Тридцать три несчастья

Шастун снова нервно теребит свои многочисленные кольца, часто кусает губы и притопывает ногой, сидя в машине, ход которой неизбежно приближает его к сцене, где ему придётся выступать уже через несколько часов. Только вот ещё полтора месяца назад он, так же сильно волнуясь, ехал в неопределённость, сам не зная, к чему это в итоге приведёт. А привело это к тому, что этим пятничным вечером они вчетвером будут импровизировать перед немаленькой кучкой настоящих зрителей. И, хоть подобные выступления Антону не в новинку, под ложечкой у него сосёт как в первый раз. Остаётся только надеяться, что ребята помогут развеять обстановку и немного расслабиться, потому что шутить в таком состоянии представляется затруднительным. Арсений с Серёжей, Стас и Димка наверняка уже должны быть там — Шаст сегодня единственный, кто добирается до места назначения на такси с работы. А ещё сегодня Арс, вроде как, должен был узнать результаты своего прослушивания. Волноваться за свой же перфоманс кажется глупым и несолидным, а вот переживать за кого-то другого — звучит гораздо благородней, так что Антон хватается за эту мысль как утопающий за прутик, и фокусирует все свои усилия на том, чтобы не забыть узнать, как там что. Поблагодарив таксиста на выходе из машины и зацепившись ручкой рюкзака со сменной одеждой о ручку двери на входе в гримёрку, Антон бодро залетает в комнату, где уже сидят Арсений с Позом. — А где Серёга? И Стас? — поздоровавшись с обоими, интересуется Шаст. — Стас на сцене, проверяет звук, а этот гусь поехал домой за сменной обувью, — отвечает Дима. Он, по ощущениям, не волнуется совершенно — ведёт себя абсолютно так же, как на любой их техничке. Чего, видимо, не скажешь о Матвиенко. — Приятно осознавать, что я не один тут переволновался, — ухмыляется Шастун и поворачивается на Арсения, который просто сидит в телефоне и тихонько пританцовывает под музыку, играющую на фоне. Выглядит умиротворённо, но по нему вообще обычно сложно понять, как он чувствует себя на самом деле. — А ты чё? — Арс заинтересованно поднимает голову на этот оклик и смотрит из-под линз. — Насчёт роли не звонили? — Не звонили, — Арсений делает драматичную паузу, — но написали. — И? — Ну что «и», взяли меня, конечно, — он поправляет очки, изо всех сил пытаясь выглядеть невозмутимо, и даже не улыбается, но его, как всегда, выдают ямочки на щеках и поджатые губы. — Ну так, — расплывается в улыбке Антон и раскрывает руки для объятий — поздравляю! Арсений послушно поднимается со стула и позволяет на секунду сжать себя настолько крепко, что с переносицы съезжают очки. Заметив это, Шастун ржёт и, оставляя правую руку свободно висеть на его плечах, левой берётся за дужку. — Господин, ваши окуляры, — проговаривает он каждую «о», водружая их обратно на чужую переносицу. — Благодарю, — кивает Арсений, стараясь не поворачивать голову, чтобы случайно не столкнуться носами. — А ты в курсе? — Антон поворачивается к Диме, так спокойно и просидевшему на своём стуле весь этот спектакль. — Не, ну после всего этого я бы по-любому был в курсе, — отвечает он, — но этот мне сразу всё рассказал. Шастун поднимает брови и вопросительно смотрит на соседа под боком, но тот лишь пожимает плечами: — Просто… хотел сделать сюрприз.

***

Во время проверки микрофонов Арсений бодро скачет по сцене, Дима всё так же спокойно меряет её шагами, а уже успевший вернуться со сменкой Серёжа тоже, кажется, не нервничает: он занят подкидываниями своей бутылки в воздух. Хотя, может быть, в этих отвлечённых действиях и кроется секрет их внешней невозмутимости — волнение просто сублимируется в бесполезные процессы, которые переключают всё внимание мозга на себя. Антон так не может. Сколько бы он ни вышагивал по сцене, не проговаривал из раза в раз скороговорки, не курил и не слушал музыку — мерзкое чувство тревоги не отступает. Арс, заметив это, честно пытается его подбодрить, разбирая каждый из его возможных страхов и доказывая, что ни один из них не имеет совершенно никакого логического обоснования, Серёжа приобнимает за плечи, Стас заставляет попрыгать и говорит собраться в кучу, а Поз предлагает колбаску. Тревожность не уходит полностью, но Шастун берёт себя в руки и немного смелеет. Однако, когда он слышит, как Стас называет его имя и выбегает на сцену под звук аплодисментов, его, наконец, отпускает, а сердце бьётся быстрее уже по более приятным причинам. Воздух искрится, глаза горят, импровизации удаются, парочка из зала без проблем выходит на сцену и предлагает им по-настоящему интересную историю, а когда восторженные зрители шумно аплодируют ребятам, провожая их за кулисы, кожа покрывается мурашками. Антон невероятно много смеётся, так же много смешит, и даже не замечает, как пролетели эти два часа.

