Все равно

Время ушло за полночь. Дазай и Уайльд оказались заперты в одной квартире, ожидая, когда решиться вопрос со «злодеем», хоть определение так и не закрепилось за кем-то одним из них. Судя только по скорости, можно было предположить, что существует определенная проблема для определения судьбы каждого из них. Решилось только одно за ближайшие пару часов: на ночь хотя бы Дазая можно развязать. Запертый в собственной корпоративной квартире и, судя по всему, не тяготеющий к самоубийству, он считался неопасным и наименьшей из всех имеющихся проблем. Что он может сделать? Ответ очевиден – ничего. А вот Уайльд наоборот, оставался в оковах, не имея при себе окончательного статуса «безопасно». Однако в каком бы он ни был положении, казался совершенно счастливым и бодрым. Ему не хотелось спать, не хотелось даже пройтись по комнате. Он лишь сидел на одном месте и с восхищением следил за передвижениями Осаму. Каждый шаг, каждый жест, каждое мимолетное движение – улавливалось совершенно все. Правда, Дазай давненько замер у окна, наблюдая, как передвигаются знакомые тени на улице. Слов было не разобрать: они старались говорить излишне тихо, чтобы даже по обрывкам фраз нельзя было составить хотя бы минимальную картину происходящего. Однако никаких чувств это не вызывало, а значит и азарта к выявлению правды не было. Он бесконечно перебирал до боли напряженными пальцами правой руки, будто пытаясь в чем-то удостовериться. Внутреннее напряжение умело скрывалось, всего-то делая его фигуру каменной и внешне удивительно безразличной к окружающему миру в целом. Оскар, только заприметив это, нервно заерзал на стуле, еле сдерживаемый потоком вырывающихся слов. Начать говорить нужно было давным-давно, но, воодушевленный удавшимся экспериментом, он решил выдержать многозначительную паузу, в очередной раз поставив под сомнение свой здравый смысл. Тишина нарушилась резкими и нетерпеливыми вдохами, больше похожими на попытку задохнуться. Именно это и стало в достаточной мере раздражать Дазая, чтобы он отвлекся от своего наблюдения и, крепко впечатавшись спиной в стену, стал пристально вглядываться в гипероживленного Уайльда. Уловить причину было просто невозможно: безумцев не прочитать так просто, и этим явно умело пользовались, хотя и не было похоже, что все происходило нарочно. Вероятно, удавшийся эксперимент – главная всему причина, а последствия уже новый прилив эндорфина. Их вглядывание друг в друга только увеличивало панику Оскара и внутреннюю озлобленность Осаму. Если бы за ними наблюдал кто-то третий, все это уже бы остановилось: уж слишком за гранью это зрелище для совершенно здорового и нормального человека. Все это напоминало спектакль с каждой секундой все больше и больше. – Ты ведь… – задыхаясь, вдруг начал Уайльд. – Он был прав! Ты просто идеальная находка! Что ты такое? – Все вокруг знают, что и кто я, причем лучше меня самого. – О нет! – не унимался Оскар, нервно ерзая на стуле, будто к нему был прикован. – Нет-нет-нет! Ты ведь именно то, что и было нужно! Уайльд подергивался. На его лице растянулась безумная широкая улыбка, которую он пытался спрятать, но совершенно ничего не выходило. Дазай лишь продолжал со злостью всматриваться, как на глазах напротив уже почти выступили слезы истинного счастья. Ставить под сомнение его прогрессирующее безумие не приходилось, а значит оставалось смириться и попытаться не усугубить ситуацию. Неважно, что именно будет сказано и как именно это будет сказано, реакция будет одна и та же. Уайльд разглядел что-то невыносимо важное, от чего уже нельзя просто так отказаться, а значит упустить уже не получится, как бы сильно того ни хотелось. – Что ты такое? – вновь повторил Оскар. – Обида? Страх? Озлобленность? Боль? Одиночество? Несправедливость? Отвержение? Недоверие? Или… Боже мой, как ты прекрасен! Скрежещущий смех прокатился по комнате. Лицо Дазая все же изменилось: он не понимал, что именно его так веселит в сказанных словах. Не было сомнений, что каждая мелочь Уайльда устраивала, будто бы по его заказу принесли идеальное блюдо в дорогом ресторане. – Представь, что ты мог бы сейчас быть заперт, – смеялся Оскар. – Это недопустимо. – Не в твоем положении спорить! Как тебе этот мир? Остался бы в нем навсегда? – Он выберется. – Откуда такая уверенность? – он был готов настаивать на своем до тех пор, пока за ним не придут. – Ты не можешь этого знать! – Я почти не чувствую левую кисть – этого тебе достаточно? Дазай выпалил это достаточно резко, потому как услышал приближающиеся голоса. Уайльд опешил и только собрался ответить, как тоже обратил внимание на незваных гостей, что вторглись прямо посреди разговора. Дверь распахнулась довольно резко, и Осаму тут же встретился взглядом с Акутагавой. Долго держать зрительный контакт было сложно, поэтому второй вошедший показался более занимательной фигурой. Анго тут же отвел взгляд в сторону и напрямую обратился к Оскару, приглашая его пройти с ним. Одного тона было достаточно для понимания спешки: планы раскрывались и, возможно, уже даже переписывались, пока этот безумец декларировал, как хороши запертые ужасы