Судьба давно сказала «Да»

Перемена — время для учителей, он запомнил это со школьных лет и теперь вовсю пользовался этим. Вежливо поделился с милой новенькой, что тут рядом есть прелестная кофейня, а другому, с которым дружит, сказал честно — хочет поговорить с одним старым врединой. В общем, он кое-как да выпроводил из их кабинета всех, кого было только можно. Лань Цижэнь заподозрил неладное немного погодя, когда ушёл ещё третий из учителей. Только вот ничего не сказал. Влияние Не Минцзюэ или ещё чего? Сомнительно, учитывая, что он не слишком... послушал его тогда и пришёл в кафе. Тогда ещё что случилось? Такое, о чём он не слышал. Вряд ли Лань Цижэнь просто одумался и решил не донимать его абортами и этой личной неприязнью. Племянников он тоже не стал бы слушать, ведь кто они и кто он? Младшие и старшие. В любом случае, сейчас это было мало важно. С мыслями о том он сел напротив. Лань Цижэнь был чем-то занят: выводил иероглиф за иероглифом, но какие — Вэй Усянь никак не мог, да и не пытался рассмотреть. Зачем лезть и злить, когда пришёл, чтобы помириться? Не за чем. — Иногда вот вспоминаю, как вы учили нас... — начал он мгновением позже, уперев взгляд в стол, — и знаете, что понимаю?.. Лань Цижэнь молчал. Даже не посмотрел на него, то ли из пренебрежения, то ли из-за этой своей личной неприязни, то ли... А кто его знает. Минуту спустя Вэй Усянь вздохнул: будто со стенкой говорит. — Вы всегда на меня кричали, — всё-таки продолжил он и откинулся на спинку стула, но всё еще не поднимал взгляда, — всегда были мной недовольны. Тогда, сейчас, — он махнул рукой, — до сих пор ссоримся. Мы вроде взрослые люди, так что, может, зароем этот топор войны?.. По-началу ничего не происходило. Лань Цижэнь продолжал писать в свою тетрадь — или ежедневник? Неважно, — а Вэй Усянь — смотреть в стол, на свой ещё плоский живот и руки. И что это должно значить? Лань Цижэнь перешёл в режим холодной войны? Или решил, что Вэй Усянь теперь, оказывается, не заслуживает и крохи его внимания? Это было похоже на издевательство. И только он подумал, что зря это начал и стоило бы уйти, как Лань Цижэнь вдруг медленно отложил ручку и посмотрел на него. — Я не считаю это возможным, — сказал он и встал. Вэй Усяня же это разозлило. И здесь уже неважно, из-за гормонов ли или из-за того, что оно накипело. Просто разозлило. Он ведь пошёл навстречу! Вот он — сел перед ним, предлагая мир! Предложил извиниться за всё былое! Неужели Лань Цижэнь, который старше него на добрые десятки лет, не может просто перестать быть старым засранцем?! Хотя бы раз?! Лань Чжань, узнай, что Вэй Усянь попытался пойти с Лань Цижэнем на мировую, не стал бы смеяться над ним (то удел Цзян Чэна, безусловно), но стал бы отговаривать, мол, бесполезно и всё прочее, и он был бы прав. А Вэй Ин ведь думал о хорошем: Лань Цижэнь дедушка этого ребёнка, будет им, и Вэй Ин, потерявший родных, как и Лань Чжань, знал, понимал, каково это — быть оторванным от семьи. Думал: помирятся, и Лань Цижэнь одумается, ведь его же внук! Это так глупо — просить об этом, а теперь отказываться. Даже нелепо. Бессмысленно. Вэй Ин стал учителем, потому что любит детей. Не столько из-за омежьей сути, сколько потому что они милые, хорошие такие, и то было интересно — учить новому, помогать познавать мир. Он даже думал, что хотел учить их — в том числе — так, как не учили его самого: с пониманием. То есть, да, он не хотел быть таким же, как Лань Цижэнь: не злиться на учеников, не заставлять переписывать правила, и спрашивать, не беспокоит ли их что-то личное — он хотел стать для них и учителем, и другом, и наставником. Но и Лань Цижэню можно было отдать