему – прилюдное представление снимет часть напряжения, не даст отцу сорваться на крик.             — Не бойся, лисичка, — шепнул Алекс, и девушка перехватила его под локоть, как того требовали нормы приличия в высшем свете. Её пальцы слегка дрожали, но она постаралась скрыть это, выпрямив спину и приподняв подбородок.       Гербер успел перехватить бокал белого вина для неё – зная, что шампанское она не пьёт, а точнее, ничего газированного: пузырьки раздражали горло и вызывали лёгкое головокружение. Для себя он взял именно шампанское – ледяное, искрящееся, – и сделал небольшой глоток, не сводя взгляда с приближающегося мэра.       Вики очень боялась разочаровать отца. В груди что‑то сжималось, будто кто‑то затянул невидимую нить вокруг сердца. Но это её выбор, её мужчина – и ему придётся с этим смириться. Она глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в коленях.       Пока они направлялись в сторону мэра, к ним постоянно подходили знакомые: кто‑то здоровался с Гербером, кто‑то пытался завести разговор о бизнесе, восхищался недавней сделкой с мэрией. Но Алекс быстро обрезал собеседника на полуслове, с лёгкой, но непреклонной улыбкой:             — Сегодня – только отдых, никаких дел. Расслабьтесь, наслаждайтесь вечером.       Его тон не допускал возражений, и люди отступали, кивая и улыбаясь, хотя в глазах читалось недоумение: Гербер редко позволял себе столь явный отказ от деловых бесед.             — Папа, — тихо обратилась к отцу Вики, как только они подошли. — Добрый вечер, — поздоровалась она с остальными, стараясь, чтобы голос не дрожал.             — А, вот как раз и моя дочь, — произнёс Стивен своим собеседникам, разворачиваясь. Он ещё не видел, с кем она подошла к ним, и на лице его сияла тёплая, почти отеческая улыбка.       В этот момент, как только Стивен развернулся и увидел дочь, его лицо озарилось радостью – но лишь на мгновение. Как только он обратил внимание на её руку, которой она держалась за стоящего рядом мужчину, улыбка тут же сползла с лица. Вики даже показалось, что отец побледнел: желваки заиграли на его скулах, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он поднял голову и встретился лицом к лицу с тем самым Алексом Гербером.             — Оставьте нас, — холодно не попросил, а отдал приказ своей свите. Его голос прозвучал жёстко, без привычной любезности. И те, без лишних вопросов, разошлись по залу, бросая любопытные взгляды через плечо. — Гербер, какого чёрта? — первое, что он спросил, и в его голосе прозвучала смесь гнева и недоверия.             — И я рад видеть вас, господин мэр, — усмехнулся Алекс, явно наслаждаясь сменой настроения собеседника. Он не отступил ни на шаг, стоял прямо, расправив плечи, и смотрел Стивену в глаза без тени страха.       Атмосфера накалялась, казалось, даже воздух стал тягучим, плотным, будто пропитанным напряжением. Вики почувствовала, как похолодели кончики пальцев, боролась с собой, но не отпустила руку Алекса. Она посмотрела на отца и тихо, но твёрдо произнесла:             — Папа, я люблю его. Он мой выбор.       Стивен перевёл взгляд с дочери на Гербера, потом снова на дочь. В его глазах читалась борьба: отцовская любовь боролась с подозрением, с годами выработанным недоверием к людям вроде Алекса. Он сжал губы, сделал глубокий вдох, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу слова, и наконец произнёс:             — Мы поговорим об этом позже.       Алекс слегка сжал руку Вики, давая понять, что он рядом. Он знал: это только начало. Но теперь, когда всё вышло на свет, отступать было некуда.             — Папа, подожди, — тут же вмешалась Вики, ставя бокал на фуршетный столик. Её руки слегка дрожали, а голос, хоть и звучал твёрдо, выдавал внутреннюю борьбу. — Это мой Алекс…             — Это к нему ты переехала? — процедил сквозь зубы Стивен, сверля Гербера взглядом. Если бы взглядом можно было бы придушить – мэр с удовольствием это бы сделал. В его глазах читалась неприкрытая ярость, смешанная с болью за дочь.             — Да, — тихо и виновато ответила она, опустив глаза. — Папа, прошу тебя, я люблю его, не нужно… Просто пойми, — она взяла отца за руку, привлекая его внимание к себе, и вцепилась в неё, будто это был последний шанс достучаться до него. Её пальцы были холодными, почти ледяными.             — Ты практически вдвое её старше, шестнадцать лет разницы! — багровея от злости, чуть ли не кричал Стивен. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, а вены на шее вздулись. Сдерживали его только нормы приличия и то, что они находились не одни: вокруг сновали гости, официанты, охрана. Он замолчал, стараясь успокоиться, сделал несколько глубоких вдохов, сжал и разжал кулаки. — Нет, Вики, этот выбор я не разделяю, — после минутного молчания наконец‑то прервал тишину, отрицательно качая головой. — Я не могу понять и принять, не в этот раз, пуговка.       Эти слова разбивали ей сердце, словно осколки стекла вонзались в грудь. По щекам скатились слёзы – сначала одна, потом вторая, и вот уже они струились по лицу, оставляя мокрые дорожки. Ей было плевать, что они не одни, что вокруг люди, что кто‑то может заметить её слабость. Ей было больно, и притвориться сильной она не хотела. Алекс положил руку на её талию, слегка придерживал, давая понять, что рядом, что он не даст её в обиду. Да, он знал, что так будет: Стивен не примет его как спутника жизни для единственной дочери. Но видеть, как страдает Вики, было невыносимо.             — Если бы я знал с самого начала, что это он – запер бы дома и не отпустил, — произнёс Стивен, и в его голосе прозвучала не только злость, но и боль. Он старше её, мудрее и опытнее, и Гербер ему не нравился – он чувствовал, что этот мужчина не так прост, что за его улыбкой и спокойствием скрывается что‑то опасное. — Приезжай завтра домой – одна, — специально выделил это слово, глядя дочери прямо в глаза. — И мы поговорим.       Мэр резко развернулся и ушёл, за ним тут же последовали люди и служба безопасности. Вики смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается от отчаяния.       Стивен давал слово Ребекке перед самой её смертью, что позаботится об их дочери. Он обещал беречь её, оградить от бед, вырастить счастливой. А что теперь? Он не смог уберечь её от боли, не смог принять её выбор, не смог сдержать обещание, данное любимой женщине. Эта мысль жгла его изнутри, но он не подал виду – только сжал челюсти и ускорил шаг.             — Зачем он так, Алекс? — Вики прижалась к нему, стараясь сдержаться, но плечи всё равно вздрагивали. Всё внутри разорвалось от боли. Она считала, что папа настолько её любит, что примет любой её выбор. Он как никто должен понять – ведь он сам когда‑то влюбился в маму вопреки всему. Но чудо не случилось.       Вечер был безнадёжно испорчен. Никакие слова Алекса не могли это исправить – он видел, как потух её взгляд, как исчезла улыбка, как плечи опустились под тяжестью отцовского отказа. Они быстро отправились домой. Вики не хотела разговаривать – просто молчала всю дорогу, уставившись в окно, а по её щеке всё ещё катилась одинокая слеза.       Как только переступила порог квартиры, она направилась в ванну. Алекс слышал, как она плачет – тихие, сдавленные всхлипы проникали сквозь дверь, терзая его душу. Он не выносил её слёз. Готов был убить любого, кто причинит ей боль, стереть с лица земли того, кто заставит её плакать. Но убить мэра он не мог. Не мог врезать ему, вообще ничего не мог – потому что это причинит ей ещё большую боль.       Он тупо слушал, как она плачет, и пил виски – стакан за стаканом, но алкоголь не помогал заглушить ярость. Его буквально трясло от злости – не только на Стивена, но и на себя.             — Лисичка, ну хватит, выходи, — не выдержал и тихо постучал, девушка притихла, вышла, но не сразу и молча легла спать.       А утром их ждал ещё один неприятный сюрприз. И это её окончательно добило. Счастье превратилось в какой-то кошмар.       Весь интернет пестрел заголовками с их именами – яркие, кричащие, будто специально созданные, чтобы ранить побольнее. Кто‑то искренне порадовался за их союз и уже ждал свадьбы, строил догадки о дате и месте торжества. Но не всегда всё радужно, как хотелось бы. На то они журналисты – чтобы поливать грязью и омрачать жизни знаменитых людей, раздувать из искры пламя, превращать личную историю в публичное шоу.

«Очередной пассией заядлого холостяка Алекса Гербера стала восходящая звезда балета – Вики Уокер».

«Залогом успешного тендера стала дочь мэра».

«За новые технологии для города – мэр согласился на брак дочери с Гербером?»

«Выгодная сделка для города: Гербер и дочь мэра больше не скрываются».

«Замуж за миллиардера».

«Неужели своей карьерой Уокер обязана Герберу?»

«Гербер заплатит Лучие за контракт с Уокер».

«Восемнадцатилетняя Вики Уокер нашла богатого покровителя в лице тридцатичетырёхлетнего Алекса Гербера. Как на это отреагировал мэр?».

