Я не колобок, но ты можешь меня съесть

Антон убеждается в том, что лисы псовые, когда после первой же совместной ночи та постоянно лезет к нему в кровать. И ни веником, ни угрозами её не прогнать. Антон даже как-то построил домик из подушек на полу рядом с кроватью, чтобы лисе было мягко спать, но та быстро разнесла всё к хуям и с довольным видом улеглась рядом на кровати. Не то чтобы Антон был против. На самом деле он привязался к лисе довольно сильно. Уже спустя неделю их совместного проживания, он каждое утро просыпался в окружении мягкого, тёплого тела; играл с лисой и Наиной с таким детским энтузиазмом, что позавидовал бы второклассник; даже купил специальную щётку для чистки зубов — лиса, конечно, далась не сразу, с капризами, но Антон был тем ещё упрямцем. Он целовал, обнимал и тискал её во время просмотра сериалов, и строго наказывал сидеть спокойно, когда решал рабочие вопросы. На удивление, лиса слушалась в девяти случаев из десяти. Антон не стоматолог, но это что-то да значит. Животное тоже привязалось к нему, насколько он мог судить по меркам своих покусанных и пожёванных пальцев. Кусает — значит любит. Так он прочитал в одном форуме любителей лисиц. Регистрироваться там он не стал, боясь превратиться в одного из пользователей, которые присылали фото экскрементов своих питомцев, спрашивая, нормален ли цвет лисьих какашек или в рацион нужно добавить витаминок. Антон не разглядывал, что выходит из чернобурки, потому что, во-первых, не было желания, а во-вторых, та отбегала далеко от дома вместе с Наиной делать свои дела и возвращалась очень довольной собой, так что Антон был уверен, что всё у неё выходило прекрасно и без его участия. Единственное, что было проблематично — лисья сучность. Шастун не знал, все ли животные этого вида такие вредные или ему попалось особенное. К сожалению, сравнить было не с чем. Или к счастью. Из-за навязчивости животного, Антон даже не мог выйти один покурить: лиса неизменно садилась у него в ногах, дожидаясь, пока тот сделает последнюю тягу, а потом ещё добрых пятнадцать минут терроризировала своими зубами его пальцы, пахнущие сигаретным дымом. Антон всё никак не мог понять: ей нравится запах или она таким образом хочет его ликвидировать? Так что они были практически всегда вместе. Антон на кухню — лиса за ним, Антон за ноутбук — лиса под боком, Антон в лес — лиса вилась рядом, с диким восторгом прыгая на особенно большие сугробы, но в конечном итоге неслась к нему на всех парах, стоило отойти от неё подальше. Единственное место, куда Антон ходил один, был туалет. Он даже проникся неким уважением к чернобурке; та будто чувствовала, что он идёт отлить и оставалась на нагретом месте, словно пёс. Но лиса ведь не пёс, хоть и принадлежит псовым… Антон запутался и винить его в этом не было никакого смысла. Поэтому, когда его внезапно вызвали в офис, лиса стрекотала на весь дом и утробно рычала, стоило Антону начать одеваться. Он брал её на руки, качал как маленького ребёнка, успокаивал и целовал в мокрый нос, пока та не начала жалобно скулить. Но работа есть работа. Антон пообещал чернобурке купить что-нибудь вкусное и ушёл из дома, провожаемый жалобным взглядом. Вернувшись, он обнаружил, что две пары кроссовок были безжалостно обоссаны. Когда он говорил про лисью сучность, то не шутил. Проводить воспитательные беседы с лисой было бессмысленно, поэтому он молча кинул обувь в машинку и вылил половину кондиционера — оказывается, лисья моча обладала въедающимся запахом. Вычитал он это, опять же, из форума. Оттуда же он узнал, что все нормальные люди дают животным имена. Не то чтобы он называл Наину собакой, но давать имя лисе кажется… странным. Отчасти потому, что чернобурка довольно своенравная. Антон удивился, когда прочитал, что эти животные не любят маленьких помещений, не могут делить территорию с другими видами (даже с человеком), а самцы так вообще не ласковые и готовы чуть что укусить за бок. Нет, лиса действительно была кровожадной — Антон никогда не видел, чтобы с такой скоростью съедали татарские сардельки, но голодных взглядов и острых клыков, покушающихся на его шею, он не замечал. А про территорию так вообще бред: лиса спокойно сворачивалась в сопящий клубок у Антона под боком и радостно взвизгивала, стоило Наине угнаться за её хвостом по двору. Она была вовсе не агрессивная, и это окончательно убедило Антона в том, что за ней ухаживали