должное: исключая их ссоры, он учил неплохо и даже более, помогал отстающим по-своему. Он им, пусть и немного и давно, но восхищался. А потом стал ненавидеть. Повзрослев и укоренившись во мнении, что хочет учить детей, но иначе, он стал относиться к Лань Цижэню с затаённой обидой. Вэй Ин до сих пор был на него обижен, за многое — злился, но ведь пришёл, а он... — Вы эгоист, — выплюнул он и злобно посмотрел на старшего. — Так просили Лань Чжаня о внуке, а что теперь?! Вы гнобили меня всю школу, неужели этого было мало? Не отрицаю, я был тем ещё засранцем, но вы ведь учитель! Вы, проклятье, взрослый человек! Он выдохнул, встал, положив одну руку на живот. Нельзя волноваться — он помнил. Лань Цижэнь развернулся. — Как и ты не ребёнок. Ты должен понимать, когда и как лучше поступить. И должен понимать, что способен только разрушить жизнь Ванцзи, но никак не сделать её лучше! То, может быть, не было криком, но было чем-то близким к тому. Вэй Ин разве что не понимал. Чем таким он... Ах. Нет. Он мог. Лань Цижэнь прав. Он уже это делает: портит Лань Чжаню жизнь. Тот мог кого-то любить или мог бы полюбить в будущем, и пожелай он теперь завести с кем семью — на нём будет висеть груз в виде Вэй Ина, который ему не более друга, и их случайного ребёнка. Он зол на Лань Цижэня и не хотел бы этого признавать, но признавал. Он уже всё испортил. И всё-таки... Вэй Усянь положил руку на живот и мотнул головой. — Никакого аборта не будет и уже быть не может. Ему больше двенадцати недель, — сказал он и нахмурился. — Лань Чжань волен сам решать, быть ли ему рядом и помогать или забыть обо всём. Вы не вправе решать за него. И за меня. — Тогда и не пытайся со мной говорить, раз не можешь понять. На том их разговор и закончился. Лань Цижэнь ушёл, посмотрев так, будто готов был убить прямо на месте. А Вэй Ин тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. С этими гормонами хотелось и плакать от досады, и просто разгромить здесь всё. Неужели этот старик не мог просто засунуть своё эго куда подальше?! Нельзя волноваться, напомнил он себе и, выдохнув, встал: прогремел звонок.

***

Вэй Ин, отработав день, вернулся домой. Сегодня было непривычно тихо; он попросил Лань Чжаня, когда тот захотел приехать к нему сегодня, не приезжать. После разговора с Лань Цижэнем засела мысль: он обвинял его в эгоизме, но не эгоист ли он сам?! Решил оставить этого ребёнка, но не спросил, каково от этого Лань Чжаню. Сколько бы он ни злился на этого старика, но понимал: Лань Чжань теперь не оставит его, и не потому что любит и жить без него не может, а потому что он человек чести, даже если в их время уже не существует такого понятия и то — скорее пережиток прошлого; и всё-таки принципы этого человека он мог назвать только так. И раз они нечаянно заделали ребенка, тот не оставит их и поможет. Сможет ли Лань Чжань создать семью, когда найдет того самого, если будет держаться за Вэй Ина? Омега надеялся, что да. Он вздохнул. В эмоциональном плане этот день вышел утомительным. Или всё проще: из-за беременности он всё ещё уставал быстрее обычного. Но в итоге достав из холодильника питьевой йогурт и выпив его, он решил, что поскорее ляжет спать. Рано, но он ужасно хотел спать. Вэй Ин дошёл до ванной и собирался было в нее зайти, как вдруг заколебался и посмотрел на комнату Лань Чжаня. Его нет дома, но... Вэй Усяню очень не хватало его, до отчаяния хотелось почувствовать его запах. Или, может, не ему, а ребёнку. И он сдался. Осторожно подошёл к двери и тихо, как вор, зашёл в комнату, будто эта квартира не его, а эта комната — запретное для него место. Она действительно не выглядела гостевой. Несмотря на