Тридцать три несчастья

В детстве Арсения всегда ругали, если он умудрялся заболеть. Особенно, если это вдруг выпадало на какой-то важный период, и ему приходилось пропускать учёбу, или, например, семейные праздники. Он отчётливо помнит отчаянные и бесполезные попытки скрыть кашель, свои неоднократные походы в школу с температурой, которую он не хотел показывать, откуда его, в большинстве случаев, отправляли домой уже учителя с медсестрой. А дома его ругали, конечно, корили за безответственное отношение к своему здоровью, но заботились. Мама готовила супчик и отпаивала его разными чаями, включала мультики по телевизору, и вот подобные периоды маленькому Арсюше нравились уже чуть больше. Как следствие, взрослый Арсений болел редко и болеть ненавидел. Каждый раз, когда это всё же неизбежно случалось, он практически физически ощущал, как всё упускает, всех подводит, и жизнь протекает мимо него. Так и в этот раз: на курсах завоз новых учебников, а на импровизации усиленные репетиции и подбор игр для выступления, не говоря уж банально о том, что его ученикам придётся пропустить несколько занятий и выпасть из устоявшегося уже ритма. Везде всё течёт бурным потоком, а Арсений, видите ли, берёт недельный больничный, и лежит камнем дома, и ни чужая курточка, ни обнимашки не уберегли его от такой страшной участи. Почувствовав подозрительное першение в носу и горле на утро воскресенья, Арс сделал всё, чтобы это не переросло во что-то большее: пил мерзкие порошки от простуды и много жидкости, полоскал горло, и, вроде бы, к вечеру стал чувствовать себя значительно лучше. А утром понедельника не смог нормально дойти до ванной. Пришлось, не без настойчивой помощи Антона, сдаться и позвонить Паше. Арсений просит у него четыре дня больничного, с полной уверенностью, что к тому моменту уже полностью восстановится, но Шастун, услышав это, отбирает телефон и отдаёт только убедившись, что Добровольский и не собирался слушать этот бред «трудоголика-ебучего-с-температурой-тридцать-девять» и даст ему неделю. Убедив возмущённого больного, что мир без него не остановится, и насильно накрыв его дополнительным одеялом, Шаст уходит на работу. Он принимает и разгребает за Арсения партию учебников, а уже вечером суетливо приносит ему в комнату чай с малиной и баночкой мёда, которую, по его словам, занёс Серёжа. Ещё через какое-то время с кухни доносится голос Майи и активное громыхание посудой. Через полтора часа у Арсения в комнате магическим образом появляется куриный бульон с лапшой, луком и чесноком, вместе с, собственно, автором этого шедевра. Арс ничего не ел целый день — не было аппетита — и не особо-то чувствует голод сейчас, но бульон съедает почти полностью. Антон по-детски пристально следит за траекторией движения его ложки и создаётся впечатление, что дай ему волю — он бы выхватил её и накормил больного сам. Арсению от такого некомфортно: он небритый, потный весь, а глаза, как и нос, наверняка красные и воспалённые. Возникает спонтанное желание выгнать Шастуна и подпереть чем-нибудь дверь изнутри, чтобы тот не заходил и не смотрел, но Арс прекрасно понимает, насколько это иррационально, и потому лишь терпит давление и сипло благодарит за суп. — Ну вкусно хоть? — тихо спрашивает Антон, забирая тарелку. — Я по маминому рецепту готовил, она мне в детстве всегда такой делала. — Знаешь, я сейчас не особо прям прочувствовал, но я уверен, что если процессом руководила Майя, то там даже ты вкуса не испортишь, — слабо улыбается Арс. Шастун, молча, едва заметно ухмыляется в ответ, легонько треплет накрытую двумя одеялами коленку, и выходит с тарелкой из комнаты. Арсений немножко тает: и буквально — от высокой температуры, и фигурально — от подобных неожиданных