      Вики читала статьи и не могла поверить своим глазам. Сколько грязи было вылито на их пару – приписали и отца, и её партнёра по танцам Лучию. Она ещё не вышла на улицу, но уже сгорала от стыда: казалось, каждый прохожий будет смотреть на неё с осуждением, шептаться за спиной, тыкать пальцем. Её телефон разрывался от звонков и входящих сообщений – друзья, коллеги, незнакомые номера, – но она не находила в себе сил хоть кому‑то ответить. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, а в груди нарастала тяжесть, будто кто‑то положил на плечи огромный камень.       Алекс заперся в кабинете и на кого‑то сильно кричал – голос доносился сквозь дверь, низкий, жёсткий, полный ярости. Вики слышала обрывки фраз: «убрать», «зачистить», «кто допустил». Она не понимала, откуда в людях столько жестокости. По сути, ничего такого они вчера не сказали – только озвучили свои отношения, открыто и честно. Но из этого раздули балаган, не постыдились тронуть её карьеру, опорочить имя, выставить всё в самом неприглядном свете.       Марк быстро почистил все заголовки в интернете – удалил, заменил, заглушил волной нейтральных новостей. А после Гербер успел остановить печать этого «дерьма» – как он сам его назвал – в утренних газетах. По телевизору крутили лишь их краткое правдивое интервью, где они сами объявили о своих отношениях. Но как Вики это забыть? Многие уже видели эти статьи в интернете, сохранили скриншоты, переслали друзьям. Слухи расползлись, как ядовитый туман, и теперь их не так просто развеять.       А вечером, несмотря на неодобрение Алекса, Вики поехала к отцу. В машине она несколько раз проверила телефон – нет ли сообщения от Гербера, – и сжала губы, отгоняя чувство вины. Она должна была поговорить с отцом, объяснить ему всё, расставить точки над i.       По телефону он уже многое сказал – тыкнул носом в то, к чему, по его мнению, привели их отношения: к скандалу, позору, разрушению репутации семьи. Его голос звучал жёстко, отчуждённо, будто говорил не с дочерью, а с посторонней, совершившей непростительную ошибку. Вики пыталась вставить слово, оправдаться, но он не слушал – просто обрушил на неё поток упрёков и требований вернуться домой.       Разговора не вышло и при личной встрече. Отец впервые повысил на неё голос, отчитывал, как маленькую девочку, которая провинилась: не выучила уроки, разбила вазу, убежала гулять без спросу. Он ходил по кабинету, заложив руки за спину, резко разворачивался, тыкал пальцем в сторону портрета матери, словно та могла осудить Вики своим безмолвным взглядом.       А в чём, собственно, её вина? В том, что она полюбила? В том, что выбрала человека, который делает её счастливой? В груди закипала обида, смешиваясь с горечью и недоумением. Почему отец не видит, что Алекс – не угроза, а опора? Что рядом с ним она впервые чувствует себя по‑настоящему живой?             — Я не приму ваши отношения, Вики. Ты возвращаешься домой! — отцовское сердце разрывалось при виде слёз в глазах дочери, но он не мог оставить её в доме Гербера. Он видел в этом угрозу, что‑то в Алексе его настораживало – внутреннее чутьё подсказывало, что он не так прост. — Это не обсуждается.             — Нет, папа, я больше не та маленькая девочка, — голос Вики дрожал, но в нём звучала решимость. Она выпрямилась, сжала кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах. — Я взрослая, и сама могу решать, с кем быть.             — Я видел, к чему привело твоё решение! — вновь вскрикнул отец, и она вся сжалась. Где‑то в глубине души закралась мысль, что, может, она и правда ошибается, но потом перед глазами всплыл образ Алекса – как он смеётся, как смотрит на неё с этой своей полуулыбкой, как осторожно берёт её за руку. В груди защемило от нежности к нему, и сомнения отступили. — Либо я, либо он, выбор за тобой, — в сердцах выкрикнул он, и эти слова ударили её, как пощёчина. Просто добивая дочь своими словами.       Вики вздрогнула, не верила в услышанное. Как её папа, тот, кто всегда её поддерживал, учил кататься на велосипеде, утешал после первой разбитой коленки, мог заставить выбирать между любимым человеком и им самим? В ушах стоял гул, голова кружилась, будто её окатили холодной водой. Она не ответила – просто развернулась на ватных ногах и покинула отцовский дом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать.       Выехав за территорию особняка, она съехала на обочину и остановила машину. Её накрыла истерика – слёзы хлынули потоком, плечи затряслись, а дыхание стало прерывистым. Она просто не могла ехать дальше, боялась, что не справится с управлением, свернёт не туда, врежется в столб. Руки дрожали на руле, перед глазами всё расплывалось.       Но кто бы сомневался, Алекс не оставил её одну – перед ней затормозил уже знакомый внедорожник. Дверь со стороны Вики открылась, и её вытащили на улицу. Он тут же прижал к себе свою лисичку, подхватил на руки и усадил на пассажирское сидение своего авто, коротко отдав приказ охраннику доставить машину Вики на парковку. Сам же сел за руль.       Он ничего не говорил – просто сжимал её руку, согревал своим теплом, и катал по вечернему городу, пока она не успокоится. Улицы мелькали за окном: огни витрин, светофоры, силуэты прохожих, отражения в лужах после недавнего дождя. Всё это проплывало мимо, как кадры чужого фильма, а она всё ещё пыталась прийти в себя.             — Ему нужно время, маленькая. Он отойдёт… — Алекс поцеловал её пальцы, стараясь передать ей свою уверенность. Его голос был тихим, мягким, но в нём чувствовалась стальная решимость защитить её от всего мира.             — Нет, он сказал возвращаться домой, — перебила его Вики, голос звучал глухо, безжизненно. Она смотрела в окно, на мелькающие огни, но видела только лицо отца, его строгий взгляд, сжатые губы. — А когда я отказалась, поставил мне условие: или ты, или он. Отвези меня домой, я хочу спать, — она отвернулась к окну, аккуратно забирая руку.       Гербер с силой сжал руль – так, что кожа на нём затрещала. После разговора с отцом между ними чувствовался холод: Вики держалась отстранённо, будто бы решая что‑то для себя. Он видел, как она замкнулась в себе, как в её глазах появилась тень сомнения. И это тревожило его больше всего.             — Вики, — он остановился на светофоре и повернулся к ней. В свете уличных фонарей её лицо казалось бледным, почти прозрачным, а глаза – пустыми, лишёнными привычного блеска. — Что бы ни случилось, я с тобой. Всегда. Слышишь?       Она молча кивнула, не поднимая глаз. Но в этот раз не отстранилась, когда он снова взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, надёжными, и на мгновение ей стало легче.       Всё это время Алекс находился в напряжении. Он видел её терзания – Вики буквально разрывалась между отцом и им. Она будто бы действовала на автомате: готовила кофе, отвечала на сообщения, улыбалась ему, но мысленно была далеко, где‑то между отцовской любовью и своим выбором. Её глаза потускнели, а улыбка стала вымученной – она больше не светилась, как раньше.       Вся её нежность будто испарилась куда‑то. Ложилась раньше, больше не ждала его, не целовала по утрам, и не касалась лишний раз. Каждый раз, покидая квартиру, он испытывал острое чувство тревоги – боялся, что по возвращению попросту не застанет её дома. Что она решит уйти, поддавшись давлению отца, или просто потеряв веру в их будущее.       Алекс смотрел на неё, пока она дремала на диване, поджав ноги под себя, и в груди что‑то сжималось. Он не знал, как помочь, как вернуть ту Вики, которая смеялась, спорила с ним, спотыкалась на каблуках и тут же хохотала над собой. Но он знал одно: он сделает всё, чтобы она осталась. Потому что без неё мир терял краски – становился серым, пустым, чужим.             — Всё, хватит, что происходит, лисичка? — Алекс мягко, но настойчиво прижал её к стене, не давая ускользнуть от разговора. Его пальцы слегка коснулись её плеч – не с силой, а с отчаянной потребностью достучаться. — Вторая неделя пошла… Ты почти не спишь, не ешь нормально, избегаешь смотреть мне в глаза.       Вики пересилила себя, подняла голову и заглянула в его глаза – в них было столько боли и усталости, что у Алекса защемило сердце. Он видел, как она похудела за эти дни, как под глазами залегли тёмные круги, как потускнели когда‑то сияющие волосы. Ему захотелось забрать эту боль себе, лишь бы его лисичка опять улыбалась как раньше, смеялась своим заразительным смехом, спотыкалась на каблуках и тут же хохотала над собой.             — Мне больно, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Алекс сначала не понял и ослабил хватку, хотя и так не сильно давил, но она явно говорила не о физическом дискомфорте. — Нет, вот тут, — она прижала ладонь к груди, прямо над сердцем, и её пальцы слегка дрожали. — Я выбрала тебя, но не смогу так – не общаться с папой. Это разрывает меня на части. Каждая минута вдали от него ощущается как предательство. Я будто предаю часть себя…       И он выдохнул – груз прошедших дней буквально свалился с плеч. Всё это время он ждал, что в один день она соберёт вещи и уйдёт. Хорошая девочка всегда выбирает родителей, тем более когда её вырастил такой отец, как Стивен Уокер – строгий, но любящий, привыкший опекать и защищать. Но она не ушла, осталась с ним, выбрала такого ублюдка как он. Для Алекса не было ничего лучше, чем этот выбор – он чувствовал, как внутри разливается тепло, а напряжение последних дней понемногу отпускает, сменяясь робкой надеждой.             — Моя лисичка, — он притянул её к себе, осторожно, будто она могла рассыпаться в его руках. Его ладони скользнули по её спине, согревая, даря ощущение безопасности. — Он тебя любит и переживает. Просто он боится за тебя. Думает, что я могу причинить тебе боль. А я… я скорее себе руки оторву, чем сделаю тебе больно.       Она наконец‑то прижалась к нему всем телом и разрыдалась, выпуская всю свою боль наружу. Слёзы текли по щекам, плечи содрогались, а он только гладил её по волосам, шептал что‑то успокаивающее – бессвязные ласковые слова, которые и не должны были иметь смысла, – и чувствовал, как её тело постепенно расслабляется в его объятиях. Её дыхание стало ровнее, рыдания утихли до всхлипов, а пальцы, вцепившиеся в его рубашку, разжались.             — Я так боюсь потерять вас обоих, — прошептала она, уткнувшись носом в его плечо. — Вы оба так много для меня значите…             — Мы найдём выход, — твёрдо сказал Алекс, целуя её в макушку. — Обязательно найдём. Я обещаю.       На следующий же день Алекс заявился в мэрию. Видеть Вики такой убитой – больше не мог. Он ехал сюда с твёрдым намерением поговорить, найти какой‑то компромисс, но в глубине души понимал: разговор будет непростым.       Разговора, как и ожидалось, не вышло. Стивен Уокер встретил его в своём кабинете – лицо напряжённое, взгляд колючий. Он сразу перешёл в наступление:             — Ты не имеешь права вмешиваться в жизнь моей дочери! — голос мэра звучал жёстко, почти гневно. — Ты разрушаешь её будущее, ломаешь судьбу!       Стивен угрожал, даже попытался ударить его – резкий, отчаянный жест человека, который чувствует, что теряет контроль над ситуацией. Но мэр явно проигрывал на фоне бывшего чемпиона боёв без правил. Алекс лишь слегка отклонился, перехватил руку мэра за запястье – легко, почти небрежно – и спокойно произнёс:             — Не дальновидно, господин мэр, — оттолкнул его от себя, поправляя пиджак. Одним ударом Алекс мог бы отправить его в нокаут, кулаки давно чесались, но лисичка ему это не простит. Он глубоко вдохнул, стараясь унять закипающий гнев. — Не стоит меня провоцировать. Я не враг вашей дочери. И уж точно не хочу ей навредить.       Стивен отступил на шаг, смерил Алекса тяжёлым взглядом. В его глазах читалась смесь ярости, отчаяния и… чего‑то ещё. Возможно, страха. Страха за дочь, которую он не мог защитить так, как привык.             — Ты думаешь, что знаешь, что для неё лучше? — хрипло спросил мэр.             — Единственно, что я знаю – она любит меня, — просто ответил Алекс. — И сделаю всё, чтобы Вики была счастлива.       В кабинете повисла напряжённая тишина. Где‑то за окном проехала машина, раздались голоса сотрудников мэрии. Стивен провёл рукой по лицу, будто стряхивая наваждение.             — Ты хоть понимаешь, в какой мир ты её втягиваешь? — уже тише произнёс он.             — Я смогу уберечь её, — кивнул Алекс. — Но это и её мир тоже. И она имеет право выбирать. Как и право на то, чтобы её выбор уважали.       Мэр помолчал, потом тяжело опустился в кресло. Пока, что каждый остался при своём.       До дня рождения Вики оставалось не так много времени, но без отца не было никакого желания праздновать. Алекс взял всё в свои руки – точнее, заплатил опытному организатору, который за считанные дни превратил идею в реальность. Подготовили один из самых популярных ресторанов в их городе, который принадлежал хорошему приятелю Гербера. Приглашения были отправлены – элегантные карточки с тиснением, лаконичные, но изысканные. Всё было готово в кратчайшие сроки: цветы, меню, музыкальное сопровождение, даже небольшой фейерверк в конце вечера.       Когда у тебя есть власть и деньги – перед тобой открыты все двери. Ради своей лисички он готов был спустить на тормозах все угрозы мэра и отправился к нему повторно – лично вручить приглашение на её день рождения. Потому что в этот день он хотел видеть её счастливой: с улыбкой на губах, с блеском в глазах, окружённой теми, кого она любит.       Кто‑то терял голову от любви, забывая обо всём и всех правилах, даже о собственной безопасности. Но Алекс был не из таких. Наоборот, он стал больше осторожничать, внимательнее присматриваться к окружению. Он искал человека, которому смог бы доверять вместо Ника. Держать рядом с собой помощника, который организовал похищение Вики – с чего, собственно, и началось их знакомство, – было просто глупо.       Пока Гербер просто присматривался, оценивал: кто бы мог справиться с этой должностью? Кто будет предан не за деньги, а за что‑то большее? А самого Ника он оставит для «грязных дел» – как раз для этого он больше всего и подходил: исполнительный, безжалостный, без лишних вопросов.       Вечером, когда Вики уже уснула, Алекс сидел в кабинете, листая досье потенциальных кандидатов. В окне мерцали огни города, часы показывали далеко за полночь, а он всё думал: «Кто сможет защитить её так же, как я? Кто не подведёт в самый важный момент?» Взгляд упал на фотографию Вики на столе – она смеялась, запрокинув голову, солнечные лучи играли в её волосах. Он улыбнулся, убрал документы и тихо пошёл в спальню. Завтра будет новый день – и он сделает всё, чтобы этот день принёс ей радость.       Мэр всё‑таки явился на день рождения дочери, чем осчастливил её – Вики буквально засветилась, когда увидела отца в дверях ресторана. На мгновение её глаза расширились от удивления, а затем наполнились слезами радости. Это был первый шаг к их примирению – никто не говорил о том, что Стивен смирился с выбором дочери, просто терять единственное дитя он был не готов. В глубине души он понимал: если продолжит давить, рискует потерять её навсегда.       Теперь единственным требованием Стивена была охрана. Вики полностью находилась под защитой Алекса и его людей, но в те дни, когда она приезжала домой и виделась с отцом, – только в сопровождении службы безопасности мэра. Гербер скрипел зубами, но согласился на эти условия: ограничивать свою лисичку в общении с отцом он был не вправе. Он видел, как для неё важно сохранить связь с отцом, и готов был пойти на компромисс, хотя это и шло вразрез с его привычкой всё контролировать.       И вроде всё наладилось. С Алексом они ругались очень редко, и то когда речь заходила о её долгих отъездах в другой город, где проходили выступления. Он волновался, переживал, что она слишком устаёт, что график слишком плотный. Алекс также всячески пытался её откормить – для него важной частью была её здоровье. Про сбитые в кровь ноги он уже просто молчал, стискивая зубы, аккуратно обрабатывал раны, смазывал мазью, перевязывал.       В такие моменты Вики брала его за руку и шептала:             — Алекс, я в порядке. Это часть профессии.       Он и сам когда-то отдавался своей профессии. Был лучший из лучших. За свою безжалостность, холодность, и жестокость его и прозвали – Бездушный. Именно под этим псевдонимом он дрался. Ни единого поражения. Стопроцентные выигрыши.       У него были сбиты костяшки на руках, переломаны рёбра, и многие другие повреждения. Давно привык боли, но видеть ссадины на ней – было невыносимо.       Она жила танцами. Жила балетом. Полностью раскрывалась только тогда, когда порхала на сцене. Он видел, как она отдаётся своему делу целиком и полностью – как преображается, когда звучит музыка, как глаза загораются, а движения становятся лёгкими, почти невесомыми. В эти мгновения она была не просто балериной – она была воплощением искусства.       Были и разговоры о будущем. Однажды вечером, когда они сидели на балконе их квартиры, любуясь закатом, Алекс осторожно затронул щепетильную тему. Рано или поздно она забеременеет, и тогда танцевать он её точно не отпустит. Но было бы прекрасно открыть свою балетную студию, где она была бы не только владелицей, но и хореографом. Прекрасное будущее, к которому нужно потихоньку готовится.       У Вики буквально загорелись глаза. Она повернулась к нему. Это прекрасно, когда мужчина задумывается о будущем.             — Ты серьёзно?             — А почему нет? — улыбнулся Алекс. — Думаю студия станет прекрасным свадебным подарком.       Что чувствует женщина в такие момент? Счастье? Любовь? Восхищение? Скорее всего это малая часть тех чувств, которые переполняли Вики. Она перебралась к нему на колени, садясь лицом к лицу.             — Я так тебя люблю, — прошептала Вики. И обняла за шею.       Казалось, в этот момент она ещё больше его полюбила – в её взгляде появилось что‑то новое, глубокое, полное благодарности и восхищения. Где‑то он её ограничивал – но всегда возмещал это в другом: если запрещал поздний выезд, то устраивал сюрприз – романтический ужин, билеты на концерт, поездку за город.       После знакомства с Марком Вики никак не могла успокоиться. Она хотела помочь ему – у балерин бывает масса различных травм: ломали и ноги, и спины при неудачном приземлении, кого‑то ронял партнёр, всё было. И в этом ей помог Лучия – именно он дал номер знакомого хирурга, который ставил на ноги самых безнадёжных пациентов.       Марк даже слушать не хотел. Он давно опустил руки и потерял надежду.             — Зачем? — хмуро отвечал он. — Сколько было этих операций? Сколько надежд и ожиданий? Ещё раз пройти через подобное я не готов. Кому нужен инвалид? Я мечтал о семье, о детях… Теперь это всё в прошлом.       Вики села на корточки перед ним и взяла его за руки. Гербер вышел покурить и оставил их наедине.             — Марк, не буду говорить, что понимаю тебя, — тихо начала она, — но послушай. Да, это больно, и впереди будет долгое, болезненное восстановление. Но ты молод, лучший в мире нейрохирург готов оперировать тебя, он уверен, что есть шанс. Но без твоего желания ничего не получится. Подумай об Алексе – он переживает и хочет помочь. Хотя бы ради него, последний раз. Прошу. Ты его брат, его семья...       Мужчина задумался. В его глазах мелькнула искорка – сначала слабая, потом всё ярче. Желание жить, как и раньше, пересилило страх. Алекс действительно все делал для него, и сильно переживал. Они семья.             — Хорошо, с условием, что ты присмотришь за ним, пока меня не будет, — наконец произнёс он.       На радостях Вики обняла его. В этот момент в комнату вошёл Алекс – Марк подмигнул ему:             — Тебе повезло с ней. Рад за тебя, брат и береги её.       Марка они отправили сразу же в Швейцарию, в клинику к тому самому нейрохирургу. Его готовили к операции, а следом Алекс и Вики уехали туда же – чисто расслабиться, провести время вдвоём и поддержать друга.       Операция прошла успешно. Теперь многое зависело от самого Марка. Длительные массажи, занятия на тренажёрах… Мышцы были сильно ослаблены, но благодаря тому, что Алекс не оставлял его в покое, несколько раз в неделю ему делали специализированные массажи, чтобы не допустить атрофии. Теперь изо дня в день он превозмогал боль, но уже мог шевелить пальцами на ногах и даже стоял – пока что с помощью.       Однажды, когда Вики пришла к нему в палату, Марк улыбнулся и сказал:             — Спасибо тебе, Вики. Я сдался, не в силах терпеть эту боль, но ты стала нашим ангелом, — он улыбнулся искренне, так редко кто-то видел их счастье. Эти мужчины скрывали искренние эмоции от всего мира, и только в кругу самых близких могли расслабиться. — У Алекса очень сложный характер, и знаю порой с ним очень не легко, но ты делаешь его лучше.       Она сжала его руку:             — Мы всегда будем рядом.       Алекс, стоявший у окна, кивнул. В этот момент он почувствовал, что Вики не просто помогла его другу, спасла ему жизнь, но и делала его самого лучше. Чистая, искренняя девочка, которая старалась всем помочь.