то, что у Лань Чжаня всё расставлено по своим местам и царит порядок, не то что в остальной квартире, всё-таки создается впечатление, что у этой комнаты есть постоянный хозяин, который просто задержался на работе и скоро приедет. И правда — отдельный островок этой квартиры. Омега подошёл к кровати и стащил из-под подушки пижаму Лань Чжаня, поднёс к носу и вдохнул... Сохранила. И решил сделать кое-что совсем наглое: заменил свою домашнюю одежду на пижаму Лань Чжаня. Та оказалась великовата, но окутавшего его запаха было достаточно; пижаму, впрочем, придётся постирать, чтобы Лань Чжань не заметил его запаха. Забрав свою одежду из комнаты друга, он дошел до ванной и почти было взял щетку, как вдруг заметил, что рядом с ней стоит ещё одна. Будто бы в этой квартире и правда жили двое, а не один. Он достал телефон, который был с ним почти всегда и позвонил Лань Чжаню. Тот, что удивительно, ответил почти сразу: — Ты оставил у меня зубную щетку? — спросил он, даже не поздоровавшись. Рассказывать, что стащил его пижаму, Вэй Ин не собирался. — Купил вторую. Ты против? — ответил тот и даже не стал упрекать за невежливость — Нет, что ты... Ты действительно частенько у меня бываешь, — рассмеялся он, скрывая неловкость. — Ладно, спокойной ночи, я очень устал. И отключился... Лань Чжань, кажется, хотел спросить что-то вроде: «Ты звонил только из-за этого?». Нашёл бы на этот вопрос, правда, одно слово — в своём стиле, — но Вэй Ину всё равно стало неловко. Таким темпом он может привыкнуть, что в его жизни стало больше Лань Чжаня, и после, когда тот станет отдаляться после рождения ребёнка и в конце концов найдет своего омегу, испытает боль.

***

Он привел себя в порядок, задержался в ванной чуть подольше, заколдованно глядя на эту зубную щётку, и в конце концов лёг спать. Поворочался. Покрутился. Поглядел в потолок, размышляя: какова будет жизнь без Лань Чжаня под боком? Сейчас он пах им, на нём была его одежде — а потом? Становилось тошно. Тряхнув головой, он зажмурился, хлопнул себя по щекам и попытался уснуть снова. Стереть мысли, прогнать их, но они возвращались: то о Лань Чжане, то о Лань Цижэне, то о семье, то о ребёнке. Он думал обо всём, представлял, воображал самое разное, терзаемый и волнением, и злостью, и горечью. Мысли, словно издеваясь, не хотели отпускать: цеплялись, возвращали, заставляли, будто врачи, смотреть на разные картины снова и снова, лишь бы измучить. Думать об этом всём было невыносимо. А если что-то случится? А что будет, когда Лань Чжань совсем оставит его, заменив новой омегой и ребёнком? Забудет ли о Вэй Ине?.. Забудет. Конечно забудет, ведь кто Вэй Ин, кто Лань Чжань и кто этот счастливый омега, который смог бы ему приглянуться однажды? Хороший, наверное, красивый, при деньгах и манерах, изящный. Как Лань Чжань, наверное, — такой же молчаливый, чтобы поддержать правильно, а не как Вэй Ин — шумом, хаосом и просто катастрофой. Именно её ведь он и учудил, верно? Утянул Лань Чжаня на какое-то неправильное дно. И утонул сам. И снова одна мысль перешла в другую — алую, в форме его квартиры. Никакой воды, никакого дна — ничего. Всё вроде бы хорошо, эта мысль —мечта? — счастливая, не странная (с какой-то стороны), за исключением красного освещения: и уютно, и тепло; он читал книгу, пока Лань Чжань был где-то под боком, а сам он уже был с большим животом. Гладил его. Чувствовал ладонью пинки. Смеялся — но над чем? Он понимал это как-то смутно, только знал, что трясётся от беззвучного, но в то же время какого-то отдающего эхом смеха, пока Лань Чжань улыбался, как, казалось, не улыбался никогда, и обнимал его за плечи. Вот оно — о таком он мечтает! О