***

— …Будет повод облить меня водой, а потом устроить фотосессию. — Да иди ты, — Шастун счастливо смеётся над очередной за этот вечер шуткой Арсения, пытаясь открыть дверь в их квартиру. Время уже перевалило за полночь, а ключи упорно не хотели вставляться в разъем, видимо, чувствуя лёгкое опьянение своих хозяев. После успешного дебюта, Арсений познакомил ребят с Катей Варнавой, которая сидела в зрительном зале и с которой ему теперь играть главную роль в спектакле. Катя Антону нравится, и искренне хвалит концерт, после чего присоединяется к ним в клубе, куда все вшестером поехали отмечать такое событие. К счастливому опьянению, которое всегда сопровождает вечера после успешных выступлений, вскоре прибавляется вполне реальное — алкогольное. Никто, конечно, не стал напиваться до состояния тошноты, но голова кружилась, а ещё хотелось много хихикать и творить безобидные глупости. У Арса с Варнавой в какой-то момент даже получилось вытащить всех остальных на танцпол. Антон-то танцевал, но рядом с пластичным Арсением и раскованной Катей чувствовал себя полной деревяшкой. Однако красивым зрелищем насладился сполна. В итоге Серёжа, который даже не пил, поехал отмечать дальше с каким-то своим другом, поэтому до дома добирались одни. Оба, наконец, вваливаются в собственную квартиру. Арсений нажимает на переключатель, однако свет, почему-то, не загорается. Переглянувшись в темноте, оба идут проверять другие комнаты: электричества нет. — Заебись, — заключает Антон. — Подожди, там на полке в прихожей, по-моему, должна быть бумажка с номером электрика, ща я достану. Он, кряхтя, пытается дотянуться до задней части пыльной полки над вешалками для курток, но, даже с его ростом, не получается — бумажку от Шастуновских пальцев отделяет баночка с гвоздями, которую он своими стараниями только задвинул ещё дальше. Антон приходит к выводу, что без табуретки не обойтись. Арсений наблюдает, как его сосед, пару раз споткнувшись по дороге, ковыляет до места назначения со стулом в руках, а затем неловко вскарабкивается на него. Сохранять спокойствие получается ровно до того момента, как Шастун чуть не роняет эту баночку, только взяв её в руки, и, так и не нашарив бумажку, встаёт на носочки, всё также держа опасный предмет на весу. — Положи, нахрен, на место гвозди! — не выдерживает Арсений, и Антон слушается, после чего слезает с табуретки и ставит её на место. — Номера там что-то не было, походу. — Да сдался нам этот электрик? Наверняка уже кто-нибудь да догадался вызвать. Шаст ищет по карманам телефон, чтобы включить фонарик, но останавливается, услышав Арсеньевское «Подожди-подожди», и вопросительно вскинув брови. А, ну да, тот же этого даже не увидит. — Давай не будем телефонами пользоваться? Темно — значит темно, зачем нарушать баланс? — с какой-то надеждой в голосе спрашивает Арс. Антон прыскает с такой интересной логики, но соглашается. Гостиная совсем немного освещена холодным лунным светом, но Арсений, почему-то, не проходит ближе к окну, а лишь берёт пару подушек с дивана, закрывает дверь в прихожую и садится на пол, оперевшись на неё спиной. Жестом приглашает Шастуна присоединиться и тот послушно усаживается на свободную подушку рядом. Атмосфера странноватая, но… в хорошем смысле. Вокруг ни звука: холодильник не шумит, а батареи, по которым пустили горячую воду, щёлкать уже перестали, что навевает какое-то необычное умиротворение. Они просто сидят на полу у входа в собственную гостиную, улыбаясь, как два пьяных дурака, и смотрят на окно напротив. Ну, справедливости ради, они и в самом деле дураки, и даже правда пьяные. — А вот если кто-то в окно сейчас заглянет? — тихо спрашивает Шастун и смотрит на мужчину рядом. — Я обосрусь, — спокойно отвечает тот. Смеются. Переглядываются. Снова смотрят на окно. Антон отодвигается подальше и укладывает голову Арсению на колени. Удобненько. Арс, пользуясь тем, что Шастун не видит, разглядывает его с такого непривычного ракурса, нежно улыбаясь, а потом поддаётся порыву и запускает руку в светлые волосы, начиная тихонько перебирать мягкие волны. — А зачем ты волосы выпрямляешь? — спрашивает всё таким же приглушённым голосом. — Да не знаю, как-то начал давно уже так укладывать и привык. А что? — Шастун слегка поворачивает голову. — Да ничего, — вздыхает Арс. — Кудри красиво, — делает голос ещё тише. Но эти чебурашьи уши всё слышат. И Арсений прекрасно это понимает, продолжая робко поглаживать шелковистые локоны. Антону хочется мурлыкать, и от физически приятных ощущений, и от общей обстановки, и от всего, что сегодня произошло. Чувствуя особенно сильный прилив счастья, он тоже поддаётся порыву и нащупывает чужую руку, лежащую на полу неподалёку от его головы. — …Это твоя? — на всякий случай уточняет он. — А у тебя руки онемели настолько, что не чувствуют, твои они или нет? — мягко смеётся Арсений, но руку не убирает. Шаст сначала просто касается подушечками тыльной стороны чужой ладони, но через пару секунд решается и накрывает её полностью, чувствуя, как рука несмело переворачивается ладонью вверх. Антон принимает приглашение и переплетает пальцы, надеясь лишь, что Арс не брезгует — ручки у него всё так же потеют. — Брата-ан, ты чего, испугался? — сочувственно тянет тот. — Да иди ты. Оба тихо смеются себе под нос и Шастун робко поглаживает подушечкой большого пальца выпирающую костяшку чужого указательного. Свет включается резко, руша всю магию момента, и Арсений вздрагивает, выдёргивая свою руку. Он бодро встаёт с пола, как только Антон, с нескрываемым сожалением, поднимает свою голову. — Ну, вот теперь я спать, — прощается с улыбкой. — Спокойной ночи? — Спокойной… — выдыхает Шаст, думая, что этот странный диалог вызывает у него острое чувство дежавю. Арсений действительно сбегает в свою комнату, оставляя несколько потерянного Шастуна сидеть на пороге гостиной. Антон с тихим стоном откидывает голову назад, ударяясь затылком о дверь. «Ну и нахера я это сделал?»

