Несносный

– Чем это вы тут занимаетесь? – раздался резкий голос. Джим и Спок одновременно подняли головы и отпрянули друг от друга. В дверном проёме маленькой комнаты Спока стоял Сэм, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Джим почувствовал раздражение. Если раньше Сэм преимущественно игнорировал как «глупенького» младшего брата, так и «остроухого зануду», предпочитая компанию детворы с соседних ферм и своих школьных друзей, то теперь он то и дело пытался влезть в их игры и при этом ужасно мешал. Насупившись, Джим наблюдал, как брат со сжатыми в кулаки руками прошёл в комнату и встал прямо над ними. Холодный зимний выходной плавно перетёк в вечер, и это было самое любимое время Джима, радостно предвкушаемое с самого утра. Наступил час занятий. Спок, кутающийся в объёмный вязаный свитер, надетый прямо поверх его вулканской одежды, тонкими, позеленевшими от непривычно низкой для него температуры пальцами аккуратно раскладывал на полу отливающие матовым блеском детали вулканских головоломок, чтобы выдать Джиму очередное «задание». … Проводить время подобным образом они начали не так давно. В первые дни после знакомства благодаря физическому контакту Джим чувствовал тревогу и беспокойство своего остроухого друга и изо всех сил старался его утешить. Спок появился в его жизни внезапно, но почти сразу же стал для Джима кем-то особенным. Кем-то, кто его понимал. Принимал его. Чувствовал. Слышал. При всей своей наивности, неопытности и непосредственности Джим осознавал, что должен ценить эти необычные отношения, и через прикосновение к запястью пытался послать маленькому вулканцу самые лучшие мысли, чувства и ощущения – тепло солнечного света на коже, восхищение плывущими по воздуху мыльными пузырями, вкус ежевичного джема, мягкость меха котёнка, случайно забежавшего к ним в сарай, нежность объятий мамы и веселье от плескания в наполненной пеной ванной. Спок, в свою очередь, тоже улавливал моменты, когда Джим бывал расстроен, и бережно обхватывал рукой его запястье. При этом Джим ощущал волны спокойствия, уверенности, умиротворения, тихой удовлетворённости и гармонии, посылаемые его другом. Не то чтобы вулканец был таким же тактильным, как любой другой знакомый ему ребёнок, но он всегда был готов утешить, если Джим разбивал колено, падал с табуретки, обжигал рот слишком горячим какао или как в тот раз, когда он из любопытства схватился рукой за кактус, после чего рыдал, протягивая матери утыканную тонкими шипами ладошку. И пока Вайнона пинцетом вытаскивала иголки, Спок стоял рядом, держа Джима за предплечье, и казалось, забирал часть боли себе, заменяя её на странное головокружительное онемение. Спок успокаивал его по-своему, по-вулкански. Однажды, когда они рассматривали голографические снимки планеты Вулкан – красные пустыни далёкого мира, удивительные остроконечные здания, пугающие пустынные бури, покрытые прекрасными цветками причудливые суккуленты, огромных лохматых животных с длинными клыками – Спок через прикосновение передал Джиму ощущение обжигающего щёки горячего воздуха, сладкий аромат цветов, завывание ветра среди каменных скал, осязание грубой шерсти зверя и его шершавого языка, который, похоже, частенько прикасался к щеке маленького вулканца в прошлом. И подо всем этим Джим почувствовал печаль разлуки с родной планетой, привычной средой, а больше всего – с родителями. Пока стояла относительно хорошая погода, Джим показал Споку всю округу, весь свой небольшой мир – поля, с которых недавно сняли урожай, сеновал, сырой сарай, пропахший химическими запахами гараж, где стояли транспортные средства Кирков, в том числе раритетный красный корвет, некогда принадлежавший погибшему отцу Джима. Делалось это по вечерам и в выходные, поскольку среди недели Спок с утра и почти до вечера находился в школе, куда его приняли в один класс с Сэмом, вопреки слишком юному возрасту. Спок с лёгкостью сдал все тесты и заявил экзаменатору, что система образования на Земле нерациональна, хотя и представляет собой определённый интеллектуальный вызов. Вайноне он признался, что основные затруднения у него вызывает необходимость установить социальные контакты с соучениками, которые не имеют никакого представления о культурных нормах поведения с вулканцами. В тот день Спок казался расстроенным, и Джим тихонько передал ему частичку веселья, испытанного накануне, во время драки