Любовь это

1920-е

      Едкий дым густым потоком врывается в лёгкие и приносит за собой хоть какое-то подобие облегчения. На душе до того скверно, что мне хочется то ли рыдать без остановки, то ли кричать от злости и бессилия, пока не сорву голос, попутно разрушая всё вокруг. Но вместо этого проглатываю комок в горле и крепче сжимаю пальцами мундштук, жадно выкуривая вторую сигарету за прошедшие пару десятков минут, которые провела в полном одиночестве, находясь в тёмной гостиной дома своей старшей сестры, которая вышла замуж и теперь живёт в туманном, дождливом Лондоне, что оказался так холоден и неприветлив ко мне. К счастью, она и её муж уже давно спят, что даёт мне возможность поддаться слабости и утонуть в жалости к себе, захлебнуться собственной беспомощностью.       Не знаю, сколько сижу вот так… Сейчас глубокая ночь или уже близится рассвет?       Слышится бой часов. Только я не обращаю на них никакого внимания, продолжая неотрывно смотреть в окно и думать о своём. Предпочитаю не замечать и того, как по щекам невольно скатываются слёзы, оставляя после себя влажные дорожки. Разве что больше не дрожу всем телом, постепенно приходя в себя.       Плевать. Моё сердце и так уже разбито на мелкие осколки, их не собрать и не склеить. Мне самой не хочется этого. Достаточно. Устала чертовски сильно от бесконечных попыток стать для любимого человека кем-то. Точнее, самой собой, а не той, которая всего лишь напоминает ему кого-то другого.       Я затягиваюсь ещё — снова и снова, как будто не могу насытиться горечью табака, привкус которого чувствую на языке. Страдания несут за собой опустошение, но при этом также и очищение. Просто нужно подождать, пока переболит. Так ведь?       Однажды я проснусь и пойму, что чувств, которые испытываю к нему сейчас, не осталось совсем. А пока они разрывают меня изнутри, выпуская на свободу обиду и злость, которые до сегодняшнего дня держала в себе, боясь потерять того, кого люблю всей душой, которую готова продать ради него, если бы понадобилось. Только Джон, наверное, и не принял бы подобной жертвы от меня, так как она ему без надобности. Он нуждается в том, что я дать ему не в силах.       Мой взгляд растерянно блуждает в пространстве — в поисках ответов. Пытаюсь решить для себя, как стоит поступить: уехать навсегда, вернуться в Нью-Йорк, что так далеко отсюда, или же остаться здесь, несмотря ни на что, наивно полагая, что лишь одной моей любви будет достаточно. Противоречия сводят с ума, внутренняя борьба изводит. Но ничего не могу поделать с этим.       — Почему одна и в темноте? — раздаётся за спиной, вынуждая меня невольно вздрогнуть от неожиданности. — Я думала, что ты вернёшься только завтра, ведь до сих пор часто оставалась у него на ночь. Неужели он выставил тебя за дверь?       Что-то внутри внезапно сжимается от такой сильной боли, что не получается нормально вдохнуть. Хочу прижать руку к груди — точно посередине, чтобы унять это неприятное ощущение, однако остаюсь неподвижной, только прикусываю нижнюю губу, стараясь не разрыдаться в очередной раз.       Мне приходится собраться с силами, дабы устало, ровным тоном ответить сестре:       — Я сама решила уйти от него. Насовсем. Поставила точку. Всё. Пускай теперь кто-то другой утешает его.