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Гербер пытался все свои дела решать днём, но весь криминальный мир жил по другому времени. Город засыпал – просыпалась мафия. И ему приходилось отсутствовать по ночам, исчезать в тёмных переулках, на тайных встречах, в клубах, где решались вопросы, о которых Вики не должна была знать. Она не понимала, какие у него дела, и слишком переживала – каждый раз, когда он уходил после полуночи, её сердце сжималось от тревоги. И, как оказалось, не зря…       Он пришёл среди ночи – буквально ввалился в квартиру, еле стоял на ногах, в крови и ссадинах, держался за бок, будто боялся, что если отпустит, то всё развалится. Дверь он толкнул с такой силой, что та ударилась о стену, издав глухой стук, а сам едва не рухнул на пол.       Увидев его в таком состоянии, Вики чуть не сошла с ума: в груди всё оборвалось, дыхание перехватило, а руки задрожали так сильно, что она с трудом удержалась на ногах. Сердце забилось где‑то в горле, в висках застучала кровь, а перед глазами на мгновение потемнело. Она бросилась к нему, обхватила за плечи, ощутив под пальцами липкую влагу, помогла дойти до дивана.             — Господи, Алекс… Что случилось? Кто это сделал? Где ты был? — её голос дрожал, срывался, слова вылетали одно за другим, пока она пыталась осознать происходящее. Но он не отвечал, только морщился от боли и тяжело дышал, с хрипом втягивая воздух. Вызвать скорую она хотела, но он не позволял.             — Никакой скорой! — резко, почти грубо бросил он, и в этом резком тоне Вики уловила не раздражение, а отчаяние – он боялся, что вмешательство врачей привлечёт лишнее внимание.             — Тебе нужно в больницу, Алекс, пожалуйста, — сидя возле него на коленях, шмыгая носом, она осторожно расстёгивала окровавленную рубашку, помогла её снять. Он шипел от боли – бок сильно кровоточил, рана выглядела пугающе, края её были неровными, вокруг кожа покраснела и припухла. Вики сглотнула ком в горле, стараясь не поддаваться панике. Пальцы дрожали, но она заставила себя сосредоточиться. — Алекс, умоляю, давай вызовем врача!             — Нет! Лисичка, достань мой телефон из кармана, — он облокотился на спинку дивана так, чтобы она могла залезть в его брюки. Его голос звучал хрипло, но твёрдо, будто он цеплялся за последние остатки самоконтроля, чтобы не потерять сознание.       Она аккуратно просунула руки и достала телефон. Алекс быстро нашёл номер и кому‑то набрал. Её руки дрожали, они были в крови – его крови. Она никак не могла успокоиться, в голове крутилась одна мысль: «Это какой‑то кошмар, сейчас я проснусь».             — Док, мне нужна твоя помощь… Нет, я дома… Скорее всего, селезёнка, кровь не останавливается… и левое плечо. Не на вылет, я так думаю... Слушай, умник хренов, я не грёбанный врач! Давай быстрее, — сбросил вызов и принялся звонить кому‑то ещё, совершенно не обращая на неё внимания. В этот момент он был не её Алексом, а кем‑то другим – жёстким, собранным, привыкшим решать проблемы самостоятельно.       Вики быстро сходила на кухню, взяла аптечку и прихватила несколько кухонных полотенец. Тряпка, которую он прижимал к боку, была полностью пропитана кровью. Заменив её, она старалась не смотреть на рану – боялась, что потеряет сознание. Руки тряслись, но она стиснула зубы и продолжила действовать.       Он наконец‑то взглянул на неё.             — Не дрожи ты так, со мной всё будет хорошо, — натянул улыбку, стараясь немного её успокоить. Но большая потеря крови давала о себе знать: он сильно побледнел, под глазами залегли тёмные круги, а губы чуть подрагивали. — Поцелуй меня и принеси виски, — добавил он, пытаясь придать голосу лёгкость, но в глазах читалась усталость.       Она всхлипнула, обхватив его лицо руками, поцеловала – нежно, трепетно, вкладывая в этот жест всю свою любовь и страх за него. Потом взяла из бара виски и налила немного в бокал.             — Я боюсь за тебя, — прошептала, голос дрожал, а в глазах стояли слёзы.       Алекс выпил одним глотком и зашипел – алкоголь обжёг рану, но, похоже, это помогло ему собраться с силами. А потом окинул её взглядом. Белый короткий пеньюар был полностью перепачкан его кровью. Она явно ждала его ночью – волосы растрёпаны, глаза красные от слёз, но всё равно выглядела невероятно красивой. И даже в таком состоянии в нём говорил собственник: он не хотел, чтобы кто‑то видел её такой – уязвимой, взволнованной, с пятнами его крови на нежной ткани.             — Сейчас сюда придут люди, сходи переоденься, более закрытую одежду, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Обещаю, никуда не уйду. Только положи в бокал лёд и налей ещё, — указал на бутылку.             — Очень смешно! — буркнула она, злясь на него за эту нелепую просьбу в такой момент. Но всё равно переживала – и потому сделала, как он попросил. Пошла переодеваться, но не успела дойти до комнаты, как услышала, что он опять с кем‑то разговаривает.       Вики не имела привычки подслушивать чужие разговоры, но тут что‑то толкнуло её – тревога, инстинкт, любовь, – и она потихоньку подкралась, остановилась на входе в гостиную так, чтобы он её не заметил. Прижалась к стене, затаила дыхание и прислушалась. Голос Алекса звучал жёстко, отрывисто – совсем не так, как с ней:             — Да, я в порядке… Нет, не надо пока трогать этого урода, он мне ещё пригодится… Да, я знаю, что он нарушил договор, но дай мне пару дней… И проследи, чтобы никто не узнал, где я был прошлой ночью. Понял? Отлично.       Вики замерла. В груди всё сжалось – она начала понимать, что его «дела» – это не просто встречи с партнёрами. Это что‑то опасное, тёмное, что может стоить ему жизни. И она ничего не знала, ничего не могла сделать, кроме как ждать и надеяться, что он вернётся целым и невредимым.       Она тихо отошла от двери и прислонилась к стене, закрыв глаза. В голове крутились вопросы, но ответов не было. Мысли метались: кто эти люди? Почему он рискует так сильно? Что за договор был нарушен? Но она не могла спросить – не сейчас, когда он так слаб.             — Мне нужны все записи камер с той улицы! — она не слышала собеседника, но голос Алекса, хоть и был тихим, явно не предназначался для её ушей. Рычащие нотки в его тоне говорили о том, что он в ярости, на грани срыва. Его пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели, а на шее вздулась вена. — Нет, ты ни черта не понял. В моём городе, мою машину расстреляли из автомата. И это не грёбанная ошибка, слышишь?! Либо это какой‑то смертник пошёл в открытую против меня, либо кто‑то заказал, но явно не знал, кто я такой! — на какое‑то время в гостиной воцарилась тишина, тяжёлая, давящая, будто сама атмосфера пропиталась напряжением. Вики уже хотела уйти, бесшумно отступить, но тут снова послышался голос Алекса. — Это твой косяк, Ник, очередной, блять! Именно ты отвечаешь за мою безопасность. На кой чёрт мы разработали эту ебучую программу и внедрили в городе? Правильно, чтобы быть в курсе всего! А если бы со мной была Вики? Найди мне этих ублюдков и заказчика, я сам пущу им пулю в лоб. И только попробуй облажаться опять, отправишься червей кормить...       Закрыв рот руками, Вики уже не обращала внимания на то, что они в крови – пальцы липкие, ладони скользкие, но она не чувствовала этого. Стараясь не шуметь, она на цыпочках пошла в комнату. Держа руки под струёй холодной воды в раковине, пыталась осознать услышанное. Мысли путались, сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди, а в висках стучало, будто кто‑то бил молотком.       Может ли её Алекс быть замешан в криминале? В это ей не хотелось верить – тот человек, который целует её по утрам, держит за руку, когда ей страшно, обещает будущее с балетной студией, который смеётся над её неуклюжестью и называет «лисичкой»… Но сейчас стало по‑настоящему страшно. Перед глазами всплывали картины: стрельба, тёмные переулки, угрозы, люди в чёрных костюмах, перешёптывания за спиной. Она сжала края раковины так, что побелели костяшки пальцев, и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.       Умывшись, вышла из ванной, быстро достала спортивный костюм, переоделась и вернулась в гостиную. Алекс казался ещё бледнее – лицо почти серое, губы потеряли привычный цвет, глаза были закрыты. Его дыхание было прерывистым, а на лбу выступила испарина. Думать о том, что он может умереть, было невыносимо. Вики сглотнула ком в горле. Девушка впервые попала в подобную ситуацию и не знала, как себя вести. Оказать какую‑то незначительную первую помощь она могла – но насколько она услышала, у него пулевое ранение…       Полотенце, прижатое к боку, было опять пропитано кровью – тёмной, густой, с багровыми разводами. Вики аккуратно заменила его, прижала сильнее, стараясь хоть как‑то остановить кровотечение. И так же, постаралась зафиксировать второе на плече. Алекс зашипел, открыл глаза. Он видел страх на её лице – глаза расширены, губы дрожат, – и явное непонимание. Она была растеряна, не знала, что делать, как помочь, и от этого ей становилось ещё страшнее.             — Тише, лисичка, — его голос звучал хрипло, но он попытался улыбнуться. — Со мной всё будет нормально. Просто… нужно немного подождать.             — Но кровь… она не останавливается, — прошептала Вики, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ладони вспотели, а в груди нарастала паника. — Может, всё‑таки вызвать скорую?             — Нет, — он покачал головой, поморщившись от боли. — Док уже едет. Просто… посиди рядом.       Она опустилась на пол рядом с диваном, взяла его за руку. Пальцы были холодными, но она сжала их, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, поделиться силой, которой у неё самой почти не осталось.             — Алекс, — голос дрожал, — скажи мне правду, чем ты занимаешься?       Он помолчал, глядя куда‑то в сторону. В его глазах читалась борьба – сказать ей или оставить в неведении, защитить или поделиться грузом, который он носил в себе годами. Вики видела, как в нём сталкиваются два желания: быть честным и уберечь её от правды.             — Вики, — наконец произнёс он, — это просто недоразумение. Какие‑то отморозки.       Она кивнула, хотя внутри всё кричало от тревоги. Он ей соврал. Ей хотелось знать больше, но она видела, как ему больно, как тяжело даются слова – каждое движение отдавалось в теле острой вспышкой, а дыхание сбивалось. Она проглотила вопросы, застрявшие в горле, и просто придвинулась ближе.       В дверь наконец‑то позвонили, и Вики поспешила открыть, пропуская незнакомых людей в квартиру. Они с интересом осмотрели её с ног до головы – один скользнул взглядом по перепачканному кровью спортивному костюму, второй задержал взгляд на её дрожащих руках и заплаканных глазах. Невольно съёжилась под этими оценивающими взглядами – она чувствовала себя уязвимой, выставленной напоказ перед чужими людьми, которые явно привыкли к подобным сценам. В их глазах читалось профессиональное спокойствие, граничащее с равнодушием, – будто они каждый день видели перепуганных женщин рядом с ранеными мужчинами.             — Ну, здарова, бездушный. Эка тебя угораздило, хреново выглядишь, — усмехнулся первый мужчина и поставил на стол внушительный чемоданчик. Второй же поставил с другой стороны похожий контейнер – тот самый, в котором перевозят органы или кровь. — Смотрю, уже принял обезболивающее, — кивнул он на бутылку виски, стоявшую рядом с диваном.       Он не просто вёл беседу – быстро скинул с себя верхнюю одежду, открыл чемодан и достаточно ловко начал собирать держатель для капельницы. Движения были отточенными, привычными, будто он проделывал это сотни раз: пальцы ловко соединяли детали, глаза автоматически проверяли соединения. Второй мужчина молча принялся собирать ещё один держатель – слаженная работа двух профессионалов, привыкших действовать в экстремальных условиях. Их движения были чёткими, экономными, без лишних жестов – каждый знал свою роль в этом мрачном спектакле.             — Конечно, а то любишь ковыряться во мне наживую, — оскалился Алекс, но в его голосе прозвучала нотка дружеской теплоты. Вики притихла и молча наблюдала за происходящим, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги и непонимания.       Их общение походило на разговор двух давних приятелей, прошедших вместе через огонь и воду. Неужели в Алекса стреляли не в первый раз? Такое ощущение, что она сейчас присутствовала там, где явно не место хрупкой балерине, и слышала то, что явно не стоило слышать. От этой мысли по спине пробежал холодок, а ладони снова вспотели. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и невольно сделала шаг назад, но тут же остановилась – уйти она не могла.             — Ну и как мне тут оперировать? Давай в клинику, — мужчина скептически окинул помещение взглядом. Его глаза быстро оценили обстановку: низкий кофейный столик, на который он опустил свой чемодан, слишком маленький диван, отсутствие нормального освещения. — Тут элементарно негде разложить инструменты.       Кофейный столик действительно был слишком низким – это неудобно, будет тормозить весь процесс. Вики заметила, как врач нахмурился, оценивая условия, и на мгновение в его взгляде промелькнуло раздражение. Он перевёл взгляд на Алекса, словно говоря: «Ну и где ты вечно находишь неприятности?»             — Всегда знал, что ты мечтаешь, чтобы я поскорее сдох. Какая, к чёрту, клиника? Кровь, знаешь ли, у меня не безлимитная, — хоть Алекс пытался держаться и шутить, по его внешнему виду было заметно, что ему становится хуже. Голос звучал слабее, дыхание участилось, а на лбу выступила испарина. — Я за что тебе бабки плачу?       Вики обхватила себя за плечи руками. Перед глазами всё плыло – комната раскачивалась, словно корабль в шторм. Это не могло быть правдой. Перед ней разворачивались события, похожие на сцены из криминальных фильмов, которые она раньше смотрела с безопасного расстояния экрана. Она всхлипнула, когда Алекс зашипел, прикрывая глаза от боли, и сделала шаг вперёд, но тут же остановилась, не зная, чем помочь.             — Вики, налей мне ещё и иди спать, нечего тебе тут делать, — наконец открыл глаза и посмотрел на неё Алекс. В его взгляде читалась забота, смешанная с усталостью. Только сейчас до него начала доходить, что его лисичка всё ещё здесь, наблюдает за всем этим кошмаром. Как только его подлатают, ему и так придётся оправдываться и успокаивать её, объяснять, почему его жизнь такая – опасная, непредсказуемая, полная тёмных тайн.       Двое помощников занесли их кухонный стол и поставили рядом с кофейным. Док скептически осмотрел всё, тяжело вздохнул и пробормотал:             — Ладно, работаем здесь. Но если что – я предупреждал.       Он открыл чемоданчик, и Вики увидела аккуратно разложенные инструменты – блестящие скальпели, зажимы, шприцы, флаконы с растворами. Всё это выглядело пугающе профессионально. Врач надел перчатки, проверил освещение и повернулся к Алексу:             — Готов? Будет больно, но я постараюсь быстро.       Алекс кивнул, сжал подлокотники дивана и стиснул зубы. Вики сделала шаг назад, чувствуя, что вот‑вот потеряет сознание. Но она не могла уйти. Не сейчас. Она останется здесь – рядом с ним, даже если это зрелище окажется слишком тяжёлым для неё. Потому что он – её выбор, её любовь, и она должна быть сильной хотя бы ради него. Её пальцы дрожали, но она сжала их в кулаки, заставляя себя стоять прямо.             — Вики, иди спать! — рыкнул Алекс, желая просто оградить от нелицеприятного зрелища.       Она оцепенела, закусывая щёку до боли. Глаза щипало от слёз, которые уже не получалось сдерживать. Он никогда ранее не позволял себе так разговаривать с ней – резко, почти грубо. Но в этой грубости она вдруг увидела заботу: он пытался защитить её от того, что должно было произойти. От того, что могло напугать её ещё сильнее.             — Да ладно тебе, Алекс, пусть манюня останется с нами. Меня зовут Ганс, ну или док. Этот стрёмный – Фил, — указал он в сторону мужчины, который только что закрепил на одном из держателей капельницу с каким‑то прозрачным раствором. — Он у нас что‑то типа медсестры. А эти двое – Герыч и Итан, — Вики слушала, но ей были не слишком интересны имена гостей. Её мозг словно отключился – она находилась будто в прострации, в каком‑то странном оцепенении. Тело слушалось плохо, мысли путались, а сердце билось так часто, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. — Так что, оставайся, будешь, так сказать, радовать глаз, и отвлекать от внутреннего мира Алекса, — подмигнул ей Ганс, а остальные лишь сально улыбнулись, переглянулись между собой.       Раньше в такой ситуации она бы инстинктивно бросилась к Алексу, ища защиты и утешения. Но сейчас он явно был не в том состоянии – бледный, измученный болью, весь в крови. Его рубашка прилипла к телу в тех местах, где проступила кровь, на виске пульсировала вена, а пальцы, сжимавшие подлокотник дивана, побелели от напряжения. И всё же Вики ошиблась в своих выводах.             — А я смотрю, глаз‑то у тебя лишний, — прорычал Алекс. Его голос прозвучал низко и угрожающе, совсем не так, как обычно с ней. Он завёл свободную руку за спину – движение было резким, почти судорожным, – а затем вскинул вперёд. Послышался чёткий щелчок, и Вики увидела, как он навёл пистолет прямо на Ганса. Оружие выглядело зловеще в его окровавленной руке, металл поблёскивал в свете лампы, а ствол был направлен точно в голову доку. — Ещё одно подобное слово в её адрес, и я прикончу тебя. Ты понял меня, док?       Ганс мгновенно изменился в лице – улыбка сползла, глаза расширились, а брови взметнулись вверх. Он слегка отступил назад, инстинктивно подняв руки на уровень груди в примирительном жесте. Ранее рядом с Алексом были лишь девушки на одну ночь, на которых ему было всё равно. Откуда ж ему было знать, что с этой всё серьёзно?             — Алекс, ты чего? Шуток не понимаешь? — тут же стушевался он. — Убери игрушку и не пугай свою девчонку, а то мне и её придётся приводить в чувства!       Вики с ужасом смотрела на окровавленную руку с пистолетом. Откуда он вообще у него? В голове не укладывалось: человек, который нежно целовал её утром, обнимал по ночам, обещал счастливое будущее, сейчас угрожал оружием, говорил такими страшными словами… Она не знала, с кем живёт и чем на самом деле Алекс занимается. Перед ней открылся новый, пугающий мир – жёсткий, опасный, где шутки могут стоить жизни. В этом мире не было места её балетной студии, лёгким па и музыке – только сталь, кровь и угрозы.             — Шутник хренов, ты лечить меня собираешься или подождём пока я сдохну от потери крови? — всё ещё озлобленно скалясь, процедил Алекс. Его пальцы на рукоятке пистолета побелели от напряжения, но он медленно опустил оружие, с трудом разжал кулак и положил пистолет на диван рядом с собой. На мгновение он прикрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь взять себя в руки.       Алексу помогли подняться и аккуратно переложить на стол – тот самый, который недавно принесли с кухни. Движения помощников были чёткими, отработанными, будто они проделывали это не раз. Они действовали слаженно: один поддерживал его под плечи, другой придерживал раненую сторону, третий уже готовил инструменты.             — Иди в спальню, лисичка, и запри дверь, — тихо, но твёрдо сказал Алекс, повернув к ней голову. Его глаза, несмотря на боль, смотрели с заботой и настойчивостью. — Иди, всё будет хорошо…       Вики медлила. Ей было страшно оставаться одной – в тишине, наедине со своими мыслями, с этими пугающими открытиями. Но ещё страшнее было оставлять его здесь, в руках этих незнакомых людей, с раной, которая всё ещё кровоточила. Она сделала шаг назад, потом ещё один, не отрывая взгляда от его лица – бледного, с каплей пота на виске, но всё ещё сильного, волевого.             — Я буду рядом, за дверью, — прошептала она, голос дрожал, а в горле стоял ком. — Если что – зови.       Вики медленно попятилась к двери, последний раз оглянулась на него – бледного, но всё ещё сильного, – и вышла из комнаты. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках и успокоить бешено колотящееся сердце.