проявлений заботы; и проваливается в сон до самого утра. На второй день он уже самостоятельно перебирается с одеялом на кухню, где пьёт очень много чая, наконец почти полноценно наслаждается лапшой с луком и чесноком (оказывается правда вкусно), и смотрит Люпена в оригинале. Хватает его, конечно, ненадолго, и через пару серий он уже уползает обратно в родную кроватку, проведя оставшуюся часть дня во сне и всевозможных переписках, в том числе и с Антоном. Раньше им как-то не приходилось общаться дистанционно — оба всегда были в шаговой доступности друг от друга, и списывались разве что по бытовым вопросам, ограничиваясь парой фраз. Теперь же выясняется, что Шастун любит использовать разные абсолютно идиотские эмодзи, на которые Арсений отвечает смайликами, скобочками и гифками, и совсем чуть-чуть умиляется тому, как его собеседник, например, дополнил всеми вариациями собачки и несколькими сердечками своё сообщение о том, что Мягкова привела на работу Толика. Без фотографии щенка Арс, разумеется, тоже не остаётся. На третий день он уже чувствует себя получше и даже принимает душ и одевается чуть приличней, хотя всё ещё благоразумно отлёживается под одеялом. Ещё ему неожиданно пишет старая знакомая Катя — актриса в одном небольшом театре, с которой Арсению когда-то довелось поработать. Варнава понравилась ему сразу: дерзкая, активная, смелая, но при этом чуткая, интересная и невероятно добрая — она завоёвывала сердца не только артистизмом, но и просто тем, что решительно не боялась быть собой. Они какое-то время просто обмениваются новостями, а потом девушка рассказывает про новый спектакль одного её друга, куда как раз набирают актёров, и вот именно Арсений, как ей кажется, подойдёт им больше всего. Катя говорит, что замолвит за него словечко, на что Арс, конечно же, реагирует крайне отрицательно, но прекрасно понимает, что это бесполезно; если Варнава чем-то загорелась, то её уже не остановить. К тому же, он и правда не против поучаствовать: идея кажется ему смелой и интересной, а до кастинга на следующей неделе он уже тысячу раз успеет выздороветь. Арсений, на самом деле, очень скучает по театру: классическому, пластическому, маленькому, большому — да по любому, так что плюёт на то, как мало свободного времени у него останется, если его утвердят на роль (когда это вообще его волновало?), и соглашается. Утром четвёртого дня он нервно ходит по гостиной и гундосит собирающемуся на работу Шастуну что-то про смерть от скуки и использование в таких случаях технологий дистанционного обучения. — Да сиди ты уже спокойно, отдохни ещё три денёчка, — Шаст лишь закатывает глаза и предлагает вечером чего-нибудь вместе посмотреть: «Только не слишком заумное чёнить, а то я точно усну после работы», на что Арсений с радостью соглашается. Немного поразмыслив, он пишет Антону, что он бы посмотрел что-нибудь Марвеловское, предоставляя выбор между «Человеком-муравьём» и «Веномом», на что тот через какое-то время отвечает сообщением с эмодзи муравья и бегущим человечком. Арс переделывает за день всё, на что сейчас способен: закладывает стирку, проверяет домашние задания учеников, переписывается с Серёгой, снова смотрит сериал на французском, неодобрительно разглядывает своё осунувшееся отражение в зеркале и терпеливо ждёт вечера. Когда Шастун наконец возвращается, Арсений уже готов на стену лезть. На ум приходит не совсем уместное сравнение с замужней жизнью образцовых домохозяек из шестидесятых, вечно сидящих дома и ждущих своих благоверных с работы — Арс ловит себя на мысли, что искренне им сочувствует. Пока Шаст уходит принимать душ и переодеваться, Арсений высыпает принесённые им чипсы в глубокую тарелку и подключает ноутбук к телевизору.