перьевыми подушками, и увидел, как тот на секундочку закрыл глаза, а когда открыл их снова, то уже не выглядел грустным. По утрам, пока Вайнона отвозила Сэма и Спока в школу, Джим был вынужден оставаться с ворчливым дядей Фрэнком, который за шалости не гнушался шлёпнуть своей тяжёлой рукой. Поэтому мальчик предпочитал отсиживаться в спальне Спока, где часто забирался в кровать вулканца и зарывался носом в его подушку, вдыхая едва уловимый аромат благовоний. Из-за слишком юного возраста Споку запрещали зажигать свечи, поэтому во время медитации он ставил блюдечко с ароматизированным маслом возле обогревателя, тёплый воздух от которого разносил аромат по комнате. Джиму очень нравился этот запах. По возвращении матери он спускался вниз и, по её словам, бесконечно путался под ногами. Джиму было скучно. Он не находил себе места, пока его новый друг не возвращался из школы. Казалось, приезд Спока разбудил Джима. Вся жизнь до этого была словно покрыта туманной дымкой, голоса звучали приглушённо, цвета размывались, формы казались нечёткими. После появления в их жизни маленького вулканца он, казалось, очнулся от странного мутного сна. Вопреки первоначальным опасениям, Вайнона также нашла в своём сердце уголок для ещё одного ребёнка. Подкошенная гибелью мужа, отставкой из Звёздного флота и необходимостью растить двоих не самых простых мальчишек без отца и при сомнительном участии своего старшего брата Фрэнка, который порой сам вёл себя хуже ребёнка, она тихо радовалась появлению у себя маленького помощника. Спок всегда держался вежливо и спокойно, не отказывался ни от какой порученной ему работы, но, что самое главное, – нашёл подход к малышу Джимми, на котором Вайнона уже почти поставила крест. За первые месяцы ребёнок перенёс несколько тяжёлых аллергических реакций и операцию на глазах, после чего последовал мучительный и сложный период реабилитации. Переживания Вайноны по поводу адекватности физического развития сына постепенно поутихли, но Джим категорически отказывался произносить членораздельные звуки и понимать обращённую к нему речь, что породило в ней сомнения в его интеллектуальных способностях. Но с появлением Спока всё стало иначе – двое детей каким-то образом наладили общение, а Вайнона с неуверенной надеждой наблюдала, как поведение её малыша день ото дня становилось всё более осознанным. Однако появление нового члена семьи также изменило и Сэма, причём не в лучшую сторону. Он приревновал мать к более покладистому и послушному мальчику, начав при этом вести себя более дерзко. Казалось, он ревновал к Споку и младшего брата тоже, хотя раньше не проявлял к нему никакого интереса. Сам Спок относился к Сэму слегка настороженно, поскольку в его эйдетической памяти количество успешных и дружелюбных взаимодействий со старшим из братьев примерно уравнивалось числом тихих конфликтов, во время которых Сэм исподтишка дразнил вулканца, обзывая «малявкой» и «зелёным эльфом». Примирение обычно наступало во время выполнения домашних заданий – Сэму совершенно не давалась математика, и Спок раз за разом терпеливо объяснял ему сложение и вычитание трёхзначных чисел. Джим в это время сидел рядом и про себя сокрушался по поводу неспособности брата понять настолько простые вещи – ведь Спок объяснял так хорошо, что Джим уже и сам почти всё понял. Но Сэм всё никак не мог уразуметь, что для вычитания нужно просто вытащить единичку из большего разряда и считать её десяткой в меньшем разряде. Разве это сложно? Из-за непонятливости Сэма Джиму доставалось меньше внимания Спока, и это было возмутительно. Для самого Джима Спок был лучшим другом и неотъемлемой частью существования. В детскую, которую он делил с братом, Джим теперь приходил только спать и прятаться от гнева дяди, предпочитая почти всё остальное время проводить в крошечной комнатке Спока, сидя на его коврике для медитаций и перебирая его логические игры, головоломки и конструкторы. Однажды, когда Спок вернулся из школы, он увидел правильно сложенную головоломку и довольную физиономию Джима, которому показалось, что уголки губ маленького вулканца дрогнули в самой настоящей улыбке. Это было ценнее любой другой награды. Тогда Спок опустился на пол рядом с ним и протянул ему несколько других деталей, пытливо глядя на Джима своими глубокими тёмными глазами. Джим покачал головой, лукаво ухмыльнулся и похлопал ресницами в притворном