«Хорошо? О каком „хорошо“ шла речь, если в него стреляли?» — эта мысль билась в голове Вики, словно птица в клетке.

      Она не жила в сказке, знала, что людей на улице убивают, грабят, насилуют, но чтобы расстрелять человека из автомата вот так, совершенно открыто на улице… В голове не укладывалось. Её сострадание ко всем живым существам всегда умиляло окружающих. Она видела в людях только хорошее – будто плохое для неё вообще не существовало. Вики не могла понять, как вообще можно причинить боль другому человеку? Зачем? Что заставляет людей становиться жестокими?       Она опустилась на пол, прижалась к двери и обхватила колени руками. В ушах всё ещё звучал голос Алекса – холодный, грозный, незнакомый. Но в то же время она помнила его улыбку, его шёпот по ночам, его обещание всегда быть рядом. Как эти два образа могли принадлежать одному человеку? Она закрыла лицо руками, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как испуганные мыши.       Вики вытерла слёзы, встала и подошла к окну. За стеклом мерцали огни ночного города – спокойного, равнодушного к её боли. Она глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь успокоиться. Она будет ждать. Будет ждать, пока он не позовёт её. Будет рядом, как и обещала. Потому что любит. И потому что верит – даже в этом тёмном мире есть место свету.       Закрывшись в спальне на замок, она всё равно не чувствовала себя защищённой. Дверь казалась хрупкой преградой между ней и тем страшным миром, который внезапно открылся за фасадом их счастливой жизни. Тревога за Алекса сжимала сердце тисками – перед глазами стояло его бледное лицо, окровавленная рубашка, напряжённый взгляд, когда он наставил пистолет на Ганса. Руки ходили ходуном, дыхание сбивалось, а в горле стоял ком. Она всхлипывала, пытаясь не плакать, но истерика накрывала её с головой, захлестывала волной, от которой невозможно было укрыться.       Вымыв руки – вода стала розовой от крови Алекса, – Вики вновь переоделась в сухую одежду. Пальцы дрожали так сильно, что она с трудом справилась с пуговицами: один раз даже сорвала маленькую белую пуговицу, та отскочила и покатилась куда‑то под кровать. Закутавшись в одеяло, словно в кокон, она наконец дала волю слезам. Горячие капли катились по щекам, падали на ткань, оставляя тёмные пятна. Она плакала беззвучно, потом всхлипывала всё громче, пока рыдания не вырвались наружу – горькие, отчаянные, полные боли и страха за любимого человека.       Вики уткнулась лицом в его подушку, которая хранила в себе его запах, сжимая ткань пальцами так, что костяшки побелели. В голове крутились обрывки фраз: «расстреляли из автомата», «кровь не останавливается», «я пущу им пулю в лоб», «отправишься кормить червей». Эти слова звучали в ушах, будто Алекс произнёс их только что, прямо ей на ухо. Она пыталась отогнать их, сосредоточиться на чём‑то светлом – на их первом танце под дождём, на его улыбке, когда она впервые показала ему балетную позу, – но образы прошлого тонули в кровавом тумане настоящего.       Вики не заметила, как уснула. Стресс дал о себе знать – организм не выдержал напряжения и отключился, словно нажал кнопку «пауза». Сон был неглубоким, тревожным, но хотя бы без сновидений. Просто пустота, в которую она падала, бесконечно долго, без ориентиров, без звуков, без чувств. Время потеряло смысл, минуты сливались в часы, а она всё парила в этой невесомости, будто душа отделилась от тела, чтобы хоть ненадолго укрыться от реальности.       Проснулась она от приглушённых голосов за дверью. Сердце ёкнуло – Алекс? Жив? Цел? Вики резко села, одеяло соскользнуло на пол. В висках стучала кровь, глаза опухли от слёз, во рту ощущалась сухость, а тело ломило после тревожного сна. Но она тут же вскочила на ноги и бросилась к двери. Прислушалась, затаив дыхание. Голоса звучали спокойнее, чем раньше, – возможно, операцию закончили. Она глубоко вздохнула, повернула ручку и приоткрыла дверь, готовая увидеть всё что угодно…       В гостиной никого не оказалось, лишь бардак и оставленные окровавленные тряпки напоминали о ночном кошмаре. Следы крови на полу, перевёрнутый стул, разбросанные инструменты – всё это выглядело так, будто здесь произошла настоящая битва. Вики провела рукой по лицу, пытаясь унять дрожь. Это был не сон. Опять послышались голоса, и Вики пошла на них. В гостевой спальне была приоткрыта дверь, постучав, голоса стихли, и она вошла.       Алекс весь перебинтованный лежал на кровати, рядом стояли аппараты и капельница. Из ночных знакомых остался только Ганс, что, безусловно, радовало. Мужчину, стоящего в углу, Вики не сразу заметила – он стоял в тени, почти сливаясь с обстановкой. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, и от этого ей стало не по себе.             — Алекс, — тихо всхлипнула Вики. Её не могло не радовать, что с ним всё хорошо, главное – он жив. А с другой стороны, его состояние оставляло желать лучшего: лицо по‑прежнему бледное, под глазами тёмные круги, губы сухие, а дыхание чуть прерывистое.             — Лисичка, я же сказал – всё будет хорошо, — улыбнулся Алекс. Да, он всё ещё был бледным, изнеможённым, но старался не показывать свои слабости и то, что ему безумно больно. В его улыбке читалась усталость, но и попытка её успокоить.             — И так, мне нужно отъехать, зная какой ты пациент, поэтому говорю тебе, Вики, — док повернулся к ней. — Его нужно накормить, но для начала чем‑то жидким, каким‑нибудь мясным бульоном. Ни в коем случае не позволяй ему вставать, — он кинул строгий взгляд на больного. — Никаких физических нагрузок, ты меня понял, Алекс?             — А как же секс? — моментально возмутился Гербер. Девушка чуть не подавилась от возмущения, заливаясь румянцем.             — Ну какой секс? Ты головой там случайно не ударялся? Может тебе слух проверить? Никаких нагрузок – я тебе говорю, — док отрицательно покачал головой.             — Ну, а если она сверху? — не унимался Гербер.             — Кому говорю? Я серьёзно, Алекс, швы разойдутся, ну какой секс? Две недели как минимум! — Ганс прекрасно знал, что Гербер поступит по‑своему, но всё равно пытался донести до него важность соблюдения режима.       Больной лишь недовольно простонал. Его мало волновали какие‑то швы, он бы уже сейчас с превеликим удовольствием посадил свою лисичку себе на колени. Сам удивлялся, после такой потери крови откуда у него силы на подобные мысли.       Мужчины покинули квартиру, а Вики направилась на кухню готовить бульон. Слёзы сами текли по щекам, капали на столешницу, оставляя мокрые пятна. Теперь она прокручивала в голове всё, что было связано с ним, и начала замечать некоторые странности, на которые ранее она не обращала внимания. Это были мелкие, незначительные детали: внезапные звонки посреди ночи, его отсутствие по несколько дней без объяснений, странные фразы, брошенные невзначай. И, возможно, они бы не бросились в глаза, если бы не сегодняшняя ночь.       Все расспросы она решила оставить на потом, когда её мужчина полностью поправится. Она знала, что ей он не причинит вреда, и с ним она в полной безопасности, но вот страх за него… это совершенно другое. Он сжимал сердце, не давал спокойно дышать, заставлял каждую минуту прислушиваться к его дыханию.       Алекс оказался отвратительным пациентом. Он буквально сводил Вики с ума. За ту неделю, что он находился дома, она хотела придушить его несколько раз. А она очень терпеливый человек. Ему говоришь, что врач запретил вставать на следующие сутки после операции, что делает этот упрямец? Встаёт с кровати, отцепляет все датчики и делает вид, что всё нормально, ничего не произошло! Вики пришлось жаловаться Гансу, благо он оставил свою визитку перед уходом.       Но и это не помогло. И тогда Вики не выдержала – разрыдалась. Она правда сильно испугалась. Он же всё ещё в критическом состоянии! Не зря же заставляют лежать в постели и набираться сил, чёрт его возьми. Её нервы просто трещали по швам. Привычный мир, в котором она жила все эти девятнадцать лет, рушился как карточный домик. Перед глазами всплывали образы: отец, который всегда оберегал её, балетная студия, где она чувствовала себя свободной, – всё это теперь казалось далёким и нереальным.             — Не плачь, лисичка, — он ещё и успокаивает её!       Девушка повернулась к окну и обняла себя руками. Её душили изнутри эмоции, и она не могла с ними справиться. Неужели он не понимает всю серьёзность ситуации?             — Эй, малышка, ты чего? — он повернул её к себе и стёр слёзы пальцами. Его прикосновение было тёплым, но она всё равно чувствовала холод внутри.             — Тебе всё равно, да? — голос тихий, слегка хриплый, полный отчаяния.             — О чём ты? Говори прямо.             — В тебя стреляли! Врач сказал, что тебе нельзя вставать, нужен отдых, чтобы не было осложнений, а ты…             — Со мной всё нормально, видишь, — разводит руки в стороны, улыбается. Но Вики видит, как дрожат его пальцы, как напряжены мышцы на шее, как он пытается скрыть боль. Ей бы радоваться, но она пока не могла успокоиться, слова хирурга застряли в голове. А этот стоит, улыбается. У него, видите ли, всё хорошо.             — А если что‑то пойдёт не так? А если ты… — балерина зажмурилась, не могла это сказать вслух. Даже подумать было больно. — Ты никого не слушаешь! Тебе говорит профессионал, Марк, я, а ты сам себе на уме! — тут у неё нервы сдают окончательно, она начинает кричать. Наверное, первый раз в жизни повышает голос.             — Тон сбавь, — холодно произносит Алекс. — Со слухом у меня всё в порядке.             — Лучше бы с головой, — фыркнула она.       Брови мужчины поднялись вверх от удивления. Никогда ранее Вики не позволяла себе разговаривать с ним так, но она была на грани.             — Лисичка кусается?             — Я просто хочу, чтобы с тобой всё было хорошо… А ты никого не слушаешь!             — И поэтому решила разжалобить меня слезами?             — Разве тебя могут тронуть чьи‑то слёзы? — с обидой шепчет она.       Вики впервые сделала взрослый и осознанный шаг – переехать к мужчине и полностью доверить свою жизнь ему. Сейчас столкнулась с совершенно другим миром, и то, что происходило вокруг неё, сильно пугало. А ещё она боялась остаться без него. Переживала за его жизнь, за их будущее, за то, сможет ли она приспособиться к этой новой реальности. Алекс шагает ближе к ней. Это не первое его ранение, а если бы его можно было убить простой пулей, то в него бы стреляли каждый день. Она видит, что ему больно, он устал и ему требуется отдых. Какой же он упрямый, как ишак! Он проводит ладонью по её лицу, и в этом движении столько нежности, что у Вики перехватывает дыхание.             — Ты права. Ничьи слёзы меня не трогают. Кроме твоих, лисичка, — говорит тихо, но по голосу чувствуется усталость. Вики нервно сглатывает, глядя на него. — Ты мне нутро в клочья рвёшь ими.       Её сердце быстрее забилось о рёбра. Это больше, чем признание…             — Тогда вернись в постель, и я не буду плакать.       И он сделал, как она попросила! Следующие три дня он провёл в постели. К нему постоянно кто‑то приходил, или звонили, и он просил её выйти. Не хотел пачкать свою лисичку в этой грязи. Ей не нравились приходящие к ним гости – что‑то в них отталкивало. Если у Алекса была подавляющая аура, у них, конечно, в разы меньше, но от их взгляда холодок пробегал по коже. Они говорили тихо, переглядывались, бросали на неё короткие взгляды – и каждый раз Вики чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.       Она старалась не думать об этом, сосредоточившись на уходе за Алексом. Готовила бульон, меняла компрессы, следила за капельницей. И каждый раз, когда он улыбался ей, шептал «спасибо, лисичка», она чувствовала, как страх отступает, а на его место приходит что‑то новое – решимость быть рядом, несмотря ни на что.       Через несколько дней приходил врач и сказал, что Алекс идёт на поправку и ему можно вставать и гулять, но без фанатизма. «Нельзя напрягаться», — сказал он, и намёк был, естественно, на секс. Доктор повторил это несколько раз специально для больного, прекрасно зная его натуру. При этом он поглядывал на Вики с лёгкой улыбкой, будто говоря: «Держись, Вики, будет непросто».       Настроение у девушки было просто отличное. Гербер не выходил на улицу, но ушёл на лоджию немного подышать свежим воздухом, а ей хотелось танцевать от счастья. На радостях она совсем забыла, что хотела поговорить с ним о произошедшем и чем он занимается на самом деле. Надела наушники в уши и стала кружить по комнате, раскинув руки, словно крылья. Переживания последних дней отступали, растворялись в ритме музыки, уступая место лёгкости и надежде. Вики танцевала с закрытыми глазами, представляя, что она снова в балетной студии – перед зеркалом, в пачке, под звуки Чайковского. Она кружилась, плавно переступала с носка на носок, покачивала бёдрами в такт мелодии, и на мгновение всё вокруг перестало существовать: пули, кровь, страх – остался только танец.       Но тут она почувствовала, что на неё пристально смотрят. И она знала, кому принадлежит этот взгляд: эти ощущения она узнает из тысячи – только он так ласкал её взглядом, будто касался кончиками пальцев, скользил по коже, вызывал мурашки.       Открыла глаза и увидела, что Алекс сидит в кресле и неотрывно наблюдает за ней. В горле тут же пересохло, дыхание сбилось, а сердце забилось чаще. Вики достала наушники из ушей, хотела отключить музыку на телефоне, но получилось так, что наоборот её включила – и тишину комнаты разорвали мелодичные гитарные рифы. Руки дрожали, и она стала тыкать по экрану, но ничего не происходило. Пальцы не слушались, экран казался скользким, а кнопки – слишком маленькими.             — Оставь, — сказал он. Девушка прикусила губу и кивнула, чувствуя, как краска приливает к щекам.       Он так смотрел на неё… По телу начали разбегаться разряды электричества, от макушки до кончиков пальцев. Какой же он по‑мужски красивый: эти чёткие линии скул, тёмные волосы, чуть растрёпанные, шрам над бровью, который она раньше не замечала. Господи, о чём она только думает?! В мужчину стреляли, а она думает, как бы забраться к нему на колени, прижаться всем телом, почувствовать его тепло, вдохнуть знакомый запах кожи и одеколона…             — Подойди ко мне, — как всегда, командует.       Она, не задумываясь, подходит к нему. Пульс частит в ушах, а в животе зарождается приятное тепло, которое медленно растекается по всему телу. Вики не могла спокойно реагировать на его присутствие рядом – он всегда пробуждал в ней эту смесь нежности и страсти, только рядом с ним она могла не думать ни о чём, становясь той самой раскрепощённой, живой, настоящей.             — Станцуешь для меня? — спрашивает хрипло, пожирая её взглядом. В его глазах читается восхищение, желание, едва сдерживаемая страсть.       Разве она могла отказать ему? Встаёт между его широко расставленных ног и медленно танцует. Плавно покачивает бёдрами, скользит руками по плечам, по груди, по рукам. Сейчас чувствует себя такой свободной и раскрепощённой. Ей нечего стесняться. Его взгляд буквально обжигал. Ей нравилось чувствовать себя желанной, видеть, как он ловит каждое её движение, как темнеют его глаза, как напрягаются мышцы на шее.             — Тебе нравится? — спрашивает, смело глядя на него. Её голос звучит чуть хрипло, дыхание учащённое.             — Нравится. Ты потрясающая. Продолжай, — отвечает он, и в его голосе слышится что‑то первобытное, необузданное.       Между ними всё накаляется до предела, ещё немного – и рванет. Она проводит руками по талии, дёргает плечиком, и тонкая лямка платья спадает вниз. Провоцирует его, специально, но сама не понимает, что мужчина уже на пределе. Мир вокруг кружится, а сердце заходится от адреналина. Дыхание спирает, когда видит в его глазах пламя желания – жадное, голодное, но всё ещё сдерживаемое.             — Разденься, Вики… — не приказ, а просьба, и она замирает. Прошло всего несколько дней после операции, а он опять за своё… В голове вихрь мыслей:

«А если швы разойдутся? А если ему станет хуже? Но он так смотрит… Так просит…»

      Вики закусывает губу, колеблется. Ей хочется подчиниться, хочется ощутить его прикосновения... А Алекс слишком соскучился по ней и её телу, к которому не мог прикоснуться...       Получать пулю – чертовски неприятно. Тем более когда совсем этого не ожидаешь. Алекс всегда действовал осторожно, просчитывал шаги, проверял маршруты, менял планы в последний момент – но как так вышло, что на него напали? Точно знали, что он будет там. А ведь в тот вечер планировал провести время с Вики – сходить в ресторан, может, даже показать ей город с другой стороны, не криминальной, а красивой, праздничной. Но планы поменялись…       Странно всё это. Да и давно не в девяностые – так грязно и открыто никто себя уже не ведёт. Все скрываются за масками человечности, нападают более тонко и изощрённо. У него даже не было вариантов, кто за этим стоит. Действовали профессионалы: всего было две машины и пятеро стрелков. Двоих удалось снять, а другие скрылись. Они прогнали лица по базе данных – ничего. Они словно призраки. Это работа элитных наёмников. Кто‑то потратил кучу бабок, чтобы навредить ему. Проблема в том, что он поднялся слишком высоко – многие бы хотели на его место.       Гербер был в ярости. И дело не в том, что в него стреляли. Он был зол из‑за Вики – она могла оказаться с ним в машине. А ещё он видел её глаза, когда она поняла, что это пули. В тот момент всё внутри него перевернулось: страх, ярость, беспомощность. Все инстинкты во нём кричали, чтобы защитил её. Обещал же, что ничего не случится. Но она стала свидетелем того, от чего он так долго пытался её уберечь.

«Сука, узнаю кто, и они будут молить о пощаде», — пронеслось в его голове. Перед глазами снова всплывали её слёзы, дрожащие губы, бледное лицо.

      Вики не отходила от него вообще. Мужчина должен был признаться: её забота очень приятна. Он уже и забыл, когда о нём так беспокоились. А она – от всего сердца, он видел, что она врать не умеет. Его лисичка не просто испугалась – была в ужасе. Любит. Всё на лице написано, каждая эмоция, чувство. А её слёзы делали больнее, чем все пули, что попадали в него. Каждая слеза – точно в сердце, душу наизнанку. Малышка ещё слишком маленькая, нет в ней женской хитрости. Подрастёт – сможет вить из него верёвки, даже сопротивляться не будет.       А сейчас, когда он увидел её такую расслабленную, домашнюю, соблазнительную в этом лёгком сарафанчике, то едва не перегнул через комод и взял её прямо там. Алекса такой волной похоти накрыло, что еле сдержался. Нельзя с ней так. Она слишком невинная. Малыш любит ласку, ей нравится, когда её гладят и любуются, а потом уже она отпускает себя и сама подставляется. Её доверчивость просто убивала его – прицельно и в самое сердце.             — Разденься, лисичка, — уже приказывает ей. Она хлопает длиннющими ресницами, запах её кожи с ума сводит – лёгкий, цветочный, с примесью чего‑то родного и близкого.             — Но… Врач сказал… — каждое слово даётся ей с трудом. — Тебе нельзя напрягаться.             — Я собираюсь расслабляться, малышка.       Её щёчки начинают алеть, на шее выступает тонкая венка, а пальцы нервно теребят край сарафана.

«Блять, она доведёт меня своей скромностью», — простонал внутренний голос.