***

      Долгое путешествие через океан сказывается на моём здоровье, из-за чего даже обычная простуда способна сразить и отправить в постель на долгие дни. Несмотря на мои заверения, что я скоро буду в полном порядке, беспокойство сестры лишь усиливается. За чем следует приход врача по её требованию.       С виду он кажется сосредоточенным на деле, даже равнодушным. Голос звучит монотонно, словно и вовсе лишён красок. Только глаза, что служат зеркалом души, вызывают во мне понимание, что и ему не чужды эмоции. Ведь я вижу, как в их практически чёрной глубине плескается неизвестного происхождения тоска. Он закрылся ото всех, но вряд ли по своей воле.       Этот мужчина по-своему красив. Темноволосый, высокий, настоящий джентльмен. Хороший доктор и к тому же талантливый пианист.       Его имя — Джон Робертс. Он тот, кто позже станет моей привязанностью, источником самого сильного и болезненного чувства, которое мне предстоит испытать в жизни.       Я не думаю ни о чём, не слушаю голос разума и отвергаю попытки сестры переубедить меня, когда бросаюсь в омут с головой, ввязываясь в отношения, что самого начала обречены. И виной этому — другая женщина, которой сердце Джона будет принадлежать до конца его дней. Хоть и её больше нет среди живых, погибла во время Первой Мировой Войны. Всё же она напоминает тень, что стоит между нами.       Не даёт ему увидеть меня.       Даже когда я целую его — с жадностью, самоотдачей, накрыв ладонями лицо. Стремлюсь прижаться к нему крепче, ощущая, как его руки скользят по талии поначалу нерешительно, а затем обхватывают и притягивают ближе. Что пробуждает во мне трепет. И позволяет надеяться, что наконец-то он сможет отрешиться от всего настолько, что признает: лишь меня желает, ласкает и способен полюбить.       Вижу блеск в его глазах, как становятся слегка румяными его щёки от возбуждения, а грудная клетка вздымается от частых вздохов, когда Джон раздевает меня, сопровождая каждое своё действие пристальным взглядом, полным вожделения. По глупости хочу верить, что дело не только в физическом влечении и в этот раз всё иначе, поэтому позволяю себе отдаться ощущениям — полностью, больше ни о чём не размышляя.       С ним в который раз я забываю, что такое стыд, обнажая не только тело, а и душу.       Толкая мужчину на кровать, забираюсь сверху и наклоняюсь к нему, оставляя смазанный след от губной помады на челюсти, потом снова выпрямляюсь и провожу ладонями по его животу вниз, чувствуя, как напрягаются мышцы. Пальцы Джона впиваются в бёдра, стоит мне плавно опуститься, принимая его в себя. По телу проносится дрожь, кожа становится горячее с каждым движением. Он проводит рукой по изгибу талии, добирается до груди, которую слегка сжимает, большим пальцем обводя сосок, чем заставляет меня откинуть голову назад, закрыть глаза и застонать.       Эта власть над ним, пусть и обманчивая, опьяняет, будто опиум, на какое-то время вынуждая замолчать здравый рассудок, что настойчиво твердит, чтобы я перестала идти на поводу у собственных чувств. Вопреки ему наслаждаюсь каждой минутой, собираясь довести Джона до исступления, дабы он назвал моё имя.       Понимая, что пик нарастающего напряжения уже близок, Джон резко приподнимается, подаётся навстречу и одной рукой обвивает талию, другой же — путается в волосах. Он вновь набрасывается на мои губы, словно испытывает жажду, которую так отчаянно стремится утолить. Но острая потребность получить своё — подталкивает меня к грани, призывает раскачиваться быстрее.       Удерживая взгляд Джона, заставляю его шагнуть за черту и следую за ним. Он содрогается вместе со мной, издаёт такой же отрывистый стон, держа меня в крепких объятиях. Кожа пылает и сердце бешено бьётся, а по жилам растекается истома.       Правда, реальность слишком быстро отрезвляет. Прижимаясь щекой к плечу Джона, вдруг цепляюсь за мимолётную мысль, что целиком раствориться в ком-то — значит потерять себя, уничтожать свою личность день за днём, поддаваясь безрассудству, только бы не лишиться того, чего так сильно желаешь. И я всё никак не могу усвоить урок, что страсть, которую он испытывает ко мне, — это вовсе не любовь…       Стоит мне пошевелиться, как спящий Джон притягивает меня к себе, обнимая за плечо. Я прижимаюсь к его груди, слышу спокойное сердцебиение и как он размеренно дышит мне в макушку. Это приносит умиротворение, помогая ненадолго позабыть обо всех трудностях, которые существуют между нами.       Однако приятное тепло, что окутывает меня, вмиг улетучивается, когда Джон совсем тихим, сонным голосом произносит:       — Спи, Теодора. Ещё рано вставать.       Я слегка вздрагиваю, как от пощёчины. Чужое имя, которое слетает с губ моего любимого, словно кинжал, что с особой жестокостью пронзает меня. От этой боли перехватывает дыхание и бросает в дрожь, точно от зимнего холода. Едва дышу, чувствуя, что резко сжимается уже моё сердце и не позволяет мне сделать полноценный вдох.       Будто тяжёлым одеялом меня накрывает отчаяние, а заодно и осознание, что мне не удастся занять место той девушки, как бы ни старалась. Именно она навсегда останется любовью всей его жизни. Я же буду третьей лишней, иногда просто согревая его постель.       Комок, сплетённый из страдания и удушающих эмоций, подступает к горлу, но каким-то образом мне удаётся сдержать всхлип. В этой агонии сгорает последняя надежда, которая до этого момента заволакивала взор, как пеленой, не давая увидеть неприятную, мучительную правду, которую больше не могу игнорировать.       Оцепенение постепенно отступает, на смену приходят усталость и пустота, что пожирают меня изнутри. Тем не менее я ощущаю прилив уверенности, когда понимаю, что больше не в состоянии здесь находиться, и осторожно покидаю объятия Джона, чтобы одеться. Пускай даже перед глазами всё плывёт из-за слёз, что наворачиваются.       На прощание оставляю только лист бумаги, на котором в спешке написано, что с меня хватит. В этот раз я выбираю себя, а не его. Иначе погибну в тени другой женщины, которую никогда не смогу ему заменить.

