Мы — мафия

На второй неделе пребывания Валеры в доме, все более-менее обвыкаются, в том числе, и сама Лера. Она бегает с Трындецом по утрам и помогает Олегу печь печенье по вечерам сразу после тренировки или игры в баскетбол. Серёжа помогает ей с математикой и физикой. Птица мнётся и страдает. — Леж, я голодный, — щебечет пернатый, нависая над Волковым и отираясь о спину. — Леж, я устал прятаться, — ноет он, тычась тёплыми губами в шею. — Я не могу так больше! — жалуется Птица. — Мне вас мало! — Птичка, ну, ты же понимаешь, — тяжело выдыхает Олег и треплет его по волосам. — У нас теперь есть ребёнок. Ебаться на всех горизонтальных поверхностях — как-то не комильфо. — А сдохнуть от голода мне комильфо?! — взрывается пернатый, нарезая круг почёта по кухне. — Я, конечно, рад, что мы теперь все — большая счастливая семья, — ядовито ехидничает он, — но как насчёт меня?! Я был до того, как у нас появилась Валера! Даже до того, как у нас появился Трындец! Я тоже заслуживаю немножко тепла, ласки и внимания от вас двоих! А Валера… Волков, она такой же мой ребёнок, как и ваш! Может быть, нам пора познакомиться уже?! — Пожалуйста, не начинай, — устало просит Олег, покрывая кексы взбитыми сливками. — Ты прекрасно знаешь, что Серёжа пока не готов показать тебя Валере. — Тряпка никогда не будет готов! — злобно шипит Птиц. — Я тоже хочу с ней играть! — Послушай, я думаю, демон похоти — не лучшая компания для шестнадцатилетнего ребёнка, — негромко отзывается Волк. — Вот как?! — скрещивает руки на груди Птица. — А раньше у нас с этим проблем не возникало! — Ладно, хорошо, — сдаётся Волков под натиском пернатого. — Я поговорю с Серёжей. Может, он разрешит. — «Он разрешит!» — мерзко кривляется Птица. — Волче, где твои яйца? Раньше тебе совершенно не нужно было разрешение Серёженьки, чтобы… Чтобы, — он давится воздухом и внезапно осознаёт. — Бля! Да тебе его разрешение нужно было всегда! Ты и шагу ступить не можешь без его одобрения! — Этот финт не прокатит, — глухо предупреждает Олег, протягивая Птице ложку с остатками взбитых сливок; пернатый слизывает и урчит. — Ты же знаешь, я не ведусь на такое. Серый — моя вселенная. Как он скажет — так и будет. Без вариантов. — А если я сдохну от тоски и истощения?! — не унимается Птица. — Кто тогда будет меня хоронить?! — Да что ж ты заладил, а? — не выдерживает Волков, подхватывает тарелку с кексами и идёт в комнату Валеры. Серый с Лерой решают математику. Макарова почти спит над конспектами, пока Серёжа пытается втолковать ей новый материал. — Таким образом икс нулевой равен… — Олег склоняется над ним, и Серёга умолкает, тянет с тарелки предложенный кекс, запихивает в рот и бубнит, указывая на сонную Леру, подпирающую ладонью щёку: — Офа не фуфаеф, Фоффе! — Отстань от ребёнка, — улыбается Волков. — Идём, нам надо поговорить. Серёжа моментально подбирается и мрачнеет, непонимающе глядя на него. — Что я уже сделал? — хмурится, наблюдая, как Олег набрасывает на плечи Валеры плед и выключает настольную лампу. — Если это по поводу белой кастрюльки, то та штука на её дне была ещё до того, как я начал варить в ней картошку! — Поверь, Серый, кастрюлька и сковорода с оплавившейся ручкой — это мелочь по сравнению с надвигающимся пиздецом, — хмуря брови, Волков пропускает озадаченного Разумовского вперёд. — Не матерись! — шикает Серый, стрельнув в Олега штормовым взглядом, и зависает у порога, выдыхая одними губами беззвучное: — О-ху-еть! Птица, важно нахохлившись и оперившись, стоит у окна во всей красе, и Серый понимает, что это явление народу хрен сотрёшь, и упрямая морщинка на лбу пернатого — тому подтверждение. — Птиц, ты же не хочешь сказать… — осторожно начинает Серый и проглатывает окончание фразы, напарываясь на горящий взгляд демона. Чего в этом взгляде больше — голода, злости или отчаяния, Разумовский проанализировать не успевает, потому как Птица открывает рот первым: — Хочу! Очень даже хочу! Во всех смыслах, между прочим — тупо! — хо-чу! — шипящий шёпот постепенно переходит в крик, и пернатый заводится пуще прежнего. — Сказать — хочу! Жрать — хочу! И меня эти ваши бесконечные печеньки… — демон брезгливо косится на горку выпечки под салфеткой. — Я трахаться хочу! Тра-хать-ся! Волков предусмотрительно закрывает дверь, и многозначительно смотрит на Серого. — Прости, родной, но это пиздец! С