      Никогда у него не было бзика на целок. Ему нравилось, когда женщина знает, чего хочет в постели, нравится грубость на грани. Но с Вики ему нравится нежно – чтобы слышать её прерывистое дыхание, тихие стоны и взгляды, полные любви. Стареет, наверное. Или просто она – другая. Особая.       Балерина стоит на месте, что‑то решает про себя. Он видит, как она борется с желанием и страхом, как в глазах мечутся сомнения. Но Алекс не выдерживает – слишком сильно соскучился по её телу. Встаёт с кресла и тянет её за собой на кровать. Стягивает с себя футболку, откидывает на пол.             — Ты что делаешь? — Вики смотрит на него, а у самой глаза настолько большие, что кажутся бездонными. В них читается и желание, и тревога, и что‑то ещё – то, что он не может назвать, но что трогает его до глубины души.             — Расслабляться собираюсь. Давай, снимай с себя платье и залезай сверху, — ложится на подушки и выжидающе смотрит на неё.             — Н‑нельзя, врач…             — Если ты ещё раз упомянешь о другом мужике в моём присутствии, то я за себя не ручаюсь, — едва не прорычал.       Он никогда не был ревнивым. Это вообще иррациональное чувство. Но даже упоминание доктора из уст Вики его бесит. Она явно не ожидала его вспышки, открыла пухлый ротик и смотрит удивлённо.             — Вики, — давит интонацией, и в этом голосе столько силы, что она невольно вздрагивает.       Она облизывает пересохшие губы и быстро стягивает с себя сарафан через голову. По телу расползаются мурашки, а соски съеживаются в твёрдые вершинки. Красиво, блять. Алекс чуть не простонал от одного лишь взгляда на её идеальное тело – стройные ноги, тонкая талия, изящные плечи. Отказать ему она не могла, поэтому подчиняется и залезает на кровать, а он выть хочет от того, как сильно напряжён его член.             — Поцелуй, — хрипло требует, и в каждой нотке проскальзывает нетерпение.       Вики передвигается выше и аккуратно целует его, старается не трогать, чтобы не повредить раны. Детский сад какой‑то: он трахаться хочет, а не дразнилок. Соскучился, пиздец как, но она осторожничает. Тянет её за волосы ближе, а она… сопротивляется. Вырывается из его объятий и строго смотрит.             — Тебе нельзя напрягаться! Швы разойдутся, — и голос даже не дрогнул, для неё всё это серьёзно.             — Похуй, хочу тебя, лисичка, — дёргает на себя и целует сладкие губы. — Сдохну, если не окажусь в тебе...       Алекс сейчас рехнётся просто. Чувствует себя подростком, который не может контролировать свой стояк. Одной рукой удерживает Вики за затылок, а второй превозмогая боль лезет ей в трусики. Она уже мокрая. Сама же хочет. Размазывает влагу по складкам, а девушка стонет ему в рот.             — Давай сама, малышка. Снимай трусики и садись на меня, — говорит отрывисто.       Вся его кровь, а точнее остатки, прилипла к паху. Алекс стягивает штаны, и член болезненно подпрыгивает от нетерпения. Берёт его в ладонь и сжимает у основания. Вики стягивает с себя трусики и перекидывает ногу через него, седлает сверху. Он чувствует, как её горячая плоть прижимается к нему, и шипит через зубы. Хватает её за попку, а она шлепает его по руке.             — Расслабься. Я всё сама. У тебя швы, — краснеет и дышит чаще, но такая решительная. В её глазах читается твёрдое намерение позаботиться о нём, даже в такой момент.       Гербер улыбается. Такая решительная. Закидывает здоровую руку за голову, а другая просто лежит на кровати.             — Давай сама, лисичка.       Она берёт его член в руку, и мужчина едва позорно не кончает – слишком долго не был в ней. Девушка приподнимается и направляет его в себя. Кусает губы, когда насаживается. Его уносит от этого вида и ощущений. Она такая мокрая, влажная и тугая. Если бы его спросили, что такое рай, Гербер, не задумываясь, ответил бы: «Быть в своей лисичке».       Он давно решил, что она станет его женой и матерью их детей. Только ей пока не говорил – нельзя было давить. Вики хоть и любила его, но на любое подобное давление реагировала совершенно обратно: замыкалась, отстранялась, становилась колючей. Поэтому всё постепенно, шаг за шагом. Он хотел, чтобы она сама пришла к этому решению, без принуждения.       Уокер медленно садится до самого основания и начинает покачиваться. Мужское сердце грохочет внутри, а пульс бьёт в висках, на лбу выступают капли пота. Ему хочется швырнуть её на кровать и взять жёстко, грязно, быстро. Но пока он держится – сам не знает, на чём. Пусть сама. Пусть почувствует свою власть, свою силу. Это важно для неё, он это понимает.       Здоровой рукой сжимает её грудь, она стонет и выгибается вперёд – такая чувствительная, отзывчивая на каждое прикосновение. Она пытается найти нужный темп, но всё ещё неопытная и совершенно не подкована в вопросах секса. В этом её очарование – в этой искренности, в отсутствии притворства.             — Малышка, попробуй по‑другому, — подсказывает он, стараясь говорить мягко, чтобы не спугнуть её.             — Как? — шепчет она, приоткрыв губы, в глазах – смесь желания и растерянности.             — Вперёд и назад, попрыгай немного.             — Х‑хорошо, — произносит заикаясь, но послушно исполняет. Её глаза закатываются от удовольствия, а из горла вырываются тихие, прерывистые стоны – не пошлые, а искренние, полные наслаждения.             — Нравится? — спрашивает он, наблюдая за ней, впитывая каждое движение, каждый вздох.             — Да… Боже, да… — выдыхает она, и в этом «да» столько чистоты и страсти одновременно, что у него перехватывает дыхание.       Они оба мокрые, дышат рвано, по комнате разносится звук шлепков тела о тело, прерывистое дыхание, тихие стоны. Внутри неё такая жаркая теснота, что он чувствует, как теряет остатки самоконтроля. Малышка набирает темп, двигается резче, а он лишь дуреет от ощущений. Она так прекрасна в этот момент – раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, с каплями пота на висках, с глазами, полными наслаждения. Эта девушка его погубит – но он не хочет спасаться.             — Алекс… — срывается её голос. — Я почти…       И он чувствует, как стенки её лона начинают сокращаться, и она кончает, выкрикивая его имя. Это кайф в чистом виде – слышать, как она произносит его имя в момент наивысшего наслаждения. Вики падает на его грудь, тяжело дыша, её сердце бешено колотится рядом с его сердцем. Но он не чувствует боли – сейчас ничего не чувствует, кроме лисички в своих объятиях. И он срывается: остатки контроля в ошмётки просто. Начинает вдалбливаться в податливое тело, и через несколько фрикций кончает, изливаясь внутрь неё, с хриплым стоном, выгибаясь навстречу наслаждению.       Они пытаются прийти в себя. Вики лежит на нём, а потом скатывается. Приподнимается на локтях и гладит его по лицу – осторожно, почти невесомо.             — Ты как? — спрашивает с тревогой, переживает, ведь в какой‑то момент потеряла контроль над собой и боялась ему навредить. В её глазах читается искренняя забота, беспокойство за его состояние.       Алекс не может сдержаться и смеётся – искренне и от души. Маленькая хрупкая лисичка спрашивает у злого волка, как он. В этом контрасте столько нежности, что ему становится тепло внутри.             — Я охуенно. Расслабился, — отвечает ей, проводя ладонью по её волосам, спутывая пряди пальцами.       Она игриво бьёт его в плечо и сворачивается клубочком у него под боком, прижимается всем телом, дышит в шею. Он обнимает её, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, становится глубже.       Но эта идиллия длилась недолго. Не стесняясь своей наготы, девушка села на кровати, поджимая под себя ноги, и посмотрела на мужчину. В её взгляде читалась решимость, а в уголках губ – тень тревоги. Она закусила губу, словно собираясь с силами, и тихо произнесла:             — Алекс, что произошло? Кто в тебя стрелял? Почему? Что им от тебя нужно? Тебе грозит опасность? Чем ты занимаешься? Откуда у тебя пистолет? — она нервничала, но ей нужно знать, что происходит. Пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, а дыхание участилось – Вики старалась говорить ровно, но голос чуть дрожал от напряжения.       Вики не дура и прекрасно понимала, как в этом мире зарабатываются большие деньги. И легальным путём их не заработаешь. Да, отец оберегал её, но она выросла и в сказку о прекрасной жизни без чудовищ больше не верила. Даже рассказ Алекса о его родителях – о том, как они погибли в «несчастном случае», – тому подтверждение. В его глазах тогда мелькнуло что‑то тёмное, не по‑детски жестокое, и она запомнила этот взгляд.             — Оу, сколько вопросов, — конечно же, он ждал, когда же её прорвёт, но говорить правду не собирался. — Я тебе говорил…             — Даже не начинай, — тут же перебила его, и в её голосе прозвучала сталь, которой он раньше не слышал. — Если я позволяю вам с отцом оберегать меня, это не значит, что я дура. Я видела некоторых мужчин, которые приходили к тебе на благотворительных вечерах, — она сделала паузу, вспоминая их лица: холодные, расчётливые, с цепким взглядом. — И папа настоятельно рекомендовал держаться от них подальше, ведь они связаны с криминалом. И ты… — она сглотнула, собираясь с духом, — ты не выглядел как тот, в кого стреляли впервые! — вот тут она его удивила. Он чуть приподнял бровь, оценивая её слова. — И да, что нашим городом управляет человек, которого называют Барон, и его все боятся, я тоже знаю! — последние слова были сказаны с обидой. Они действительно недооценили её.       Под его не только ошеломлённый взгляд, но и раздражение проскальзывало в нём. Вики встала и надела платье – руки чуть дрожали, но она старалась не показывать слабость. Алекс натянул спортивные штаны, но даже не собирался вставать, просто смотрел на неё, как она нервно расхаживает по комнате, сжимая и разжимая кулаки.             — Безопасность – это хорошо, но вы считаете меня маленькой глупой девочкой, и это обидно, — продолжала выплёскивать свои мысли, а он ей лишь позволял, не перебивал, пытался понять, что конкретно она знает о нём. — Бизнесмены, Алекс, не носят пистолет. Я видела уверенность в твоих глазах, ты не первый раз держал его в руках, ты бы убил Ганса, — как же она чертовски была права. Он убивал, пытал и сделал бы это снова, если бы увидел в глазах дока тень похоти в её сторону. — И для безопасности достаточно охраны, но ты слишком уверен в своей неприкосновенности. Я давно это заметила. Офис в вашей фирме другой, тогда что за помещение, в которое ты меня тогда привёз в первую нашу встречу? — грёбаный Ник, малышка действительно оказалась умнее, чем хотела казаться. — Слышала, как ты говорил, что это твой город, — она замолчала и остановилась у подножья кровати, смотря в его потемневшие глаза. — Кто ты, Алекс? — голос дрогнул, она боялась услышать ответ, но в то же время догадывалась, и это страшно.       На лице Гербера появилась хищная улыбка, а в глазах – непроглядная тьма. Таким она его ещё не видела: жестокий, холодный и опасный. От него веяло опасностью, словно воздух вокруг стал тяжелее, плотнее. Он поднялся с кровати, превозмогая боль – Вики заметила, как он на мгновение поморщился, но тут же взял себя в руки. Она лишь оцепенела от ужаса. Медленно, шаг за шагом, подошёл к ней и нежно провёл по её щеке – контраст между лаской и тем, что читалось в его взгляде, пугал ещё сильнее.             — Боишься, лисичка? — усмехнулся как‑то криво, с разочарованием? — Чёрт возьми, Вики, кому кому, а тебе бояться меня не стоит! — прорычал, пугая её ещё больше. Он видел этот страх в её глазах – как тогда, в первую их встречу, когда Ник притащил её в его кабинет. В один момент они вернулись в тот момент, с чего начали.             — Кто ты на самом деле и чем занимаешься? — прикрыв глаза, тихо повторила свой вопрос.             — Я Алекс Гербер, — хотел отшутиться, но она отрицательно покачала головой, отворачиваясь от него. Он схватил её пятернёй за лицо и развернул к себе – не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора. — Не смей отворачиваться! Ты не готова услышать ответ, тогда для чего задаёшь эти вопросы? А, лисичка? Да, я не последний человек в этом городе, но поверь, никогда не причиню тебе вред.       Она распахнула глаза, и по её щеке скатилась слеза. С самого начала все ответы лежали на поверхности: его уверенность, его связи, его власть. А она, глупая влюблённая дура, была слишком слепа, чтобы обратить на это внимание.             — Я хочу вернуться к отцу… — прошептала, а глаза Алекса опасно сузились. Она хотела отшатнуться, но он не позволил.             — Нет. Ты сделала свой выбор, теперь твоё место рядом со мной, — он наклонился и по‑животному слизал слезу с её щеки. — Я дам тебе время успокоиться, и мы вернёмся к этому разговору, — повёл носом по щеке и поцеловал в висок. Затем быстрым шагом покинул комнату, захлопывая за собой дверь.       Она вздрогнула и рухнула на пол, закрывая руками лицо. Любовь бывает слепа. Ей было больно – от своих же чувств, от своей беспомощности. Сидя в комнате, она задыхалась, хотела уйти, покинуть его дом и больше никогда не вспоминать об этом мужчине. Но после истерики, когда вся боль была выплакана, а глаза щипали от слёз, на смену этим чувствам пришли другие. Страх, что не увидит его.       Алекс никогда не делал ей больно, всегда окружал заботой и теплом, был внимательным. Ей просто нужно было знать, кто он.       Пару раз он пытался зайти, хотел накормить её, но девушка заперлась в спальне. От переживаний тошнило, и о еде и речи не могло быть. Она не пускала его, прогоняла, и он злился, но не настаивал. Давал ей время.       И к концу второго дня Вики сама пришла к нему в кабинет. Тихо прикрыла за собой дверь, чувствуя, как колотится сердце. Мужчина кивком головы указал на кресло напротив него. Она села, сцепила пальцы в замок, стараясь унять дрожь. Алекс молча посмотрел на неё – в его взгляде читалась смесь раздражения, беспокойства и чего‑то ещё, чего она пока не могла разобрать.             — Успокоилась? — оторвался от ноутбука и закрыл его, откидываясь на спинку кресла. Взгляд его скользнул по ней – и желваки заиграли на скулах.             — Да, — хрипло выдавила из себя Вики.       За эти полтора дня она значительно похудела: лицо было бледным, а глаза – раскрасневшимися и припухшими от слёз. Под глазами залегли тёмные круги, волосы потеряли свой обычный блеск и безжизненно свисали прядями. Алекс сжал кулаки: он злился на себя – за то, что заставил её так страдать, и на тех ублюдков, кто решился бросить ему вызов, втянув в это Вики.             — Забудь такие слова, как «уход», «отпусти». Их больше нет в твоём лексиконе, — сразу же предупредил её. — Я не отпущу, особенно после того, как мой член побывал в тебе. Да, я ублюдок, но у тебя больше не будет других мужчин, лисичка. Только я. И только со мной.       Что‑то девушка явно недооценила его и себя. Сейчас он опять внушал ей страх – в его глазах снова та самая непроглядная тьма, от которой по спине бежали ледяные мурашки. А с другой стороны… появился какой‑то трепет. Алекс никогда не говорил о чувствах, но его слова значили куда больше, чем простое притязание. В них сквозила почти болезненная привязанность, которую он не умел выразить иначе.             — Ты пугаешь меня, — призналась честно, сжимая пальцы в замок, чтобы они не дрожали. Это уже походило на маниакальную зависимость с его стороны.             — Я не скрывал этого от тебя. И не раз говорил, что не отпущу, — он встал, и Вики непроизвольно съежилась. Заметив это, он нервно провёл по волосам, шумно выдыхая. — Пиздец, ты меня боишься, серьёзно, Вики? Я делал когда-нибудь тебе больно? — она закусила губу и отрицательно покачала головой. — Тогда какого чёрта ты сжимаешься?             — Не кричи, — она не понимала такой реакции. Внутри всё сжалось от смеси страха и обиды. — Чем ты занимаешься?             — Что именно тебя интересует? Задай прямой вопрос – и отвечу честно. Вот только сначала подумай, а нужна ли тебе эта правда? — он сел на край стола напротив неё, взял бокал со стола и сделал глоток, не отрывая от неё взгляда.       Вики задумалась. Правильно было бы не лезть в это всё, просто закрыть глаза и жить дальше – как жила… с ним. Она любит его и должна принимать таким, какой он есть. Но это не просто. Если он замешан в криминале, если убивает людей, то как ей находиться рядом с ним? Как доверять дальше? В голове крутились страшные картины: перестрелки, кровь, угрозы… Но ведь он заботился о ней, был нежен, дарил тепло. Где грань между добром и злом в этом человеке?             — Нужна, я хочу знать, — постаралась придать голосу уверенности, но он предательски дрожал. — Нелегальный бизнес?             — Хорошо, но помни, лисичка: только я и только со мной. Тебе придётся смириться с этой правдой, — главное, он её предупредил, и в его силах было воплотить это в реальность. — Как и у всех, — хмыкнул, отвечая честно на её вопрос, как и обещал.             — Отмывание денег? — Вики сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.             — Одно вытекает из другого, Вики, — иронично приподнял брови. Ну откуда ей знать подобное? — Вывод, отмывание… Прибыль от теневого бизнеса – превращаешь в чистую – это и называется отмывание денег, малышка. Надеюсь, схемы тебе не интересны?             — Ну извини, я не сильна в это, — буркнула с обидой.             — Ещё вопросы?       Вики не понимала его спокойствия и не видела ничего смешного. Её отец зарабатывал честным трудом – вот в этом она была полностью уверена. В груди всё сжималось от противоречий: с одной стороны – любовь, с другой – страх перед неизвестным.             — Наркотики? Торговля оружием? Проституция? Стриптиз‑бары? — она просто перебирала всё, о чём когда‑то слышала. — Может, торговля людьми?             — Так вот ты какого мнения обо мне, лисичка, — как‑то мрачно протянул он. — Людьми я не торгую и выступаю против этого. Так же, как и с наркотиками – я против. Ненавижу, когда ими накачивают подростков, — девушка заметно расслабилась, и он это заметил. — Забегу вперёд, предугадывать твой следующий вопрос. Убивал ли я людей? Да, Вики, убивал. Но это не люди, а ублюдки, которые нарушали установленные в этом городе законы. Которые как раз торговали людьми, заставляли девушек торговать собой против воли. Которые продавали запрещёнку детям, подсаживая на эту хуету, — он одним глотком допил содержимое бокала. Он видел ужас в её глазах, но не стал смягчать слова. — Мы с твоим отцом, по сути, боремся за одни и те же вещи. Только методы разные.             — Ты убиваешь, он сажает, — тихо прошептала она, поднимаясь с кресла и отходя от Алекса. Всё же не была готова это услышать. Ноги подкашивались, в ушах шумело. — И о каком законе ты говоришь? Кто устанавливает эти правила? — она всё ещё пыталась найти логику, понять, как можно переступить черту.       Она не понимала, как можно убить человека. В её мире добро всегда побеждало зло, а закон был на стороне справедливости. Но сейчас перед ней стоял мужчина, который сам устанавливал правила.       — Я и есть закон, Вики. В этом городе всё подчиняется мне! Это ты хотела услышать? — он швырнул бокал в стену. Стекло разлетелось на осколки, и она вздрогнула, рванулась в сторону двери, но он не позволил выйти. Прижал её спиной к деревянной поверхности.       В груди жгло, своим взглядом она просто полосовала ему нутро. Алекс наклонился и повёл носом по шее, вдыхая её запах, как хищник, который поймал свою добычу. Она лишь вжалась в дверь, повернула голову в сторону и прикрыла глаза. Не хотела видеть его. Слишком больно.             — Таких хороших девочек, как ты, родители в детстве всегда пугали монстрами, таящимися в темноте, чтобы они слушались, — хрипло прорычал на ушко, и его дыхание обожгло кожу. — Так вот, лисичка, я самый страшный из них!             — Отпусти меня, я не могу так, — прошептала, упираясь в его твёрдую грудь, стараясь оттолкнуть. — Ты и есть тот самый Барон! — догадка озарила её, и как ей хотелось, чтобы это было не правда...             — Бинго, родная, а ты моя девочка, — прикусил мочку ушка, но в этом жесте не было прежней ласки – только утверждение власти. — Ты девочка Барона…       Вики закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Мир рухнул и перестроился в одно мгновение. Перед ней стоял не просто Алекс – а Барон, человек, которого боятся все в городе. Но в то же время это был тот, кто держал её в объятиях, кто шептал слова любви, кто смотрел на неё так, будто она – единственное светлое в его тёмном мире.       Хотела она того или нет, но ей пришлось столкнуться с жестокой правдой. Алекс никуда её не выпускал, запирая дома. Он был уверен, что она никому ничего не расскажет – даже папочке не станет жаловаться, – но отпускать её был не намерен. Она принадлежала ему, и только ему. Лишь рядом с ней удавалось сдерживать свою тёмную сторону, не давать ей вырваться наружу, не превращаться в того зверя, которым его знали враги.       Пока Вики сидела взаперти, пыталась свыкнуться с мыслью и новым, а точнее истинным лицом Алекса, он занимался поисками того смертника, который нанял наёмников. Для человека, у которого в руках власть и цифровые технологии, задача оказалась не такой уж сложной. Марку, его верному помощнику, удалось засечь зашифрованный перевод, который проходил, как и многие другие, через Каймановы острова. Гербер долго смеялся над подобной тупостью – это было настолько неосторожно. Они уже достаточно давно запустили туда свои корни, и отследить движение средств оказалось делом техники.       Он нашёл того человека, который нанял наёмников. В самом начале своего пути, когда им двигала лишь месть, Алекс не гнался ни за славой, ни за богатствами – ему не нужна была власть, только месть за смерть родителей. Тогда он не думал, что проживёт так долго, но вот он – на вершине.       Алекс был молод и не настолько умён и дальновиден, не просчитывал ничего наперёд, просто шёл вперёд напролом. И даже тогда у него были принципы – не трогать женщин и детей. Это сыграло против него.       Он жестоко убил Фрэнка, того самого босса, который отдал приказ своим бугаям изнасиловать его мать. Вот только тогда он просчитался: оставил в живых девушку, которую Фрэнк трахал и которая от него родила. Парнишке было четыре года, и Алекс просто не смог – хотя понимал, что их нужно было убрать. А сейчас этот сосунок вырос и, не разбираясь, за что прикончили его отца, решил отомстить за него. Но он был слишком молод, тоже понаделал ошибок – и Гербер явился к нему лично.       Теперь мальчик вырос, и Барону ничего не мешало убрать его. Но злость разъедала его нутро. Он вспоминал страх, потерянность и боль в глазах своей лисички – и его такой чернотой накрывало, что хотелось крушить всё вокруг. Поэтому он не просто убил его, а медленно и изощрённо: наносил порезы и удары по телу, снимал ногти, и когда парень терял сознание от болевого шока, вновь приводил его в чувства и продолжал.       Но даже избавившись от него, Алекс не смог успокоиться. Он не знал, как всё исправить, как сделать так, чтобы она не боялась. Возможно, не будь он таким ублюдком, отпустил бы её – но нет, не мог. Она должна принадлежать ему, и только ему.       Долгое время Вики шарахалась от него, вздрагивала при его приближении, отводила взгляд. Он был терпелив, давал ей время, говорил спокойно, без нажима, показывал, что не собирается её ломать. Постепенно лёд начал таять: его лисичка вновь начала сиять, улыбаться, льнуть к нему, как раньше. Её глаза снова заблестели, в движениях появилась лёгкость, а смех стал звучать чаще. Наконец‑то они начали строить планы на будущее.       Мужчина больше не хотел тянуть и решил: в её двадцатый день рождения он сделает её своей женой. Чтобы она носила его фамилию, стала частью его жизни официально, перед Богом и людьми. А в свою очередь он готовил для неё свадебный подарок – ту самую балетную студию, о которой она мечтала.             — Я так тебя люблю, Алекс, что мне иногда страшно, — однажды вечером призналась она, прижимаясь к его плечу.       Они, как обычно, проводили вечер в гостиной: приглушённый свет, романтическая обстановка, мягкий джаз из колонок, аромат лаванды от ароматических свечей. Вики положила голову ему на плечо, пальцы её невесомо скользили по его руке.             — Почему, лисичка? — спросил он, поворачивая к ней голову.             — Не знаю… Просто всё так хорошо, что иногда это пугает, — пожала плечами. Закусила губу, она неловко ёрзала, чувствуя, что он ждёт продолжения. Она давно хотела сказать это, но боялась – он ещё ни разу не сказал, что любит её. А ей, как и любой девушке, хотелось слышать эти слова. Хотя она и понимала: Алекс из тех, кто доказывает действиями, а не кидается красивыми фразами.             — Вслух, Вики, я не грёбаный экстрасенс, — будто прочитав её мысли, потребовал он.       Девушка перекинула ногу через его бёдра и села сверху, глядя прямо в глаза. Его взгляд потемнел, в нём заиграли опасные искры, но она не отступила.             — Ты любишь меня, Алекс? — кусает губы от нервов. В его взгляде – ураган чувств, который грозил накрыть их обоих.             Какое‑то время он молчал, смотрел на неё. Он не любил всю эту сиропную ваниль.