***

Антон чувствует себя ёбаным подростком. Даже, скорее, не «ёбаным», а «ебанутым». «А лучше б выебанным,» — услужливо подсказывает ему внутренний голос. После «инцидента» с выключенным светом, Шастун сидит на своей кровати и смотрит в потолок. Уснуть не выходит, и он пытается убедить себя, что виноватым ему себя чувствовать не за что — ну подержались в темноте за ручки, ну что такого, девочки же так делают и это ничего не значит. По пьяни можно было и потрахаться, а это — так, невинные шалости. Как следствие, возникает вопрос: с каких пор он вообще стал думать о своём соседе в таком ключе? С каких пор слова «Арсений» и «потрахаться» в его голове так гармонично умещаются рядом? Мысли сами утекают в совершенно другое русло. Интересно, каково было бы заниматься сексом с другим мужчиной? Нет, не так: каково было бы заниматься сексом с Арсением? Воображение подкидывает вполне себе конкретные изображения. И, почему-то, ни одно из них не вызывает отвращения — скорее наоборот… Он представляет, как выцеловывал бы каждую родинку на лице и шее, как медленно спускался бы всё ниже, чередуя мокрые поцелуи с укусами, и вырывая тихие низкие стоны. Касался бы губами везде, где только можно, очерчивая подтянутый пресс и шрам у подвздошной косточки… Антон коротко облизывает губы, поглаживая уже напрягшийся член через трикотаж пижамных штанов. Арсений в его голове дышит рвано и тихо поскуливает, когда Шаст сжимает его упругие бёдра и проводит языком по чужому, прикрытому лишь тонким слоем ткани, стояку. Рот реального Шастуна быстро наполняется слюной и он, наконец, берёт собственный член в руку и прерывисто выдыхает, медленно проводя рукой по всей длине. Ненастоящий Арсений тоже выдыхает, когда Антон вбирает в рот головку и, помогая рукой, начинает водить головой вперёд-назад, то вбирая глубже, то оставляя внутри лишь пару сантиметров. Он не раз смотрел порно, знает, что так делают, но ощущения ему не знакомы, и во рту, для полноты картины, явно чего-то не хватает. Пока Арс в его фантазиях порнушно водит членом по его языку и губам, а затем даёт облизать его по всей длине и взять поглубже, Антон проделывает то же самое с собственными пальцами, поднося ко рту сразу два и параллельно ускоряя движения рукой. Он проводит языком по межпальцевым промежуткам, проходясь по среднему и указательному снизу вверх, и засовывает верхние фаланги в рот, принимаясь посасывать. Чем ближе разрядка, тем глубже Шаст вбирает их в себя, активно обводя по кругу языком, и, наконец, кончает, на секунду прикусив костяшки. Антон тянется за салфетками, которые нужны теперь не только, чтобы избавиться от капель спермы, но и чтобы вытереть обслюнявленные пальцы, под кровать, и устало падает на спину, всё ещё пытаясь восстановить дыхание. Чувство вины, что характерно, не уходит, а лишь усиливается. В голове эхом отдаётся Арсово сочувственное «Брата-ан», прибавляя к вине ещё и ощущение полной безысходности. «Ну пиздец, конечно, приплыли…»