настоящего Дазая, вырвавшиеся на свободу. Сопротивляться Уайльд не видел смысла: даже уже произнесенных слов было достаточно, чтобы удостовериться в исключительности. Достоевский был прав, и этого вполне хватало для удовлетворения безумного желания выигрышной ставки на человека и победу над идеальным мирком, с которым все-таки придется распрощаться. Не желая ничего говорить или как-либо участвовать в происходящем, Дазай сел на кровать спиной к вошедшим и уставился в окно. Осознание, что его никто не оставит в покое, давило и только сильнее раздражало. Оставшийся в комнате не вызывал ничего, кроме сковывающего ощущения, от которого можно было избавиться, только уничтожив одного из них. Пауза висела достаточно долго. Было даже слышно, как громко смеялся на улице Уайльд, не желающий исчезать просто так, не оставив дополнительных памятных следов. Напряжение росло. Случайно шаркнув по полу, Акутагава выдал свое передвижение. Он сел на стул прямо рядом с постелью, все еще выдерживая нервную тишину, и опустил глаза в пол, чуть прикрыв их, чтобы просто не смотреть на живое олицетворение озлобленности, витавшей в комнате. А Дазай все сидел к нему спиной. Не шевелился и пытался не выдать всей палитры испытываемых эмоций. Все было сделано будто бы назло, словно не нашлось кого-то получше для слежки до самого утра. – Я знаю, что т… вы думаете сейчас, – все еще отводя взгляд с настороженностью начал Акутагава. – Мне тоже неприятен этот визит. Чем быстрее это закончится, тем лучше. В ответ Осаму лишь залился странным смехом, сковывающим все внутри. Рюноске напрягся: если все выйдет из-под контроля, ему просто не одержать верх, ведь это все еще тело настоящего Дазая, без которого многое будет просто бесполезным. Удерживать самообладание – приоритетная задача. «Истинная эмоция», все еще посмеиваясь, растянулась на постели, но на оппонента так и не взглянула. Ощущение этого мира стало значительно лучше, а все из-за тяжелейших чувств, от которых распирало Акутагаву. Он и сомневался, и был чрезвычайно зол. Эмоция притягивает эмоцию и насыщает ее. Левая рука продолжала неметь, а значит стоило насладиться этой странной игрой до того, как все закончится. Как он и говорил Уайльду – нет той ситуации, в которой настоящий Дазай не найдет лазейки. – Все-таки настоящее чудо, что такой, как ты, все еще жив, правда? Волочишь свое никчемное существование, ожидая, когда время закончится. Фраза зависла в воздухе. Акутагава даже не дернулся на сказанные слова, но по пустующему взгляду, накрепко привязанному к полу, стало понятно, что удары самые точные. Попасть в цель оказалось проще-простого: старые раны не затягиваются по его же собственной вине. Протянув руку, Осаму немеющими пальцами уж слишком крепко впился в острый подбородок Рюноске и заставил смотреть в свои смеющиеся глаза. – Зачем тебе жизнь, если ты все равно привязан к чужому телу, как собачка? Акутагава лишь отдернул руку от себя и, встав с места, ушел вглубь комнаты, пересев на другое место. Оно также подходило под наблюдение, но хотя бы физического контакта стало возможным успешно избегать. Слабеющее тело, вкладывающее столько силы в привлечение внимания, явно не продержится достаточно долго – это он усвоил из интересных сражений, которых было крайне мало на его памяти. – Какой же ты все-таки трус. Так и не перерос свое наискорейшее мальчишеское бегство. Ты самый бесполезный из учеников. – Замолчи, – сквозь зубы протянул Рюноске. – Знаешь, чем Ацуши лучше тебя? Этот бестолковый мальчишка руководствуется своими принципами по праву, пока ты засовываешь их поглубже и смотришь на окружающих. Он младше тебя, а уже научился самоконтролю и пониманию ценности своей никчемной жизни. – Ты не он, чтобы упрекать меня. – Ты глубоко заблуждаешься, – на лице Дазая вдруг появилась улыбка. – Я и есть настоящее, потому что чувства, которые скрывались столько лет, имеют представление о правде. Ты помнишь свои молодые провалы? С такой же силой ты и получал от меня. – Его жестокость ко мне тебя не касается, – со злостью прохрипел Акутагава, сжимая кулаки в карманах своего пальто. В этом пальто и запечатана вся правда, как он все это время успокаивал себя. Мимолетные заботы о нем со стороны Дазая впечатывались в память и заставляли еще во что-то верить. Да, Осаму знатно подорвал его веру, когда ушел из Портовой мафии, но оставленное специально для него пальто все еще немного, но удерживало наплаву. – Ты в целом больше меня не касаешься. И представить себе не можешь, как я был счастлив, когда мой экзамен в Агентство прошел успешно. Избавиться от тебя и твоих бесконечных разборок с самим собой – удивительная и прекрасная цель, которой я добился. Тебе, кстати, тоже стоит ей задаться на досуге. Спорить было бесполезно: что ни сказать в ответ, это лишь сильнее раззадоривало. Акутагава закусил губы и отвел взгляд с сторону, понимая, что этой «битвы» ему не выдержать. На кашель послышался очередной смешок. – Ты слишком слаб, мальчишка, – довольно тихо произнес Дазай, снова взглянув в окно. – Поэтому я так сильно ненавижу тебя. Сердце пропустило удар. Повисла жестокая тишина.