простом счастье, о любви и внимании Лань Чжаня. О том, чтобы он был рядом. Поддерживал, но не как друг и не вынуждено, потому что Вэй Ин в очередной раз всё испортил, а по собственному желанию. А потом Лань Чжань исчез — и вот она, горькая, серо-красная реальность, в которой никого рядом не осталось, только он и ребёнок в его утробе. Семья бросила, оставила, Лань Чжань… тоже где-то. Где? Ведь только что сидел рядом, руку протягивать не надо — казалось. Вот эта тьма и одиночество его и ждут, да? Такие же серые, омрачённые красным? Такие, в которых в этой крохотной квартирке останется он да ребёнок, и никого больше? В которой не останется ни тепла, ни запаха Лань Чжаня? Он не хотел такого. Настолько, что всхлипнул — глухо, надрывно; обнял себя за плечи, оставшись в одиночестве, уставился в пол и не мог понять: почему? — Потому что ты заслужил это, — сказало нечто скрипучим голосом. Вэй Ин вскинул голову, успел только распахнуть глаза, как оказался уже где-то. Не знает, пыльно ли здесь, грязно ли — просто где-то. Он не видел ни стен, ни потолка даже — бездна какая-то! Только понимал, что вдруг стало темно-темно, а над ним нависал кто-то злобный, с козлиной бородой и какими-то копытами, но лицом — Лань Цижэня. В руках (копытах?.. Он не понимал: то ли руки, то ли копыта, то ли гибрид; всё как-то размылось, будто от слёз) был скальпель. Зачем?! Вэй Ин ужаснулся, завертелся, но оказался будто заперт, сжат чем-то. — Ну-ну, — пропел тот каким-то по-змеиному мерзким голосом, — не вертись. Я почти закончил. Зверь в обличии Лань Цижэня (или он сам?.. Этот старик был способен на всё!) почти пел, и голос его был скользким, мерзким до каких-то жутких мурашек. Вэй Ин покрылся мурашками от макушки до пят. Как бы ни пытался повернуть голову — ничего не мог разглядеть. Что этот монстр с ним делал?! — Что вы делаете?! Чудовище засмеялось, но не остановилось. Вэй Ин ничего не чувствовал, кроме липкого страха. — Всего лишь лишаю нас одной ма-а-а-аленькой проблемы, — захихикало оно. — Не волнуйся, Совсем скоро тебе станет легко-легко. И А-Чжаню тоже. Тело затряслось от страха, в горле встал ком. А после Лань Цижэнь — или монстр, который принял его обличие?.. Неважно! — поднял руки, окропленные кровью, над ним и протянул что-то… бесформенное. Чудовищное. Мерзкое. Опустил взгляд — понял, что это вытащили его — его! — ребёнка! На живую! Прямо так! Вырезали, лишили, превратили в месиво из крови, кишок и плоти, изрезали, искрутили и вывернули наружу, чтобы оно обливалось кровью на него, доказывало: мёртв. Пульс подскочил. Дыхание сбилось, застряло в горле с криком. В голове стало пусто. Зазвенело. Застучало. Пронзило вспышкой боли настолько сильной, что хотелось скрутиться пополам, в комок, сжаться, взмолить, закричать, разорвать его самого на части, прямо так вырвать каждый волосок его козлиной бородки!.. Но не получалось. Мёртв… Он закричал. Вскочил, наконец-то освободившись от пут, и зашарил рукой по животу. Он выдохнул — немного большой, но определенно не полый. И не вспоротый. Его трясло. По лицу скатывался пот. Вся одежда и постель намокли, волосы — спутались, слиплись в бесформенное что-то, что мешало смотреть даже в стену собственной спальни. Дыхание спёрло. Мысли спутались, как реальность — со сном, но он сам не зная как нашарил на тумбочке телефон и набрал единственный номер, который пришёл в голову. Не матери, не сестры, не тем более брата или отца, а Лань Чжаня. Пошли гудки. Один. Два. Три… Под этот размеренный звук он постепенно успокаивался. Он не переставал трястись — от холода? Страха? — но дышал куда более ровно, чем прежде, пусть и глубоко и тяжело. И потом, когда гудки