смущении. – Джим, – сказал ему Спок укоризненным тоном. – Ты справился с той головоломкой. Я уверен, что ты можешь собрать из этих деталей равностороннюю пирамиду. Пожалуйста, сделай это. Джим опять покачал головой и вытянул руку вперёд. Спок потянулся ему навстречу и легонько обхватил пальцами его запястье. «Мне так сильно нравятся твои ушки, – изо всех сил подумал Джим, – дай мне их потрогать, и тогда я сложу для тебя эту пирамиду». Глаза Спока от изумления стали ещё больше, а щёки залил зеленоватый румянец. Он быстро отдёрнул руку и положил на колени рядом с другой рукой. Джим надул губы, всем своим видом демонстрируя обиду. – Нет, Джим, – покачал головой Спок. – Так неприемлемо. Вознаграждение нужно заслужить. Сперва ты сложишь пирамиду, а затем, при условии достижения удовлетворительного результата, я позволю тебе потрогать мои уши. Джим с энтузиазмом закивал и схватил металлические детальки. Сосредоточившись, высунув от старания язык, он аккуратно собрал из кусочков идеальную объёмную фигуру, после чего вопросительно посмотрел на своего маленького учителя. Спок не знал, что он это сделал не впервые и даже не во второй раз, но Джим и не собирался хвастаться, тем более, что обстоятельства складывались более чем удачно. – Очень хорошо, – кивнул Спок. – Теперь ты можешь получить свою награду, – он придвинулся ближе к Джиму, чуточку наклонился вперёд и закрыл глаза. Джим какое-то время пялился на его пушистые ресницы и тонкие брови, испытывая искушение потрогать и их тоже, но уши манили его сильнее. Опираясь одной рукой на пол, он потянулся второй к вожделенному объекту, осторожно пощупал мочку и провёл пальцами по контуру, слегка сдавил и потеребил острый кончик. «Ты мой друг, – подумал он как можно громче. – У тебя самые классные в мире уши. Ты мой самый лучший в мире друг». Ухо в его руке легонько дёрнулось. Ошеломлённый опытом Джим убрал руку и тоже положил её на колени. Спок отстранился и тихо сказал: – Ты тоже мой самый лучший друг, Джим. Джиму показалось, что в его голосе прозвучала грусть. Он знал, что отношения с одноклассниками у Спока складывались не лучшим образом. Его нестандартная экзотическая внешность, специфическая манера разговора и чопорное поведение вызывали у других детей любопытство. Однако в комплексе с безэмоциональным выражением лица, высоким интеллектом и самодостаточностью всё это стало скорее отталкивающими чертами, нежели притягивающими. В школе Спок так ни с кем и не подружился. Сэм относился к нему более-менее терпимо, но не оставался в его обществе больше времени, чем было нужно. Джим испытывал обиду за друга, и в то же время радовался за себя – ведь в таком случае никто другой не будет посягать на его вулканца. В том, что этот конкретный остроухий мальчик принадлежит ему, у Джима не было сомнений. Но глядя на печально опущенные вниз длинные ресницы, ему захотелось порадовать Спока. Поэтому он вскочил и принёс трёхмерный паззл, получив в ответ на свою инициативу поощряющий взгляд и одобрительный кивок. В качестве награды Джим пожелал пощупать второе ухо своего вулканского друга. С тех пор Джим проявлял невиданный энтузиазм в собирании паззлов и головоломок, а также в написании разнообразных палочек и кружочков вслед за уверенно нанесёнными ровным почерком Спока образцами. И за каждое хорошо выполненное задание он получал разрешение потрогать уши, а изредка – даже брови вулканца. Джиму тоже хотелось такие острые уши и брови вразлёт. Однажды к возвращению Спока из школы он обзавёлся нарисованными чёрным перманентным маркером бровями. Однако его вулканский друг совершенно не оценил подобный жест. – Джим, – сказал он, – обусловленная твоей природой форма бровей эстетически привлекательна. Не стоит пытаться её изменить. Джим надулся. Вайнона извлекла из косметички ватные диски и жидкость для снятия макияжа. – Хотя бы не сбрил, – вздохнула она. Джим насупился ещё сильнее. Спок ласково взял его за руку и всё то время, пока мать тёрла несчастные брови Джима ватой, дарил ему утешение и поддержку. А перед сном безвозмездно позволил потрогать кончики своих ушей. Джим в тот день уснул совершенно счастливым. … И вот теперь, когда Джим умудрился вложить в рамку двенадцать разных геометрических фигур – задание, которое ему не давалось в течение почти двух недель – и наслаждался тем, что ощупывал обеими руками такие милые ему острые уши, в этот момент Сэм их