***

— А вот почему есть и человек-паук, и стрекоза, и человек-муравей, а какого-нибудь там человека-жука до сих пор нет? — задумчиво спрашивает Арсений где-то в начале фильма. Антон делает бровки домиком и смотрит на него, поджав губы в улыбке: — А его главной слабостью было бы то, что если его перевернуть на спину — он не сможет подняться, правильно? Арс улыбается, кивая. — А потом замутили бы какой-нибудь коллаб с муравьём и назвали бы… — ЖиМ? — перебивает Антон и ржёт, прислонив ладонь ко лбу, после получения положительного ответа. — «Жим лёжа», сиквел «Жим сидя» и приквел «Жим стоя», блять, от авторов таких шедевров, как «Анжуманя» и «Бегит». — Не, ну это их ранние работы, — заливисто смеётся Арсений. После этого оба возвращаются к просмотру, но когда на экране Скотт Лэнг сталкивается с Соколом, слева от Арсения раздаётся размеренное дыхание. Шастун всё-таки уснул, склонив голову набок и чуть ли не укладываясь на чужое плечо. Арс тихонько разворачивается к нему всем корпусом и… смотрит, положив голову на спинку дивана. Антон шумно сопит, приоткрыв рот. Он вообще громкий во всём: и дышит громко, и пыхтит, и всегда стучит конечностями по всевозможным поверхностям, будь то мерное постукивание пальцами по столу, или дёрганье ногами под ним. И, наверное, это бы даже раздражало, не будь оно неотъемлемой частью такого яркого человека, чьё отсутствие оттого ощущалось так же явно, как его присутствие. Как только шумный Шастун появился в этой квартире — он заполнил её целиком и полностью, раскрасил всё в свои яркие цвета, не оставляя никому вокруг другого выбора, кроме как раскраситься тоже. Вот и Арсений попал под этот обезоруживающий поток красок, но не жалел об этом совершенно. Даже сейчас парень рядом как будто излучал свет, просто немного более спокойный и мягкий, чем обычно. Он в данный момент и сам буквально олицетворение мягкости: лицо расслабленно, такие хрупкие без колец руки сложены на коленях, светлые пушистые ресницы немного подрагивают, пухлые губы приоткрыты, а на лоб падает выбившаяся из кудрявой чёлочки прядь. Арсений вообще как-то слишком легко привязался к этим светлым волнам — когда он впервые увидел Антона с неуложенными после душа кудряшками, в сердце что-то ощутимо ёкнуло. После этого хотелось выть волком каждый раз, когда из ванной доносился шум проклятого фена, которым его сосед выпрямлял волосы перед выходом куда бы то ни было. Наверное, скоро он всё-таки не выдержит и выкинет устройство в окно со словами «Лети и не возвращайся!». Арс поддаётся соблазну и медленно тянется поправить выбившуюся прядку, но в последний момент сам себя останавливает, вместо этого просто накрывая Шастуна своим пледом, после чего залипает ещё пару секунд, выключает телевизор и уходит с ноутбуком в свою комнату. Почему-то такая мелочь, как простое касание волос, кажется Арсению чем-то слишком интимным, и явно не тем, что Антон бы одобрил, будь он в сознании. От понимания этой истины становится немного больно, но Арсений переживёт. Ему уже, всё-таки, не впервой.