закончились, а по ту сторону динамика раздался хриплый голос друга, Вэй Ин резко запаниковал и отключился. Боже, и что он делает?.. Он кинул взгляд на будильник на тумбочке: два часа ночи, а он позвонил Лань Чжаню... О чем он вообще думал?! Разбудил его и даже не ответил. Вэй Ин надеялся, что тот не вспомнит об этом. Сам бы он точно не вспомнил, если бы его выдернули из сна ночью. Разве что не в случае кошмара. Погасив телефон, он прикрыл глаза и надеялся снова уснуть, но в голову лезли и лезли мысли, а перед глазами маячили, всё не оставляя его в покое, обрывки сна. Вэй Ин не знал, сколько пролежал так, зациклившись на этом сне; в конце концов он оказался слишком возбужден, чтобы уснуть. И не в хорошем смысле этого слова. Он вздохнул: хорошо, что уснул в пижаме Лань Чжаня, но странно, что запах того не подавил кошмар; дома было прохладно, а переодеваться не хотелось, так что он просто укрыл плечи пледом. В этом виде он и поплёлся на кухню. Напоминал себе соблюдать режим питания и успокаивал себя тем, что если не сможет уснуть — возьмёт книгу. Единственное но — завтра на работу, и на первых уроках он будет клевать носом вместе с детьми. На кухне он нашёл ромашковый чай. Чай сам по себе Вэй Ин пил редко, особенно — травяные, но так как Лань Чжань любил их, в его квартире хранился такой, и был этому рад: вспомнил, что ромашка успокаивает. Только он поставил завариваться чай, как зазвонил домофон. Вэй Ин моргнул. Кого занесло в такое время? Неужели Цзян Чэн куда-то влип? Впрочем — нет, скорее сам Вэй Ин бы вломился в дом Цзян Чэна в два часа ночи, возможно, весь в крови или пьяный, но не брат. Но, с другой стороны, только он и приходил в мысли. Никто другой не был на это способен, поэтому он подошёл к домофону и, сняв трубку, произнёс: — И какого черта ты приперся, братец? Но с другой стороны прозвучал ровный, спокойный голос, который определённо принадлежал не его брату: — Вэй Ин, это я. Открывай. — А?! Вэй Ин, удивлено моргнув, оторвал трубку от уха и посмотрел на нее. Это был голос Лань Чжаня, но что он тут делал?! Сейчас, черт побери, глубокая ночь, и Лань Чжань должен спать, а не стоять под дверью его дома. Но, вздохнув, он нажал на кнопку, чтобы впустить того, и заранее открыл дверь. Только Лань Чжань придёт, омега сразу его расспросит. Стоило Вэй Ину отойти от двери, как он в панике оглядел себя. Черт! Черт! И еще раз черт! Он ведь в пижаме Лань Чжаня, тот всё поймёт! Боже, как стыдно! И почему он в последнее время перед ним то в одной футболке, то в его пижаме! Ладно, он сделает вид, что все как обычно, ничего необычного. Совершенно ничего. Он вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться, и когда Лань Чжань показался в дверях, Вэй Ин улыбнулся, старательно игнорируя то, как он палится перед человеком, в которого тайно влюблен. Омега заметил его взгляд. И заметил, что тот был несколько взвинчен. Помимо вопроса, было и беспокойство, и ещё одежда его... Сколько раз в жизни Вэй Ин видел его одежду помятой? По пальцам одной руки сосчитать. Исключительное пренебрежение с его стороны. И только тот попытался спросить: — Ты... — Вся моя одежда в стирке, а в доме холодно, — не выдержал он и перебил, не желая ни слышать вопрос, ни краснеть. Показалось ли ему, или уголки губ Лань Чжаня поднялись вверх? Он что, смеется над ним?! Да как он может?! Но не успел Вэй Ин обидеться, как пришло время краснеть. — Я хотел спросить, в порядке ли ты. Вэй Ин от нервов почти засмеялся: сам же себя и загнал в неловкую ситуацию. Только он так мог. Лань Чжань вряд ли бы стал акцентировать на таком внимание. Да, это смущало, но он, наверное, не спросил бы, а вот — примчался из-за его звонка. — Ах, да.... Прости. За всё. Я просто.... Даже не знаю.... Набрал тебя не подумав, а потом мой мозг окончательно проснулся и я понял, что не стоит тебя будить. Ничего страшного, просто кошмар. Попью ромашку и лягу. Лань Чжань будто бы расслабился. Вэй Ину стало его жалко: он поднял его посреди ночи; помимо прочего, он не хотел рассказывать, что ему снился его дядя. И всё-таки время было позднее, он определённо не хотел отпускать Лань Чжаня, ведь кто знает, что может случиться. — Оставайся на ночь. Хочешь чаю или пойдешь спать дальше? — Посижу с тобой. Вэй Ин улыбнулся. Значит, без чая, но не оставит его. Шутливым жестом предложив ему пройти на кухню, он и сам пошёл за ним, как только закрыл дверь. Вэй Ин налил чай и сел за стол. Лань Чжань устроился напротив и все же спросил: — Что тебе приснилось? Вэй Ин прикусил губу и отпил чая, обдумывая, как лучше рассказать. Поставив чашку на блюдце, он произнёс: — Как я теряю ребенка, как его насильно достают из меня... Мёртвым. В двух чертах. Кратко. — Вэй Ин... — Со вздохом сказал альфа и осторожно сжал руку Вэй Ина в своей, как бы выражая поддержку. — С ним всё хорошо. Это сон. — Я знаю. Спасибо, что пришел. Мужчина улыбнулся другу и убрал руку. Это было приятно. Вдруг подумалось: как Лань Чжань держится и не засыпает? Он ведь никогда не бодрствовал ночью. Вэй Ин надеялся, что ему не придётся тащить его до кровати. Будь всё как раньше, это не стало бы проблемой, но сейчас он носил ребенка и ему могло стать плохо. Но удивительно: первым заклевал носом Вэй Ин. Глаза закрывались, он даже опёрся об руку, чтобы не упасть и допить чай. В какой-то момент он всё-таки закрыл глаза, а в другой — оказался в тепле и сандале. Его подняли, а после несли, а он только и мог, что вжаться и дышать этим запахом. И когда его стали укладывать, он не захотел расставаться с этим теплом и запахом, потянулся за ними, сумев ухватиться за руку Лань Чжаня и крепко её сжать. — Не уходи. Не оставляй меня одного. — Вэй Ин, я буду в квартире. Отпусти. Но он не отпускал... Хотел спать рядом с этим теплом и запахом. — Не оставляй меня, пожалуйста, — прошептал он в полузабытье. Вэй Ин услышал вздох. В следующую секунду рядом с ним прогнулась кровать, и он улыбнулся, так и не открыв глаз. Их накрыло одеялом. Вэй Ин устроился поудобнее, прижавшись к Лань Чжаню, и окончательно уснул.

***

Вспоминать о постыдном — дело безусловно святое. В первые дни ты себя накручиваешь, после — в случайный момент вспоминаешь, накручиваешь снова и пытаешься избавиться от этого ужаса в своей голове посредством чего-угодно. — Учитель Вэй... вы снова говорите себе под нос... — сказал ему как-то раз ученик во время занятия, и он поймал себя на том, что бормочет какую-то несусветную чепуху про ужин (противную мысль ведь всегда проще прогнать другой, верно?). — Учитель Вэй, вы в порядке? — спросил ученик в другой раз, пока он вдруг застыл с мелом у доски. За спиной шептались, смеялись — дети, что с них взять? А он... А он вспоминал и отчаянно хотел украсть маховик времени, ну или ту телефонную будку прошлого века, — да что угодно, неважно что! — лишь бы вернуться в прошлое и дать себе смачного подзатыльника. Позвонить Лань Чжаню посреди ночи, непреднамеренно выдернуть его из дома, а потом ещё заставить лечь рядом — кто ещё мог учудить подобное?! Естественно, только он. Ни у кого другого не хватило бы ни духа, ни смелости. И ведь что думает Лань Чжань?.. Он боялся его квартиры после того случая, и вроде бы та ситуация почти сошла на нет (скорее увеличилась в размерах в талии, но пустяки), а теперь... Что теперь? Боится ли снова, злится ли на Вэй