которым нужно что-то делать. — Нужно поебаться! — молниеносно находится Птиц, злобно пуша перья. — Вы бессовестные, самовлюблённые, эгоистичные мудаки! — Не смей оскорблять моего мужа! — Серый делает шаг вперёд, опасно сверкая тёмными синими глазами. — Он такой же мой муж, как и твой! — орёт Птица и запускает в стену в опасной близости от Серёжи тарелочкой с Эйфелевой башней, купленной весной в Париже. — Моя посуда… — печально выдыхает Олег, понимая, что пиздеца не избежать. — Да ты охуел! — орёт Серый, бросаясь на Птицу. — Мужики! — спохватывается Волк, стараясь удержать Серого за воротник, но уже поздно. Чёрный, шипящий, матерящийся клубок из перьев с проблесками когтей, рыжих волос и синей ткани рубашки в гибискусах, уже во всю катается по кухне, натыкаясь на углы и снося табуретки. Олег честно старается разнять их, но куда там… — Ханжа! — верещит Птица, высекая когтями искры из мраморной столешницы. — Блядища! — в ответ орёт Серый, хватает сковородку и со всей дури лупит Птицу по морде. — Хорош, блядь! — бросается к ним Волков, перехватывая занесённый для удара кулак пернатого и зажатую в руке Разумовского сковороду — и моментально получает ногой в бедро и когтями по предплечью. — А ты не лезь! — хором шипят Разумовские. — Дрянь! — Подстилка! — Тряпка! — Мразь! — Хватит! — орёт Олег, не понимая, кто из них что выкрикивает, но это помогает не шибко. Клубок перьев врезается в холодильник, в тумбочку, сносит мультиварку и чайник, врезается в кадку с фикусом, роняет тарелку с края стола… — Ну, пиздец, ребятки! — выдыхает Олег, закатывая рукава рубашки, и бросается к ним. На дикий ор, шум, грохот и брань, из спальни выходит зеваюшая Лера. Она не спеша направляется в кухню, попутно прихватив биту из коридора, почёсывает пресс, с ноги распахивает дверь, уже готовясь дать отпор грабителям, но охуевает на месте от открывшейся картины. Огромное пернатое чёрное создание со здоровенными крыльями, вжатое мордой в пол, орёт отборные матюки папулиным голосом. Папуля матюкается ещё круче, вдавливает пятку в спину существа и с остервенением рвёт перья из левого крыла, а батя, оттаскивая папулю за плечи, непривычно, с нотками подступающей истерики гаркает: — Отставить! Хорош! Серёг! Хватит, бля! Ты его прибьёшь! — Нихуя ему не будет! — рявкает папуля в ответ, с новыми силами вцепляясь в крыло. — Эта блядь бессмертная! Лера распахивает дверь шире, шагает в кухню и негромко прокашливается. Все трое застывают, переводя взгляды на неё. Первым очухивается Олег. Он отталкивает Разумовских в угол в тот момент, когда со звоном и грохотом с потолка обрушивается вычурная хрустальная люстра. — Ужин при свечах? — натянуто улыбается Серёжа, выплёвывая перо и силясь сдуть прядь волос с мокрого лба. — Мы сейчас всё объясним, — тихо начинает Волков, поднимая руки в примирительном жесте и делая осторожный шаг к Лере. — А вот и я! — радостно орёт Птиц, подскакивая и приглаживая перья. — Это абзац… — выдыхает Серый, утыкаясь лицом в ладони. Лера не пугается. С интересом смотрит на Птицу, подходит ближе и тыкает в покрытую перьями ключицу. — Это Рюк? — негромко осведомляется она, переводя взгляд на Олега, видимо, здраво рассудив, что тот — самый адекватный из присутствующих. — Круто Чернобыль ебанул… — Это Птица, — пытается улыбнуться Волков в ответ, внутренне радуясь, что девочка хотя бы не сбежала с криками. — Я дядя Кеша! — счастливо каркает пернатый, гордо пушась. — Это пиздец… — осознавая весь дебилизм ситуации, всё-таки тяжело заключает Олег. — Не смей материться при ребёнке! — рявкает Серый, моментально включаясь, подскакивая и сверкая глазами. — Я не ребенок! — возмущённо выкрикивает Валера. — Я не матерился! — вторит Волков. — Я не знаком с Ягами Лайтом! — подключается Птиц. — Он не бог! — поймав нить, спешит заверить Серый. — Я демон! — очень помогает успокоить ребёнка пернатый. — А шизофрения передаётся воздушно-капельным?.. — негромко, задумчиво осведомляется Лера, не выглядя ни напуганной, ни обеспокоенной. — Я ебу и горько плачу… — с тяжёлым выдохом произносит Волков и получает от Серого и Птицы два синхронных подзатыльника. Лера смотрит на них, зажимает рот ладонью, и Серёже кажется, что девочка сейчас расплачется, но в следующую секунду она начинает так заразительно, громогласно ржать, что и сам он, и Птиц с Волковым не могут удержаться.