и застал. – Эй, чем это вы здесь занимаетесь? Джим почувствовал раздражение. Спок покрылся нежно-зелёным румянцем, напоминающим оттенок яблочного крем-мыла, которое Джим обожал нюхать и добавлять в воду, принимая ванну. Сэм сжал руки в кулаки и подошёл ближе. Сидящие на полу мальчики поёрзали: Джим принял позу, из которой было легче вскочить на ноги, а Спок слегка съёжился. Сэм переводил взгляд своих прищуренных глаз с одного на другого. – Я, между прочим, тоже так хочу, – заявил он. – Тоже хочу потрогать твои уши. Он шагнул ближе и протянул руку к голове Спока. Тот отпрянул. Джим ощутил, как внутри него закипает странное, до сих пор неизведанное чувство. Сэм с ухмылкой нагнулся вперёд сильнее и резко схватил Спока за кончик уха, сдавив его между большим и указательным пальцами. Спок не изменился в лице, лишь на секунду прикрыл глаза. С кипящей внутри Джима кастрюли сорвало крышку. Он резко бросился вперёд, отталкивая брата с воплями: – Перестань! Хватит! Ему больно! Не трогай! Сэм шарахнулся в сторону, похлопал удивлёнными глазами и, позабыв про объект своего интереса, схватил младшего брата за руки и закричал: – Мама! Мама! Джимми разговаривает! Он заговорил! Джим вырывался из его хватки и верещал: – Ему больно! Не трогай! Буквально через мгновение он ощутил, как его подхватили знакомые руки, мамины губы прижались ко лбу, а голос заворковал: – Джимми, Джимми, ну же... Ты разговариваешь! Как?.. Когда ты научился? Почему ты не говорил раньше? Джимми... Джим устал бороться, лишь упрямо крутил головой, пытаясь поймать взгляд застывшего в изумлении Спока. Одно из его ушей полыхало зелёным. Покрасневший Сэм стоял рядом. – Спок, Спок, Спок... – повторял Джим, пытаясь дотянуться до вулканца. Мать ласково его обнимала и укачивала, прижав к груди. – Ну же, Джимми, успокойся. Всё хорошо. Здесь твой друг, никуда не делся. Не нужно плакать. Давай я отнесу тебя в кроватку... – Спок! – жалостливо воскликнул Джим в последний раз, после чего был унесён в детскую и уложен в постель. Мать присела рядом, ласково поглаживая его по голове. Через пару минут дверь в детскую тихо открылась, и Джим моментально сел в кроватке. Сперва вошёл Сэм, а за ним проскользнул Спок. Первый шёпотом попросил у матери разрешение посмотреть передачу в её комнате, получил его и ушёл. Второй сделал несколько неуверенных шагов и остановился. Вайнона ласково кивнула ему, подзывая ближе. Спок подошёл к кроватке, и Джим потянулся к нему обеими руками. Тот застенчиво посмотрел на Вайнону, которая с улыбкой наблюдала за ними, и осторожно взял Джима за запястье, посылая волны спокойствия и утешения. Джим снова лёг на спину, зевнул и попытался засунуть в рот палец свободной руки. Спок перехватил это движение и медленно опустил его руку на кровать, покачав головой. Джим привык, что его друг постоянно изумлялся тому, что люди засовывают в рот совершенно не предназначенные для этого вещи. – Засыпай, сынок, – нежно сказала мама. – Спокойной ночи, Джим, – добавил Спок. Джим отрицательно покрутил головой, поёрзал, пару раз обиженно всхлипнул, но усталость взяла своё, и его глаза начали слипаться. Уже погружаясь в блаженное забвение, он услышал, как мать шёпотом спросила: – Не могу поверить. Давно он заговорил? Почему ты не сказал мне? Это… чудо какое-то. Я уже потеряла всякую надежду. Почти три года ребёнку, и ни одного внятного слога… И вдруг он говорит! И не словами, а сразу целыми фразами! В тихом ответе Спока звучало раскаяние. – Прошу прощения, миссис Кирк, я и сам не знал, что Джим может так хорошо разговаривать. Точнее, я знал, что уровень его интеллекта не просто достаточный, а выше среднего уровня. И я был в курсе, что он прекрасно понимает обращённую к нему речь и умеет формулировать ментальные послания. Однако до сегодняшнего дня Джим не произнёс в моём присутствии ни слова. Всё это было неожиданно и для меня также. Раздалось шуршание ткани, и одеяло наползло на плечи Джима, согревая его, окутывая уютной тяжестью и увлекая в царство Морфея. – Удивительно, – сказала Вайнона. – Вот ведь несносный мальчишка! Кажется, он решил сделать нам всем сюрприз, – она помолчала какое-то время. Джим уже почти соскользнул в один из своих радужных снов, как услышал ещё одну фразу матери: – Но, если честно, мне немного обидно, что его первым словом было не «мама». Джим судорожно вздохнул, зарылся в одеяло и погрузился в забвение.