люди. Первые недели проживания с лисой он вёл себя как параноик: отключил местоположение на телефоне, не отвечал на незнакомые номера (пока ему не дали пиздов на работе, из-за чего пришлось скачать приложение для определения входящих звонков), задерживал дыхание каждый раз, когда рядом с домом проезжала машина, и даже удалил свою страницу ВК. А всё для того, чтобы прежние хозяева не нашли лису. Возможно, он поступал как последний мудак, но животное не сбежало бы из нагретого дома, из любящих рук хозяев, не шлялось бы в одиночку по лесу — так он оправдывал свою жадность и чувство привязанности к лисе. Просто Антону всегда хотелось иметь домашнее животное — не большую собаку, которая будет жить в будке у дома, а маленькую, пушистую, с глазами-бусинками и вредным характером. Одним словом — обычную болонку. С тем же успехом он мог завести кота, но Антон по натуре был собачником: ему хотелось любить и быть любимым, а не ходить в обоссаных тапках и царапинах. Хотя, лиса преуспела и в этом. Так что с началом декабря он спокойно выдохнул, когда понял, что за ними не ведётся слежка, а на хвост не сели контрабандисты. Антону, в принципе, нечего было бояться: он никому не рассказывал про свою находку — ни друзьям, ни родителям. Даже бабушке не проболтался, хотя очень хотелось. Ему казалось, что если он хоть заикнётся об этом, лиса пропадёт, как нечто иллюзорное, что было в его сознании где-то далеко и не в этой вселенной. По этой же причине он не давал животному имя. Хотя и пытался, но после того, как полушутя назвал чернобурку Сырком, та потом целый день его игнорировала, и ему пришлось бросить эту затею. Только иногда он мог, почёсывая мягкое брюхо, приговаривать «хорошая лисичка». Что тоже по сути странно — это ведь лис. Шастуну вообще тяжело было держать в голове, что это мальчик. Иногда он заговаривался и обращался к лисе в женском роде, за что был не раз обтявкан и облаен. Извинялся он потом долго — гладил уши, чесал бока, приговаривал, какой тот красивый и получал взгляды, полные нежности и любви. По крайней мере, так он их истолковывал. Возможно, лиса в такие моменты думала «какой ласковый, съем тебя чуть позже», но Антон и на это был готов, лишь бы не отпускать животное. Он обречённо признавал, что был слаб духом перед этой милой чёрной мордочкой. В декабре компания перед новогодними праздниками всегда получает много заказов, поэтому и работы у Антона становится в разы больше. И то ли из-за этого, то ли из-за своей капризности, лиса становится невыносимой: возбуждённо носится по дому, ни с того ни с сего прыгает на Антона, цепляясь за плечи, сгрызает пульт от телевизора и всё ближе жмётся к нему по ночам, иногда поскуливая прямо в ухо, отчего Антон встаёт по утрам злой и не выспавшийся. Совесть не позволяет ругать за это лису, поэтому он раздражается молча. Ко всему прочему ему звонит бабушка, сообщая, что бабе Жанне не становится лучше, так что она остаётся ещё на неопределённое время в Питере и проведёт Новый год вместе с сестрой. Она зовёт и его тоже, но Антон уставшим голосом ссылается на работу и скомканно прощается, лишь бы не попасться на удочку «ой, Антош, мы такие пирожки испечём…», и в порыве гастрономического транса не разболтать про лису. Хотя очень хочется. Иногда он жалеет, что никому не рассказал. Особенно в моменты, когда его вызванивают на работу. Обычно Антон отмахивается, обещая из дома всё выполнить в срок, но тут начальнику ударила в голову моча и ему срочно захотелось увидеть Антона на рабочем месте. Тот мысленно стонет и закатывает глаза, представляя, что лиса учудит на этот раз во время его отсутствия. Но, на удивление, животное не скулит, не бросается в ноги и не тянет носки из рук, когда Антон одевается. С одной стороны он рад, что та больше не вредничает, а с другой — не означает ли это, что она к нему охладела? От этой мысли в груди неприятно колет, и в порыве щемящих чувств перед выходом он крепко прижимает к себе лису, покрывая макушку мелкими поцелуями. Та стрекочет, но не вырывается, позволяя себя миловать, и полностью расслабляется в его руках. Оборачиваясь перед выходом и несчастно вздыхая, он окидывает взглядом чернобурку — та смирно сидит в коридоре на ковре, чуть склонив голову, и внимательно смотрит в ответ умными глазами. Антон натягивает улыбку и подмигивает перед тем, как закрыть дверь. Ему ещё никогда не было так трудно выходить из дома.