***

На субботней репетиции в театре сосредоточиться никак не получается: Арсений забывает выученные наизусть реплики и часто уходит в свои мысли. Успокаивает только то, что эта репетиция — первая, и подтормаживают на ней абсолютно все, даже Варнава, на фоне чего Арсову отстранённость видно не так сильно. К окончанию сбора Арсений приходит к выводу, что им с соседом срочно нужно поговорить. Если сначала он думал, что Антон — просто тактильный молодой человек и наверняка общается так со всеми своими друзьями, а напряжение и химия между ними существует только в голове Арсения, то после вчерашнего он понимает: их тянет друг к другу. И он явно не единственный, кто это чувствует. Оба взрослые сознательные люди, так, может быть, пора уже перестать бегать? Арсений, конечно, боится, но по пути домой задвигает все свои страхи на задворки собственного сознания. Ведь какие есть варианты развития событий? Первый: Антон пошлёт его куда подальше и съедет — да, мягко говоря, неприятно, но Арсу всё же хочется надеяться, что такое очень маловероятно. И второй возможный сценарий: они всё разумно обсудят и, может быть, решат… попробовать? При любом раскладе, Арсений получает хоть какую-то определённость, а это уже намного лучше, чем то, что есть сейчас. Уже поздно: репетиция затянулась с девяти вечера аж до полуночи, так что Арс приезжает домой лишь к часу ночи. Снимает верхнюю одежду, много кусает губы и в нерешительности замирает у приоткрытой двери в чужую комнату. А что, если он уже спит?.. Хотя нет, по выходным Шастун обычно позволяет себе бодрствовать допоздна: наверняка и сейчас залипает в телефоне. Что ж, придётся его отвлечь. Арсений выдыхает, решаясь, и, чисто символически постучав костяшками по двери, приоткрывает её. Антон всё-таки спит. А рядом спит кто-то ещё. «Понял». Арс горько ухмыляется, прикрывает дверь и уходит ночевать к Серёже. Он пока не чувствует ничего, но смутно понимает, что находиться здесь сегодня не сможет.