«О любви не надо говорить – её надо чувствовать», — думал он всегда. Но она – маленькая нежная девочка, которую угораздило влюбиться в такого мудака, как он.

            — Любовь не описывает весь спектр эмоций того, что я к тебе чувствую, — наконец произнёс он низким, хриплым голосом. — Я в тебя по уши, насмерть просто, без единого шанса. С тобой – выше неба, лисичка. Пока ты со мной, я положу к твоим ногам весь мир и своё грёбаное сердце.       От его признания у Вики перехватило дыхание. Она просто забыла, как дышать. Даже его признание было особенным – резким, грубым, но оттого ещё более искренним. В этом весь Алекс. Как же она хотела услышать эти слова! Он дал именно то, в чём она нуждалась в этот момент. Уокер была счастлива – улыбалась, как дурочка, глаза блестели, на щеках появился румянец. Её грудь наполнялась таким восторгом, что внутри будто фейерверки выстреливали.             — Любишь? — прошептала, желая услышать именно это слово.             — Пиздец как люблю. Так нельзя любить, Вики. Люто просто.       Только их счастье длилось недолго.       Нику надоело сидеть в тени. А после того как Гербер отстранил его – просто с позором вышвырнул, лишив должности личного помощника, – он затаил злобу. Причина была проста: Вики видела Ника в день, когда он её украл. Дальше было опасно держать его рядом с собой.       Должность личного помощника включала постоянное общение с Алексом – он не мог так рисковать, не сейчас, когда у них всё наладилось и они готовились к свадьбе. Пока негласно: он ещё не сделал официальное предложение, только потому, что заказал кольцо у известного парижского ювелира и ждал, когда оно будет готово. У особой девочки должно быть особенное кольцо. Также, как и платье, – он заказал его там же, у известного дизайнера. Всё для неё. Он готов был положить мир к её ногам.

Судьба – та ещё сука.

      Ник опять подкараулил её, зная, что в этот день она останется без охраны. Он ещё до конца не знал, что будет делать и вообще для чего всё это затеял. В голове крутились обрывки мыслей: месть, власть, возможность вернуться в милость Гербера – или хотя бы заставить его считаться с собой. Собрав всех обиженных, мелких хулиганов, которые просто хотели немного отомстить Герберу за то, что он прикрыл их бизнес, Ник почувствовал себя кем‑то вроде лидера. Но это было иллюзией – он просто использовал их злость, а они использовали его жажду мести.       Затащив девушку в подвал – сырой, промозглый, с запахом гнили и металла, – они привязали её к железной кушетке, на которых обычно хранят трупы в морге. Холодное железо обожгло кожу, ремни больно врезались в запястья. Вики пыталась вырваться, дёргала руками, извивалась всем телом, но силы были неравны. Её дыхание участилось, сердце бешено колотилось в груди, а в горле встал ком ужаса.       Она пришла в себя от резкого запаха нашатыря. Голова гудела, во рту пересохло, а в груди нарастала паника. Вокруг стояли взрослые мужчины, значительно сильнее её, с искажёнными лицами – кто‑то ухмылялся, кто‑то смотрел с холодным любопытством. Их взгляды скользили по её телу, и от этого становилось ещё страшнее.       Была мысль изнасиловать её, но ни у кого не хватило духу: каждый опасался за свои яйца, которые Гербер потом отрезал бы и явно затолкал бы им в рот. Вместо этого они снимали на видео, надев на лица маски – уродливые, безликие, лишающие их человеческих черт. Как трогают её, но только не переходят грани: раздев до нижнего белья, скальпелем наносят порезы – неглубокие, но болезненные, оставляющие тонкие красные линии на коже.       Каждый порез сопровождался её криком – коротким, сдавленным, полным боли и отчаяния. Кровь тонкими струйками стекала по коже, оставляя алые дорожки на бледных плечах и руках. Вики дёргалась, пыталась увернуться, но ремни крепко держали её.       Сам же Ник держался в стороне, стараясь не попадать на камеру. Да, таким образом он решил подставить парней – снять всё, а потом «спасти» Вики, вывернуть ситуацию в свою сторону и выставить себя героем. Но, как ранее уже говорил Алекс, Ник просто действовал импульсивно, забывая о том, что она балерина – хрупкое и ранимое создание, чьи мышцы и нервы созданы для грации, а не для боли.       Вики кричала, молила остановиться, звала на помощь отца, звала Алекса. Голос срывался, становился хриплым, слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью из порезов. Она задыхалась от рыданий, её тело содрогалось от каждого прикосновения скальпеля.             — Пожалуйста, остановитесь! — всхлипывала она. — Я никому ничего не скажу, только отпустите!       Но кроме этих ублюдков её никто не слышал. А они лишь ржали, входя в кураж, предвкушая, как разозлится Гербер. Кто‑то из них начал насмехаться:             — Ну что, балерина, где теперь твоя грация?             — Гербер тебя не спасёт! — подхватил второй.       Каждый из них терял контроль, и Ник упустил тот момент, когда нужно было всё это прекратить. Он стоял в стороне, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Что‑то пошло не так, но он не мог понять, что именно.       Её сердечко не выдержало – остановилось от страха и болевого шока. Но даже тогда они не остановились. Бывший помощник почувствовал что‑то неладное, когда она перестала дёргаться и кричать. Её тело обмякло, голова безвольно склонилась набок. Её глаза были раскрыты – в них застыл ужас, вот только жизни он там не обнаружил.       Ник застыл на мгновение, не в силах поверить в происходящее. В груди что‑то оборвалось, руки задрожали.             — Отошли, вы оглохли?! — закричал Ник, доставая пистолет и выстреливая в воздух. Грохот выстрела разорвал гнетущую атмосферу, и только тогда мужчины перевели на него затуманенные взгляды. — Блять, вы под чем, придурки?!       Как он мог упустить этот момент? И только сейчас до него начало доходить: они были под наркотой. Их зрачки расширены, движения дёрганые, речь невнятная. Отогнав их от её тела, Ник приложил два пальца к шее Вики, молился и пытался нащупать пульс. Но его не было. Осознание лавиной обрушилось на него. Девчонка не выдержала.       Он опустился на колени рядом с кушеткой, дрожащими руками попытался нащупать хоть какие‑то признаки жизни.             — Дыши, дыши, ну же! — шептал он, надавливая на грудь, пытаясь стимулировать сердце. Его пальцы дрожали, на лбу выступил холодный пот. — Проснись, пожалуйста, проснись!       Но тело оставалось неподвижным, безжизненным. Ник откинулся назад, прислонившись к стене, и закрыл лицо руками. В ушах звенело, перед глазами всё плыло. Он хотел вернуть своё место, хотел власти – но не этого. Не смерти. Барон убьёт его и это не самое страшное, что он мог сделать с ним за такое.       — Гербер нас убьёт, — осознал только Ник, потому что остальные пока были не в адеквате, чтобы в полной мере понять, в каком дерьме они оказались. Он смотрел на безжизненное тело Вики, на кровь, на маски, валяющиеся на полу, и его начало трясти. В голове крутилось одно: «Что я наделал?»       Он вспомнил, как видел её раньше – лёгкую, воздушную, словно парящую над сценой. Как она улыбалась, как светились её глаза, когда она смотрела на Алекса. И теперь всё это исчезло – навсегда.       И он был прав, Гербер слетел с катушек... Пощады не будет никому... Бездушный вырвался на свободу и полностью оправдал своё прозвище...

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

· · • • • ☆ · ⊳⊰ Настоящее ⊱⊲ · ☆ • • • · ·

      Сказать, что Люцифер был зол – ничего не сказать… Взбешён, разъярён до такой степени, что вены на шее вздулись, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, будто он уже представлял, как вцепляется ими в плечи Вики и встряхивает её хорошенько – раз, другой, третий, пока до неё наконец не дойдёт, что она творит. В какой‑то момент мелькнула даже мысль: «Свернуть ей шею – было бы куда проще». Он тут же отбросил эту мысль, но сам факт её появления говорил о многом.       Ему казалось, что они перешагнули через прошлое, что Вики наконец начала принимать новую реальность, свою новую сущность. Он видел, как она постепенно оттаивала рядом с ним: смеялась его шуткам, позволяла касаться себя, иногда даже сама искала его взгляд. Но как оказалось, она так и не отпустило прошлое. Она скучала по Алексу и всё ещё любила его – глубоко, отчаянно, безнадёжно.       Слишком сильный удар по самолюбию наследника. Для всех он всегда был единственным, недостижимым, желанным. Девушки мечтали о его внимании, ставили его на первое место, выбирали лишь его – без колебаний, без сомнений. Но эта Непризнанная перевернула его жизнь с ног на голову. Как вообще такое возможно? Почему какая‑то смертная душа, едва переступившая порог загробного мира, смогла пробудить в нём то, на что он сам считал, что не способен.       Демон очень надеялся, что данная вылазка с её стороны останется незамеченной. Вики была как безвольная кукла – глаза пустые, движения механические, она не соображала, что делает и что происходит вокруг. Люцифер выдернул её из квартиры Алекса почти силой: схватил за руку, дёрнул к себе так резко, что она едва не упала, и призвал водоворот. Холодная воронка заклубилась вокруг них, затягивая в себя, отрывая от реальности.       Наследник долго решал для себя – придушить её, выпороть, или всё таки успокоить. Теперь не ясно, что дальше будет с ней. Как сможет она пережить эти воспоминания?       Вот только вместо того чтобы выбросить их на территорию школы, они оказались совершенно не там… а точнее, сначала водоворот перенёс их правильно, а потом все это начала растворяться, будто их кто-то вызвал совершенно в другое место…       Пространство вокруг изменилось резко, болезненно – будто кто‑то дёрнул за ниточки мироздания. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитался запахом озона и чего‑то древнего, могущественного. Стены, только что бывшие стенами школы, растаяли, сменившись высокими колоннами из чёрного мрамора, инкрустированными золотыми рунами. Пол под ногами сделался гладким, отполированным до зеркального блеска – в нём отражались мерцающие огни факелов, расставленных вдоль стен.             — Ну, здравствуй, сын, — бархатным голосом привлёк внимание пары к себе высокий мужчина, сидевший в центре зала на своём троне. Его фигура была окутана полумраком, но даже в тени было видно, как сверкают его глаза. — Добро пожаловать в Ад, Непризнанная…

· · • • • ☆ · ⊳⊰ ⛧ ⁶⁶⁶ ⛧ ⊱⊲ · ☆ • • • · ·