🦊

Снега навалило столько, что Антону приходится парковать машину ближе к Серёжиному дому. Тот стоит на веранде с очень довольным видом, в одном плюшевом халате, из-под полов которого видны волосатые ноги. Он поднимает кружку чего-то горячего в приветственном жесте, и Антон коротко кивает, не в силах пошевелить руками; он и забыл, как болели его суставы в офисе до самоизоляции. Плетясь домой, его мельком посещает мотивационная мысль встать завтра пораньше и вычистить снег возле дома. Он мог бы взять с собой лисичку — та точно будет рада порыться в свежих снежных сугробах. Он улыбается себе под нос, представив эту картину, и сразу же кривится, понимая, что совсем изнежился и размяк под влиянием чернобурки. Но морщится он лишь для вида — на самом деле Антон только сейчас понимает, что стал намного счастливее с лисой под боком. С этим ошеломляющим осознанием он тихо заходит в дом, уговаривая угомониться своё сердце, потому что боится разбудить лису — вдруг та заныкалась куда-нибудь в шкаф с его одеждой и спит, уткнув мордочку в пушистый хвост. Он такое уже видел: сначала опешил от неожиданности, а потом нащёлкал примерно двадцать фотографий, закусив губу, чтобы не потревожить животное своим позорным скулежом. Но в этот раз всё по-другому. После щелчка дверного замка к нему никто не бежит навстречу, набрасываясь на руки, не тявкает на весь дом, бегая вокруг его долговязой фигуры, и это кажется странным. Антон медленно снимает куртку с шапкой и слышит тихое мелодичное завывание из глубины дома. Тревога подкрадывается неожиданно. Он гулко сглатывает, кидая испуганные взгляды в сторону длинного тёмного коридора. Он и забыл, что когда-то боялся находиться дома один, особенно по ночам. Сейчас он неожиданно для себя понимает, что с появлением лисы страшные ночные звуки перестали его пугать. Однако тихое завывание не прекращается, а сердце окутывает необъяснимым холодом. Боясь оторвать глаз от коридора даже на секунду, Антон рукой нащупывает старый добрый веник и медленно идёт на звук, выставив вперед орудие… труда. До убийства ему далеко. Приближаясь к ванной комнате звук становится всё громче, и Антон узнаёт слова песни, но не голос. — И теперь на сердце раны-раны, — то ли женщина, то ли мужчина, поёт высоко, но фальшиво, и Антон от этого почему-то немного расслабляется. Он уверен, что маньяки и душегубы либо поют хорошо, либо не поют вообще. — Но ты же знаешь, что я упрямы-ый. Антон медленно открывает дверь, радуясь тому, что при въезде догадался смазать межкомнатные, и видит в щель кухонную табуретку, а на ней собственный планшет, пароль от которого знает только он. Антон хмурится и открывает дверь шире. Он замирает, наверняка некрасиво раззявив рот от увиденного, но собственный внешний вид его беспокоит в самую последнюю очередь. В ванной, наполненной белоснежной пеной, плескается парень, изящно двигая плечами. Он сидит в окружении пены, словно те дамы с Американских постеров послевоенных лет, и смешно дует на кончик своего носа, пытаясь убрать оттуда мелкие пузыри. — Я буду в тебе, как в тумане, — Антон издаёт тоненький звук, больше похожий на писк, но парень всё же слышит его и переводит взгляд на Антона, стоящего в проходе с веником в руке. Голубые глаза комично округляются, и Антона неожиданно настигает чувство дежавю — такое сильное и яркое, что он пятится. — Медленно… тонуть. Допев, хотя правильнее будет сказать дошептав, последние слова, парень порывается встать, но поскальзывается и неловко шлёпается туда, где сидел. Антон в этот момент словно отмирает; резко закрывает за собой дверь, выставляет вперёд руку с веником, чей кончик почти что касается красивого лица. Парень фыркает, смешно морща нос. — Ты кто? — Антон старается говорить спокойно, но в голосе проскальзывает волнение, и ему ничего не остаётся, как дёрнуть рукой, поторапливая с ответом. — Не узнал меня? Голос у парня теперь не такой слащавый, а наоборот — низкий, и Антону пару раз приходится моргнуть, чтобы абстрагироваться от этого тембра. Смысл вопроса заводит в тупик. Антон видит этого человека перед собой впервые и, зная себя, он бы точно запомнил такое красивое лицо. Хотя глаза, несомненно, кажутся ему знакомыми, но он решает не идти на поводу наглого незнакомца и резко мотает головой. — Вопросы здесь задаю я! — Какой важный, а ещё с утра меня прижимал к себе… Парень ёжится, чересчур драматично обнимая себя за плечи — видимо, вода начала остывать — и Антон снова, как загипнотизированный, следит за его движениями. — Что? — Нелепость фразы выбивает его из жужжащих тревогой мыслей. Антон бы точно запомнил, если бы обнимал парня по утрам. Так что он недобро усмехается, оглядывает сумасшедшего и одновременно с этим прикидывает, как