***

Антон немножко злится. Причём не совсем понимает, на что, или на кого именно, что подбешивает ещё больше. Зачем он это сделал? И почему в итоге передумал? Зачем вообще было вносить эту путаницу, чтобы в последний момент одёрнуть руку? Нет, ясное дело он не знал, что Шаст проснулся как только почувствовал копошение рядом, но какого ж хрена? Он бы наверняка не думал об этом так много, если бы его друг довёл дело до конца, и ситуация тогда стала бы чуть менее двусмысленной. Антон лежит в своей кровати и листает страницу соседа в инсте — от раздражения, естественно! Вот он показывает своё неумение сидеть на стуле, вот налепил улиток на солнечные очки (ну что за придурок, где он только их нашёл во время пробежки?), а эту фотку вообще сделал сам Шастун, когда они гуляли в парке. Лайкать он их, конечно же, не будет. И везде эти идиотские хэштеги, откуда только человек их берёт каждый раз? Тут Шаст вспоминает про инстаграм, который ему скинул Стас. Набирает в строке поиска и заходит на страничку Иры. Вот где образцовое ведение инстаграма: только эстетичные фотки, разбавленные фотографиями самой девушки, и никаких дебильных хэштегов и подписей. Идеально. На часах чуть больше, чем десять вечера, и Антон решает написать в директ. В конце-концов, если вдруг она уже спит, ответит утром. Или вообще не ответит — это ведь никого ни к чему не обязывает. Она не оправдывает надежд и отвечает практически сразу же. Договариваются встретиться в каком-то ресторане завтра после работы, после чего Шастун шумно выдыхает и отбрасывает телефон в сторону, закрыв лицо руками. Он сам плохо понимал, зачем вообще это начал; ему ведь, на самом деле, не очень-то и хочется идти на это свидание, а он точно никогда не хотел стать тем человеком, который начинает встречаться с другими просто со скуки. Это ведь пиздецки эгоистично, пользоваться искренним интересом постороннего человека просто, чтобы что-то там себе доказать, верно? Но вот он здесь. И завтра попробует в кои-то веки занять голову чем-то, кроме взрослого мужика «с нюансами», живущего в соседней комнате. Это же нормально, хотеть иногда развеяться и познакомиться с новыми людьми? Тем более с девушкой. Парень он давно уже свободный; расставание с Ниной прошло, на самом деле, довольно спокойно — оба прекрасно понимали, что зашли в тупик и ничего большего друг от друга не хотят, и разошлись по обоюдному согласию. Сначала, конечно, было трудновато жить без человека, с которым ты был практически постоянно на протяжении восьми лет, но это просто в силу привычки. А привыкнуть можно к чему — или к кому — угодно, и довольно быстро. Вот к Арсению, со всеми его тараканами, Шаст же уже успел привыкнуть, несмотря даже на разницу в возрасте? Прошло чуть больше месяца, а тот уже привнёс в рутинную жизнь Антона просто невероятное количество нового, и он теперь вообще не представляет, как будет когда-то съезжать, и как сможет жить без всего этого. А ведь рано или поздно разделиться придётся — жизнь такая штука… В общем, чувствует Шастун себя невероятно паршиво. В голове Броуновское движение всевозможных мыслей, и некоторые из них, безусловно, стоило бы поймать и разобрать подробнее вотпрямщас, но делать этого не хочется совершенно. Подумает потом. И о странной недосказанности, и о явном искрящемся напряжении, которое всё сложнее игнорировать, и о том, что дрочить на гетеросексуальное порно в последнее время не получается совсем, и о том, наконец, что необходимость подрочить вообще возникает просто от случайных мыслей об одном и том же мужском образе — обо всём Шастун подумает потом. Сейчас хочется просто заткнуть мозг и уснуть, а проснувшись, может быть, понять, что весь этот непонятный период с момента переезда в эту чёртову квартиру был просто сном.

