Мы — мафия

Ночью Разумовский нихера не спит. Он просчитывает, лёжа в темноте и невидящим взглядом изучая потолок, а потом всё понимает, лупит себя по лбу, подскакивает, устраивается за столом и открывает ноут. Он изучает покупательскую способность жителей их района, выводит среднее арифметическое, сопоставляет с ценами на автомобили, подгоняет прайс под то, что чаще всего мелькает в этой части города, сравнивает модель кузова с той, которая подошла бы для транспортировки, сводит всё и определяет марку машины. Подгоняет предполагаемый автомобиль под предполагаемое время похищения, изучает записи камер и вычисляет нужный. Ведёт его от дома, где тот паркуется ярко-синим, до подземной стоянки, откуда после он выезжает серым и с другими номерами. Отслеживает машину по всему городу, провожает до нужного склада и чувствует, как губы растягиваются в предвкушающей улыбке. — Пойдём сейчас? — зевает пернатый, ставя на стол рядом чашку кофе и пепельницу. Прикуривает сигарету и протягивает Серёже. — Не пойдём, — Разумовский зажимает фильтр губами, затягивается и тарабанит по клавишам, не глядя. — Дракон этого и ждёт. Я ждал бы этого от себя. Я же эмоциональный, психованный, неуравновешенный, с крышей протёкшей… — Понял, принял, — кивает демон, забирает у Серого сигарету, затягивается и возвращает. — А сейчас ты что делаешь? — Здание склада старое, было отведено под снос, — Разумовский затягивается снова, выдыхая дым через нос. — Его выкупил кто-то три месяца назад. Я хочу знать, кто. — М? — вопросительно тянет Птица. — Я хочу знать, кто его наниматель, — морщится Сергей. — Всё досье, всю кредитную историю, всю родню… — Зачем тебе его родня? — обречённо закатывает глаза пернатый. — Мы не в Италии. — Я хочу знать, кто его зачало, кто его носило, кто его родило над кирпичами в крапиву, кто его крестило и кто воспитало этого ублюдка! — королевской коброй шипит Сергей, зажимая сигарету в уголке губ, затягивается, отдаёт Птице, отпивает кофе и выдыхает дым. — Чтобы потом вырезать всю его семью? — скептически усмехается демон. — Возможно, — пожимает плечами Серый. — Если она у него есть. Обычно у таких нет семьи. Семья — это слабость. — Обычно у таких, как ты, тоже нет семьи, — улыбается пернатый, вытягиваясь и цепляясь пальцами за противоположный край стола. — Но тебя же это не остановило. — Моя семья не делает меня слабее, — на миг прикрывая глаза, тепло улыбается Разумовский. — Моя семья делает меня сильнее. И мне искренне жаль того, — в его голосе начинает звенеть металл, а на дне синих глаз плещется ртуть, — кто рискнёт на неё посягнуть. Смерть ему избавлением покажется. Я клянусь. — Тихо. Тихо, птенчик, — поглаживая Серого по плечам, глухо шепчет Птиц. — Валери не разбуди. Пусть поспит. Завтра тяжёлый день. — Почему завтра? — Я не сплю! Лера свешивает ноги с кровати и буравит упрямым взглядом поочерёдно то Серого, то отчего-то почти полностью покрывшегося опереньем демона. — А это ты зря, Лер, — постукивая костяшками пальцев по поверхности компьютерного стола, Серый снова вглядывается в монитор. Ноут выключен. Там нет ничего, но зловещие фото Волкова так и стоят перед глазами Разумовского. — Нужно было отдохнуть, — говорит словно в никуда, и вдруг рывком поднимается. — Поехали. Нужно глянуть всё на месте. — Это опасно! Тебя ждут, птенчик… — стараясь не напугать Леру, полушёпотом шикает Птиц. — Меня — да. Но никто не ждёт тебя, пернатый, — перебивает Серый. — Валери, едем вместе, но ни на шаг от меня, слышишь? Одежда неброская. Волосы… Волосы спрячь под кепкой. Серый будто не замечает дерзкой усмешки и упрямо сверкнувшего взгляда не по возрасту умных карих глаз. Сгребает со стола мобилу, пару секунд в ней копается, видимо, находит то, что нужно и бесцветно бросает в трубку: — На пару-тройку часов нужен форд. Да, «Фокус» подойдет. Цена не вопрос. Подгоните к парку. Пятнадцать минут. Да. Оплачу наличкой. Оставлю там же. Ок. Жду. И Лере не нужно повторять дважды. Напряжение Серого передаётся всем. Молча переодевшись в чёрные джинсы, Лера натягивает пайту с капюшоном и заправляет волосы под кепку. Птиц с выбором одежды не заморачивается — сегодня он будет незримой тенью, но исход предстоящей вечерней операции зависит от него, и демон, как никогда, серьёзен. Его волнует состояние Серёжи. Даже тогда, получив извещение о смерти Олега, Разумовский не выглядел живым