Ина, что он снова пересёк границу? Но не спросить... Страшно. И стыдно. И настолько, что некоторые коллеги стали обходить его стороной (как он потом узнал — из-за того, что в такие моменты от него пахнет довольно... ярко. Что подразумевалось под тем, никто не объяснил). И так всю неделю: то он забудет, что вообще-то ведёт урок (в результате чего дети вечно окликают его и теперь шутят да разносят слухи), то — что в учительской, на улице или в магазине (из-за чего люди косятся на него, будто на сумасшедшего); иногда он забывал, что даже дома, а рядом сидит или копошится на кухне милый-добрый Лань Чжань (который стал захаживать к нему, чтобы поделать то и это под разными предлогами)... От него даже не спрячешься: тот заботится о нём, как... Эту сладко-приторную мысль он себе не позволяет. Но почему-то позволяет другую и постоянно винит себя да загоняет. — Очень стыдно... — сказал он сам себе и прикусил кончик пальца, поджав под себя одну ногу. — Ай, ну что за дурак?! Он взлохматил свои волосы и заскрежетал зубами. Дурак, дурак, дурак! — Дулак! — весело повторил за ним Цзинь Лин. И только тогда, когда охнула Цзян Яньли и цокнула языком мать, он пришёл в себя. — Это плохое слово, А-Лин, не повторяй его, хорошо? — нежно попросила сына мать, но тот, что свойственно малышу его возраста, повторил это слово ещё несколько раз. Сестра пыталась успокоить сына, а вот приёмная мать смотрела с осуждением. Вэй Усяню не осталось ничего другого, кроме как сжаться в комок и прошептать «Простите». — Ничего страшного, — улыбнулась ему Цзян Яньли. — Но, А-Ин, ты в порядке? Ты весь такой... взвинченный. Ты не помнишь? Тебе вредно волноваться. Вредно-вредно... Все так говорят. Все, кто знают. А он и не волнуется, просто... Постоянно вспоминает свою оплошность и не понимает, как мог всё так испортить. Ну ведь надо было просто не брать телефон... И его пижаму, своей что ли мало? Его руку сжали. — А-Ин, — с укором обратилась к нему самая лучшая сестра в мире. — В чём дело? — Наверняка снова сжёг плиту и теперь боится сказать об этом, — фыркнула Юй Цзыюань, забрав у дочери внука. Тот радостно залепетал и замахал руками. — Это было всего раз!.. — Три раза, — поправила его Юй Цзыюань, на что Вэй Ин закатил глаза, а Цзян Яньли тихо рассмеялась в кулак. — Ну три! И что? — он насупился, но почти сразу понуро опустил плечи. — Не сжигал я ничего... Просто приснился кошмар... Ужасный. А потом я как всегда всё испортил! Сестра ласково погладила его по руке; от неё пахло приятно: свежими лотосами и немного цитрусом и молоком. Этот микс странным образом успокаивал, но далеко не так, как сандал Лань Чжаня. Всё-таки в нём начинали играть гормоны. — Это нормально. Для тебя всё ново, в первый раз боишься даже лишний раз не так потянуться! — смеялась она. — Расскажешь нам, что случилось? Будь здесь Цзинь Цзысюань или Цзян Чэн, он бы отказался, потому что первый не настолько ему друг, а второй — стал бы смеяться над ним, издеваться и всё такое; Цзян Фэнмянь пускай и был его приёмным отцом и вообще омегой, родившим двоих детей, но сколько бы он ни хвалил его в детстве, а доверительных отношений у них всё-таки не вышло. По крайней мере, таких, как между отцом и сыном, даже если не родными, и тем более омегами. Сестре он мог бы доверить даже самые страшные тайны — она никогда не осудит его, а Юй Цзыюань... Она всегда ругала его, упрекала, но всё-таки заботилась о нём... Она проявляет любовь по-своему. Иногда Вэй Ину хотелось спросить, какое у неё было детство, но одёргивал себя: имеет ли он право знать? И всё-таки вся эта ситуация заставила его посмотреть на их отношения под другим углом. Она готова его