***

На пятый день своего больничного Арсений пытается понять, почему Антон, во-первых, не зашёл с утра его проведать перед работой, а во-вторых, почему если и отвечает на его сообщения, то как-то… не так? Не мог же он вдруг обидеться за вчерашнее недокасание? Или всё-таки мог? От такой догадки всё внутри переворачивается, и Арс изо всех сил пытается убедить себя, что тот ну никак бы это не почувствовал, и, наверное, просто устал тащить всё на своих плечах всю эту неделю. Он ведь взял на себя и работу, и уборку, и готовку, и на импровизаторское собрание один раз съездил точно, и при этом всём умудрялся как-то дополнительно позаботиться о выздоравливании своего соседа… Арсений решает, что нужно хоть как-то загладить свою вину за временное скидывание на Шастуна всех своих обязанностей. Первое, что приходит на ум — приготовить вкусный ужин и, может быть, даже открыть бутылочку вина, так что Арс идёт в магазин. В первый раз за этот октябрь он выходит на улицу, из предосторожности закутавшись в кучу слоёв всего, чего только можно, и с огромным удовольствием вдыхает морозный уже воздух полной грудью. В магазине само собой решается, что на ужин у них сегодня будет паста — да, банально, но зато сложно испортить, и всем точно придётся по вкусу. Вино у них дома имелось, давно уже стоит на полке, дожидаясь своего часа. Арсений, на всякий случай, берёт ещё и пару бутылочек пива, упорно отгоняя мысли, что всё это как-то подозрительно смахивает на попытку в романтический ужин при свечах. «Ага, а вместо свечей подожжём эти два коктейля Молотова», — горько усмехается Арс и идёт на кассу. Дома он включает музыку погромче, и, пританцовывая под Jump Around, неторопливо приступает к готовке. Песни и исполнители сменяют один другого: Би-2, Пирокинезис, Сплин, Земфира, какой-то непонятный рэп, который в плейлист, видимо, добавлял Антон, а Арсений искренне кайфует от процесса, без стеснения подпевая там, где знает текст, да и где не знает тоже, и настроение заметно улучшается. Заканчивает как раз ближе к вечеру — феттучини действительно удаётся на ура — и выключает так некстати подброшенные рандомом Звёзды в лужах. «Вот теперь точно образцовая домохозяйка из шестидесятых, остаётся только платье надеть подходящее и бигуди снять», — думает Арсений, накрыв стол и поглядывая на время: по идее, Шаст должен быть вот уже с минуты на минуту. Однако Антон не приходит ни через несколько минут, ни через час. Арсений немного нервничает, включает какой-то исторический канал на телевизоре и присаживается на диван. Проходит ещё полчаса, его соседа всё ещё нет. Арс пишет ему в вотсапе, но сообщения даже не доходят, и тогда он решает позвонить. Трубку никто не берёт. Ещё через полтора часа он уже готов обзванивать все морги, полицейские участки и больницы, но решает не устраивать истерики, и снова заходит в их диалог. Сообщения отмечены двумя галочками, что внушает хоть какую-то небольшую надежду, но Арсений всё равно волнуется. В таком беспокойном состоянии он и вырубается под фоновый бубнёж из телевизора. Ему снится что-то смутно-тревожное: опустевшая квартира; безуспешные попытки догнать такую знакомую спину; кто-то ругается на него за то, что на подоконнике умер кактус; и что-то ещё, что совсем сложно собрать во что-то более-менее чёткое, пока он, вздрогнув, не просыпается от хлопка входной двери. Арсений, с одной стороны, чувствует облегчение потому что с Антоном всё в порядке, а с другой — очень хочет устроить сцену по поводу того, что предупреждать, блин, надо, если где-то задерживаешься, а тебя кто-то ждёт! Да, даже если ты об этом не знаешь, придурок. Из вредности, Арс не встаёт и продолжает лежать на диване, скрестив руки на груди, спиной ко входу в гостиную, следя за перемещениями высокой тени, и прислушиваясь к шастуновским шагам. Судя по всему, тот заметил накрытый стол и теперь молча стоял, разглядывая его и о чём-то размышляя. После этого шарканье ног приближается, и Арсений на всякий случай закрывает глаза, притворяясь спящим. Антон обходит диван и садится на корточки напротив, оказываясь к нему совсем близко. Какое-то время просто дышит почти в лоб, а потом Арсений вдруг чувствует, как чужие пальцы ласково убирают съехавшую чёлку с его лица, самыми кончиками чуть влажно огладив скулу по пути обратно. Ещё через пару секунд Шастун встаёт и со вздохом идёт убирать со стола: вот он расставил тарелки, накрыл сковородку крышкой и убрал в холодильник вместе с вином. Вот шаги отдаляются, и слышно, как закрывается дверь его комнаты. А вот раздаётся драматичный грохот рухнувшего сердца, но это уже со стороны дивана. Арсению хочется кричать и плакать в подушку, а затем её же побить хорошенько, и от обиды, и от того, как невыносимо сильно забилось сердце от такого простого жеста. У него лицо горит, тело морозит и сотрясает мелкой дрожью, а внутри всё сжалось, не оставляя даже возможности дышать нормально. Ну и какого ж хрена, Шастун?