тот мог попасть в дом. Через чердак? Но тот не выглядит расстроенным или обиженным, его глаза ярко сияют, но без безумного блеска, а губы так тонко изгибаются в усмешке, что у Антона неприятно холодит в области желудка, хотя ненавистный холодец в последний раз он ел у бабушки на юбилее. — Хм-м, — парень нарочито задумчиво водит пальцем по губам, смотря по сторонам, и Антона это выводит из себя. — А ты ничего не потерял? Красивый подонок издевательски улыбается, и Антон назло хочет рявкнуть «нет», но хватает мгновения, чтобы до него дошло то, что беспокоило его изначально. То, что лежало на подкорке сознания — лиса не прибежала его встречать, когда он пришёл домой. Видимо, на его лице отражается что-то неприятное глазу, раз парень так пристально смотрит, будто бы в душу глядит. Но Антону плевать — чёрное, злое чувство распространяется по его пальцам, а дыхание застревает где-то между горлом и лёгкими. Он крепче сжимает веник в руке, предупреждающе замахиваясь им. — Если ты её хоть пальцем тронул… — Ой, не переживай, — отмахивается тот, прерывая рокот Антона, будто ничего не значащий детский лепет. — С ним всё хорошо. — Где лиса?! Парень не вздрагивает от резкого крика, а лишь суживает глаза, и Антон невольно поражается его выдержке. Если бы к его носу был представлен веник, он бы как минимум нервничал. — Перед тобой. Сначала Антон оглядывается вокруг в поисках лисы, как полный придурок, а потом до него доходит. Но более понятной ситуация не становится. Парень, видя искреннее непонимание в глазах Антона, показывает на себя большим пальцем и кивает болванчиком, озорно сверкая острыми клыками. Совсем как у лисы. Осознание бьёт под дых и остаётся в районе солнечного сплетения лежать грузным холодным камнем. Антон прерывисто выдыхает. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но за неимением слов, закрывает. Парень снова фыркает, слыша звонкий стук зубов в Антоновом рту. Рука с поднятым веником дрожит от бессилия, и Антон медленно её опускает. От непонимания хочется крикнуть и по-детски топнуть ножкой, чтобы взрослые перестали разговаривать с ним загадками и нормально всё объяснили. Парень со вздохом встаёт из ванны, не стесняясь своей наготы, и смотрит прямо в глаза ошалевшему Антону. — Тебя зовут Антон, я не знаю, кем ты работаешь, но что-то очень… деловое, — он изящно взмахивает рукой в воздухе, поочерёдно переступая бортик ванной стройными ногами. — По утрам ты всегда пьёшь чёрный чай, хотя дома есть кофе. Ты любишь сладкое, но не те кислые конфеты, которые тебе купила бабушка и которые теперь пылятся в шкафу. — Он на мгновение отворачивается, снимая полотенце с крючка, и обтирает мокрое тело, тщательно проходясь по длинным, не по-мужски красивым ногам. Антон шумно сглатывает и часто моргает, наивно полагая, что так глазеть будет меньше. — После душа ты сидишь голый на кровати и смотришь в стену пустым взглядом, и от этого мне немного не по себе, если честно. Когда парень заканчивает вытираться, а Антон — пялиться, то медленно идёт к выходу, соблазнительно виляя бёдрами, и Антон, словно паровоз Томас, издаёт пыхтящий звук, тут же краснея до самых корней волос. Он не пробует отвести глаз, уверенный, что это бесполезная трата времени. Голожопый останавливается рядом с ним, и если бы Антон захотел, он мог бы коснуться кончиком носа порозовевшего от горячей воды плеча — вот насколько близко они стояли. Но Антон не мог. Он будто бы час ехал в бетономешалке, и всё тело теперь весит для него тонну. Да и если бы он не был таким трусом — от парня фонит такой уверенностью и внутренней силой, что кажется, будто обнажён здесь именно Антон. — А ещё ты постоянно меня гладишь, особенно тебе нравится тискать мои бока, — парень понижает голос до шёпота, и Антону приходится прислушаться, заворожённо пялясь в блестящие голубые глаза. Частью своего недальновидного мозга он решает, что у маньяков не бывает таких чистых глаз. — Ты постоянно целуешь меня в нос и, честно признаться, это бесит, но одновременно с этим щекотно, так что, в целом, мне нравится. — Антон не помнит, чтобы он целовал смешной вздёрнутый нос, но сознание отчаянно пытается не сопоставлять слова парня с чернобуркой. Ведь лиса не может быть человеком, верно? — А перед сном ты чешешь мне живот и целуешь уши. Похоже, лиса действительно может быть человеком. Пиздец. Антон впадает в ступор, зависнув как старенький Windows 7. Парень, довольный проделанной работой, проходит мимо него, на ходу накидывая на себя Антонов плюшевый халат. Перед тем, как он выходит за дверь, Антон успевает оценить круглую, бледную задницу с россыпью мелких родинок. Когда он поспешно выходит из ванной, то убеждает себя, что идёт за ответами на вопросы, а не за ней.