***

Шастун просыпается с жутким похмельем. Голова раскалывается, но помнит он вчерашний вечер просто прекрасно, поэтому совершенно не удивляется, увидев в своей постели спящую Иру. Только материт сам себя в своей же голове и понимает, что его сейчас стошнит, поэтому вскакивает и бежит в туалет — не хватало ещё и заблевать бедную девушку с утра пораньше. Только мысль, что Арс его убьёт, если он не успеет вовремя добежать до унитаза, удерживает содержимое желудка Антона внутри, пока он, собственно не добирается до нужного места. Очень романтично, просто невероятно. Получается, что Шаст пьёт уже второй вечер подряд: попахивает алкоголизмом. «Жизнь с Арсень Сергеичем и не до такого доведёт», — с грустной ухмылкой заключает он. Физическая тошнота медленно отступает, но Антону всё ещё тошно: от самого себя; от девушки, которую он, зачем-то, привёл домой; от того, что позволил себе вчера напиться до такого свинского состояния… А они хоть предохранялись вчера?.. Ну да, он точно помнит, как надевал презерватив, а вот дальше уже всё плывёт, но секс точно был. Защищённый, и на том спасибо. Шастун умывается холодной водой и, насколько это возможно, приводит себя в порядок. Арсения в квартире не обнаруживается и Антон смотрит на часы: почти десять утра. Ушёл на пробежку? Поздновато как-то. Может быть, у них сегодня с утра репетиция? Он ведь не говорил, в какое время и какие дни они там начинают и заканчивают, так что это вполне вероятно. Готовит яичницу. Будит Иру и вежливо предлагает ей позавтракать. Ощущает себя крайне неловко, но девушка, вроде бы, чувствует себя нормально, и хотя бы это немного успокаивает. Перед уходом она быстро целует его в щёку. Шаст закрывает за Кузнецовой дверь и смотрит на часы: с пробежки сосед бы уже точно вернулся — значит правда репетиция. Антон пьёт цитрамон и, на всякий случай, активированный уголь, моет посуду, прибирается в собственной комнате и всё же пишет Арсению в личку, спрашивая, где он. Тот не отвечает до самого вечера. Целый день Шастун пытается узнать, где этот козёл шляется; спрашивает и у Димки, который отвечает, что логичней была бы обратная ситуация, и пытается дозвониться до Серёжи, но тот не берёт трубку и не открывает дверь квартиры, и пишет Варнаве, с которой успел обменяться номерами, но она утверждает, что сегодня репетиций не планируется — и так вчера слишком поздно закончили. Шаст нервничает ужасно и много курит. Надеется, конечно, что этот придурок с Матвиенко, раз уж оба не берут трубки, и прекрасно понимает, что злиться глупо — Попов взрослый человек, который уж точно не обязан отчитываться ни перед кем за каждое своё движение. И уж точно не обязан отчитываться перед Антоном, который ему, считай, никто. Никто, постоянно липнущий и не к месту пытающийся залезть в душу. Блять. Арсений вваливается в квартиру только под утро, и не сам — его практически заносит Серёжа. Шастун сердится, но сердце куда-то резко проваливается, как только он видит в хлам бухущего соседа, который еле на ногах стоит. Он здоровается с Матвиенко, забирает у него эту тушу, и отводит Арса в его комнату, закинув его руку себе на плечо и придерживая за талию. Серый семенит рядышком и они, общими усилиями, укладывают бессвязно стонущего что-то мужчину на постель. Антон, матерясь, снимает с него ботинки, а Серёжа верхнюю одежду. — Тазик принесёшь? Этот и блевануть скоро может, хуй его знает, сколько оно выпило. Шастун активно кивает и выходит из комнаты, вскоре возвращаясь с красным тазом в руках, и ставит его у изголовья кровати. Матвиенко, тем временем, уже развернул Арсения набок, и теперь сидел рядом, ласково поглаживая его по плечу. Тот, кажется, засыпал. — И какого хуя? — шёпотом спрашивает Антон. — Да мне-то откуда знать, это я у тебя хотел спросить, — чуть более агрессивным шёпотом отвечает Серёжа. — Этот завалился ко мне ночью, сказал только, что типа не хочет сейчас мешать. Я нихера не понял, но, естественно, пустил человека. Днём мне надо было по делам ехать и я его оставил одного, а вечером его дома уже не было. Ну, я подумал он вернулся к себе просто, и даже проверять не стал. Под утро, блять, это чудовище мне звонит и пьянющим голосом просит забрать из какой-то жопы. Вот я забрал и привёз обратно. — Пиздец какой-то, — вздыхает Шастун. — Реально пиздец. Шаст, я хуй знает, что там случилось у вас, или у него, но я его в таком состоянии только один раз видел. И вот тогда ему реально хуёво было, прям опасян, — Серёжа строго смотрит на парня снизу вверх. — Ты хоть в курсе, чё такое? — Понятия не имею, — Антон врёт, устало потирая лицо руками. — Но я попытаюсь узнать. Шаст провожает соседа, искренне благодарит его и обнимает на прощанье. Сейчас ему кажется, что Серёня — святой человек, не меньше. С таких впору иконы писать. Конечно же, он догадывался о возможной причине этого срыва, но сказать о ней точно не мог. В этом сложно было признаться даже самому себе, не говоря уже о людях, хоть и очень хороших, которые совсем не в курсе ситуации. Он проводит остаток ночи на диване, приглядывая за спящим соседом через открытую дверь, и наивно надеется, что его догадки ошибочны, и причина плачевного состояния Арсения кроется не в нём самом.