***

      У меня так и не вышло исцелить его. Сама же при этом продолжаю ранить собственное сердце…       Прижимая сигарету к пепельнице, я вздыхаю, тем самым хочу избавиться от тяжести, что давит на грудь, но пока не выходит. Кажется, что гораздо труднее быть уставшей морально, нежели физически. Словно всё внутри сгорает и остаётся лишь пепел. Мне бы стать тем фениксом, что возродится на пепелище, и перевернуть страницу, где я напишу другую историю — с прекрасным финалом. Не могу позволить себе окончательно сломаться из-за безответной любви. В конце концов, разве оно стоит того?       Поднимаясь со стула, поворачиваюсь лицом к сестре, которая смотрит на меня с сожалением. Только это вовсе не задевает. Потому что знаю: она искренне переживает за меня.       — Я хотела бы попросить… — обращаюсь к ней вполголоса, наблюдая за тем, как сестра подходит ближе, сжимает тёплыми пальцами мою холодную руку и решительно кивает, готовая оказать любую услугу. — Мне нужен билет на корабль. На ближайший рейс. Пора возвращаться домой.       — Конечно. Как пожелаешь. — Сестра принимается ласково вытирать платочком мои мокрые от слёз щёки. — Мне очень жаль, дорогая, что ты не смогла стать здесь счастливой. Но у тебя всё ещё впереди. Твоя родственная душа где-то ждёт тебя, я уверена.       Как бы ни было больно отказываться от чего-то или кого-то, разрывая связь, необходимо в первую очередь ценить и любить себя, не позволяя пользоваться собой и играть чувствами, как другим вздумается. Всё может показаться не таким, каким является на самом деле. Собственные обманчивые надежды способны отравлять. И порой случается так, что легче уйти, чем остаться, продолжая питать иллюзии, которые рано или поздно принесут горькое разочарование.       Надо найти в себе смелость сжечь старые мосты, чтобы построить новые.