трупом. Сейчас же в нём что-то будто надломилось. И Птиц волнуется. Очень волнуется. Наполнив миски притихшего Трындеца кормом, Серый берёт телефон, ствол, пару гранат и отвечает на немой вопрос, застывший в глазах Валери: — Нет. Не будет никакой бойни. Это на всякий. Выдвигаемся. Дорога до парка быстрыми перебежками занимает не больше десяти минут. Отдышавшись, Серый придирчиво разглядывает Птицу, будто прикидывая, кому идти арендовать тачку, и всё же решает сделать это сам. — Не высовывайтесь. Я мигом, — бросает Разумовский, подталкивая Леру под раскидистое дерево, пышная крона которого свисает едва ли не до земли. — Я с тобой, — делает слабую попытку та, но напарывается на такой жёсткий взгляд, что молча отступает и жмётся к Птице. — Я мигом, — повторяет Серёжа, и действительно возвращается спустя минут пять, с шелестом тормозя в метре от их укрытия. Разумовский умом понимает, что Птица бессмертный, но сердце отказывается не волноваться — колотится так, словно в рёберной клетке ему невыносимо тесно. — Тряпочка, не кипишуй, ну! — уголком губ улыбается пернатый, заглядывая в штормовые глаза Серёжи. — Обещай, что ничего! Абсолютно ничего не предпримешь и себя не обнаружишь. Даже Олег, слышишь? Он тоже не должен увидеть тебя. Ему меньше всего нужна слабость в виде твоего… Нашего присутствия! — Серый волнуется, выпаливая всю эту длинную тираду скороговоркой. Паркуются они, не доезжая до заброшенных портовых складов — между покорёженных гаражей. Вокруг ни души, лишь пароходные гудки, далёкий звон да лай собак доносится слабым эхом и тает в шелесте листвы. Ещё не рассвело. Слабый оранжево-сиреневый блик только обозначил в чернильном небе солнечную колыбель, и совсем скоро проснётся новый день. Нужно успеть. На всё про всё полчаса — не больше. Оставаться дольше с Валери в этом жутком, богом забытом месте, Серый не рискнёт ни при каком раскладе. — Количество ублюдков, место, где прячут Олега, подходы и выгодное место парковки… Птичка, я рассчитываю на тебя, — переплетая пальцы с пернатым, Серый выдыхает: — Удачи, — и разжимает ладонь. Птиц просто исчезает, оставив после себя чуть примятое кресло, и Лера в изумлении раскрывает рот. Захлопывает она его практически сразу, вместе с выразительным: — Пиз-дец! — Лер… — укоризненно одёргивает Серый. — Переползай на переднее, — добавляет мягче и пытается улыбнуться. Время, кажется, объявляет бойкот — секунды категорически отказываются складываться в минуты, и Серый с Лерой с тревогой поглядывают на солнечный диск, уже подсветивший розовым горизонт. Сколько времени прошло? Пять, десять минут? По ощущениям — целая вечность, а Птицы всё нет. — Па? Может… — Сидеть! — рявкает Разумовский, и в следующее мгновение с облегчением выдыхает, оборачиваясь на знакомое копошение на заднем. — Ну, наконец-то! Живой? — срывается с губ, прежде чем Серый понимает, каким может оказаться ответ, но слышит слабое: — Живой… Птиц весь как-то поджимается, собирается, было, начать говорить, но передумывает, нависая над сидениями Серого и Леры. — Я лучше покажу, — прикасается подушечками пальцев к виску Разумовского, ловит гневно-отчаянный взгляд Макаровой, и касается её виска тоже, выдыхая: — Ты наша дочь. Ты имеешь право знать. Смотри. А дальше мозг Серого и Леры словно прошивает током. Стиснув зубы, они силятся не зашипеть, зажмуривают глаза до тёмных пятен, но изображение проясняется, позволяя увидеть всё то, что некоторое время назад видел пернатый. Старое двухэтажное обветшалое здание. Сквозь дыры в облупившейся штукатурке видна кирпичная кладка. У Дракона, расслабленно откинувшегося в полудрёме, семь… Нет, восемь бойцов. Олег подвешан за запястья к ржавому крюку в потолке и едва касается кончиками пальцев кровавой лужи на полу. Босиком. Без рубашки. Пояс брюк насквозь кровью пропитан. Лера шумно сглатывает. Серый сжимает кулаки. Волков в отдельной комнате — напротив берлоги Вада, в которой курят и играют в карты, отпуская похабные шуточки, подпитые пацаны. Все до зубов вооружены и без масок. — Достаточно, — облизывая пересохшие губы, выдыхает Серый, и перехватывает Птицу за запястье, отводя руку в сторону. Лера тоже распахивает глаза и хватает ртом воздух, будто всё это время не дышала. — Батя жив. Жив! И мы спасём его! Да же? Серый лишь горько улыбается в ответ, думая о том, что перед ним никакая не Макарова — Волкова. И точка.