защищать как члена своей семьи. Она считает его сыном, в конце концов. Юй Цзыюань, будто бы по-своему восприняв его молчание, перехватила Цзинь Лина по-удобнее и определённо хотела было уйти (наверняка ведь решила, что лишняя здесь), как Вэй Ин заговорил. Рассказал про кошмар, что скорее всего действительно переволновался из-за разговора с Лань Цижэнем и как случайно разбудил Лань Чжаня. Он не стал говорить только о том, что еще и заставил его спать рядом — потому что до сих пор очень стыдно! И выдохнул: стало как-то даже легче. Будто гора с плеч свалилась. Юй Цзыюань хмурилась, а Цзян Яньли нежно улыбалась. — Ванцзи такой чуткий мужчина, — произнесла она, сжав его руку. — Береги его, А-Ин. Вэй Ин насилу улыбнулся. — Конечно... — Почему Лань Цижэнь настолько тебя ненавидит? — вдруг прервала его Юй Цзыюань. — Когда ты был подростком, вечно доставлял ему и нам одни хлопоты, так что я могу его понять. Но сейчас? Стоило ей нахмурится ещё сильнее, и Цзинь Лин едва ли не заплакал. Цзян Яньли пришлось забрать его, пока не случилось истерики. — Он сказал, что я разрушу жизнь Лань Чжаня... И он всё ещё думал, что это так. В любом случае... они не подружатся и особенно — не помирятся. Юй Цзыюань презрительно хохотнула. — Этот старый... — она оглянулась на Цзинь Лина и предусмотрительно проглотила следующее слово. — В общем, я догадываюсь. — Мама?.. — осторожно обратился к ней Вэй Ин. — Научился-таки мамкать в свои двадцать пять, вы посмотрите! — она хмыкнула. — А-Ли, вы с Цзысюанем разве не собираетесь в отпуск? Вэй Усянь выдохнул: переводит тему. Цзян Яньли улыбнулась им и кивнула, вдруг передав снова счастливого сына дяде. Вэй Ин вдруг перепугался, заволновался: а он вообще может держать на руках такого пухляша?! Не то чтобы А-Лин сколько-нибудь пухлый малыш, просто он весит под свой возраст уже немало! Даже на колени немного давит! А вдруг вообще уронит?! Боже, и как он с такими страхами собирается быть отцом и как мог он вообще так беззаботно носить это солнце на руках раньше, когда сам не носил в себе ребенка?! Кошмар! — Собираемся, — согласилась Цзян Яньли, пока Вэй Усянь переживал внезапную панику, а А-Лин улыбался ему десятью зубами. — А-Ин, присмотришь за А-Лином недельку? Мы улетаем в конце месяца. То есть через две недели... Погодите, что?! — Я?! — испугался Вэй Усянь. — Ты же всегда просишь об этом маму! — А в этот раз мы решили, что тебе будет полезно пережить подобный опыт. Подготовиться. Советом я разумеется помогу. — А если я не справлюсь?.. А если что-то случится?! Да он ходячая катастрофа, какой ребёнок! Он не начал ещё толком бояться за своего, как ему пихнули чужого (родного, но всё-таки чужого)! Разве сможет он справиться, позаботиться о нём? Как это вообще делается?! Цзян Яньли рассмеялась и похлопала его по руке. — Ты кормил его, укладывал спать и даже разок менял ему подгузники. Ты справишься, А-Ин! Вспоминать, как он делал это последнее, не хотелось по многим причинам... Цзян Чэну тоже. Но... Сестра была права: он уже делал всё это. Теперь Цзинь Лин старше, сообразительнее... и упрямее! Боже, а как уставал даже Цзинь Цзысюань! И всё-таки он обязан постараться! Мысленно и морально подготовиться, прибраться в квартире как следует (хотя доля этой обязанности, о боже, почему-то оказалась на плечах Лань Чжаня) и ещё... А надо ли говорить об этом Лань Чжаню? Кто знает, какой график ждёт их на той неделе и вообще — задержится ли он в его квартире. Пожалуй, нет — будет решать проблемы по мере их поступления. Цзинь Лин вдруг вцепился в его одежду и улыбнулся. — Я справлюсь, — сказал-пообещал он и себе, и сестре, и матери, гордо кивнувшей, и Цзинь Лину.